Одна сторона

«Ад — это жизнь без тебя» Элис Купер

Глава 1 Запах жженого сахара прямо с порога ударил в нос. Тревога стиснула горло. Не снимая ботинок и дождевика, Дарниза поспешила по темному коридору к узкой полоске света, которая падала из приоткрытой двери гостиной. Сердце гулко колотилось. Девушка толкнула дверь. Липкая вонь заполнила все вокруг, желудок сжался. А потом страх отпустил. Колден, живой и здоровый, повернулся к ней, на бледном чуть удлиненном лице появилось виноватое выражение. Перед началом ритуала он как обычно переоделся в «счастливую» желтую рубашку и старые штаны. Свой выбор он, шутя, объяснял верой в закон подлости, мол, я так мечтаю избавиться от этой одежды, что с ней никогда ничего не случится, значит, я тоже останусь целым. Муж едва заметно улыбнулся, проводя разведку. Дарниза нахмурилась, прекрасно понимая, что похожа на жену с карикатуры, скалка в руке стала бы последним штрихом. — Что случилось? — она посмотрела в карие глаза, в которых всегда было столько тепла. Особенно для нее. Она никогда не могла всерьез на него сердиться. Мерзкий запах жженого сахара забил рот, она сглотнула вязкую слюну. С резким хлопком распахнулись оконные створки. В комнату ворвался свежий воздух. Дарниза вздрогнула и все-таки рассердилась. Неужели он не помнит, какие хлипкие ставни в их доме?! — Прости, — Колден запустил руку в густые каштановые волосы. — Вместе с фортунатой материализовалось слишком много рисков. Один из них сработал и объект из круга переместился в гостиную. — На мой любимый ковер, — Дарниза горько усмехнулась и обошла диван, встав рядом с мужем. Ее макушка едва доставала ему до плеча. Дурная папашина кровь слепила маленькую худую смугляшку с острыми чертами лица. В школе ее дразнили вороной, говорили — у нее такая рожа, будто она хочет клюнуть. Нос у нее был небольшой, совсем не похожий на клюв, а вот в круглых глазах проглядывал намек на сходство с птицей. Однажды Дарