Шрамы и брутальность

Эдвард уверен, что Стид намеренно уклоняется от его рук, поэтому с силой хватает Боннета за щеку. И, судя по сдавленному (похожему на опасное змеиное) шипению со стороны со-капитана, Тич случайно потянул за золотистые локоны. Честно. Случайно. И не из-за того, что Эд уже минут двадцать пытается развязать гребаный узел на перебинтованной голове Стида. В любом случае, Эдвард знает, что отныне не подпустит Люциуса к перевязкам. Если Люциус вообще выживет после следующего купания за бортом. А Эдвард знает, что оно будет. — Стид, детка, просто прекрати, блять, дергаться, — бормочет Эд себе под нос, стараясь игнорировать уничтожающий взгляд. Стид что-то неразборчиво мычит в ответ. Стид правда пытается усидеть на месте, но тревога вынуждает его сердце подпрыгивать каждый раз, когда Эд притрагивается к повязкам на его лице. Вместе за сердцем дергается и Боннет. Его глаз, (единственный видный из-под многочисленных слоев бинта), следит за лицом Эдварда в паре миллиметров от него: как он хмурится, и смуглая кожа на лбу разрезается морщинами, кривит пересохшими пухлыми губами, когда что-то не получается. Это почти терапия. Если бы Стид не знал о терпении этого человека. Тич громко цокает, когда его палец снова соскальзывает с тканевого бугорка. Пират, подняв глаза к потолку, шумно вздыхает, чтобы навязчивая идея взяться за саблю (и бережно расхерачить ткани на замечательной макушке Боннета) отпала сама собой. Долбанные испанцы. Долбанные… Испанцы. — Может позвать Джима, чтобы… — Нам не нужен хренов Джим, чтобы я просто взял и развязал хренов узел, — раздраженно отсекает Тич, принимаясь за узел. Подняв глаза, Эд ловит напряженный взгляд Стида и виновато смотрит в ответ, сдавшись, — Хей, я знаю, что делаю, ладно? У меня есть опыт в перевязках. И развязках тоже. Ты и сам видел все мои шрамы, Боннет. Стид неловко улыбается. Однако смятение в его глазах (ладно, пока что в одном, но под повязкой у него определенно есть второй) видно слишком отчетливо. И Тич замечает. Эдвард хмурится задумчиво, а затем тревожные мысли атакуют сами собой: Стид, что, не доверяет ему? Серьезно? После того, как выжил после расставания с Черной Бородой, а потом и вовсе выбил прощение? Он кладет ладонь на щетинистую скулу Боннета, не задетую бинтами, и вглядывается в его лицо со всей серьезностью. — Почему ты так беспокоишься? — Тич сначала подозрительно щурится, но потом улыбается, по-доброму и открыто, — Я не могу затянуть бинт еще сильнее, чтобы у тебя отлетела голова или что-то типа такого. Стид открывает глаз шире и смотрит загнанно. — Я не беспокоюсь, — нервная усмешка лишь выдает его с потрохами, — С чего ты взял? — Ты ведешь себя так, словно тебе в спину дышат… Испанцы, — снова они, черт, — Целая рота. Будто бы тычут клинками в зад. — Ну, по сути, так и было пару недель назад, так что… — Стид. Боннет, как мог, пытается не попадаться на взгляд, заглядывающий в душу. Но эти глаза пленяли и требовали четких ответов на заданный вопрос, мягко и ненавязчиво. Тем более, теплая, грубая рука, заполненная шрамами и татуировками все еще обнимает его лицо, удерживая, не дает отвернуться. Стид сдается. — Ладно! — Боннет хнычет почти обиженно и стыдливо опускает взгляд, теребя кончик одеяла в ладонях, — Я… Я боюсь видеть что под ней. Повисла тишина. Такая удушливая для Боннета и такая странная для Эда. — Под чем? — Эдвард непонимающе пялится. Он очень вовремя вспоминает, что на его поясе есть нож, которым, теоретически, можно аккуратно порвать повязку. Настолько аккуратно, что Стид не заметит. — Под повязкой. — Ну, очевидно, там будет твой глаз, милый. — Я знаю! Просто… Что, если там будет месиво? Или мое зрение ухудшится? Или мой зрачок будет бесцветным, и я не смогу видеть? Вдруг я ослеп на один глаз! — Стид, любовь моя, Таракан подтвердил, что твой глаз цел. Я тоже так думаю. Тем более, мы проводили тесты, ты знаешь. — Но что, если… Да, Боннет правда не замечает, как бинты падают к его рукам за один взмах ножом на его затылке. Кроме того — то, как Эдвард ловко достал нож, он тоже не увидел. Странно, однако, встречаться с Черной Бородой и не замечать такого. Это кажется Эду милым, но он никогда в этом не признается. Повязка клочками висит на плечах Стида, и Боннет запоздало выдает испуганный звук: не то полустон, не то вздох, не то писк. Боннет часто моргает, пытаясь привыкнуть к свету. — Эдвард! — у него не хватает достаточно слов, поэтому Стид ошарашенно смотрит на Тича округлившимся глазами. Эдвард выглядит довольным собой. — Важен эффект неожиданности, приятель, — его губы изгибаются в ехидной усмешке, — Дать тебе зеркало? — Нет! — вскрикивает Стид громче, чем планировал. От этого он смущается еще сильнее. Эд тяжело вздыхает. Тич не осуждает, нет, конечно нет. Он расслабленно склоняет голову к плечу, упираясь о вытянутую вбок руку. Ладонь забирается под одеяло, и тепло опаляет голую кожу. — Так, что, завесим все отражающие поверхности на корабле? — уголки его губ непроизвольно дергаются вверх, — Будет сложновато. — Разумеется нет, — если бы Стид не был хорошо воспитан, он бы закатил глаза. Но вместо этого незамысловато взмахивает рукой, бормоча что-то под нос. — Я просто… — и Стид с опаской тянется к своему лицу. Когда он щупает кончиками пальцев грубый рубец под глазом, продолжающийся аж до середины щеки, то лицо Боннет бледнеет. Он судорожно исследует то же место на наличие чего-то еще и находит, что шрам идет через бровь и заканчивается на половине лба. — О Боже, — хрипло выдает он. Шок проходит быстро, (кроме паники) и Боннет порывисто оборачивается к Эду. — И как это выглядит? Эдвард щурится. Он вертит головой, словно осматривая с разных ракурсов, и хмыкает совершенно спокойно: — Сексуально? — Эдвард! — Стид выглядит взвинчено, и Эд ненароком думает, что его вот-вот задушат подушкой просто потому, что попался под руку, — Скажи правду! — Говорю. Это выглядит горячо. — Это не может выглядеть горячо. — Посмотри и узнаешь. — Я же чувствую, что он уродлив! Боннет срывается на крик. Еще чуть-чуть, и начнет рвать на себе волосы. Тич выпрямляется и переплетает их пальцы (мало ли что). — Шрамы придают брутальности. Теперь ты самый крутой на корабле, — Эдвард поочередно целует каждую костяшку на мягкой руке Стида, проходясь по каждому миллиметру кожи. Стид недоверчиво косится на пирата. — Не получится. Все видели, как я убил того испанца, — с его губ слетает разочарованный, угрюмый вздох. Кажется, отвлекся. — И это было горячо, — руки Эда незаметно ползут к бедрам Боннета. Вцепившись в мягкие бока, он подтягивает к себе Стида, невозмутимо продолжая вести беседу, — Серьезно. Ты молодец. — Я поставил ему подножку. А его меч отлетел в меня. Не очень горячо, — хмыкает Боннет, когда Эд подбирается к его шеи. Стид наклоняет голову в сторону, дав больше пространства. — Нет, правда. Отсосал бы прямо там, но сам понимаешь, твое ранение, больничный, — говорит Эдвард, отвлекаясь от поцелуев. Потом, как ни в чем не бывало, продолжил зацеловывать шею Стида, который, в общем-то, не возражал. Стид только шумно и недоверчиво фыркает. Хотя не может скрыть довольной улыбки от слов Черной Бороды. Он забывает о шраме до конца дня. На утро, вероятно, он удивит команду. Но это проблемы завтра.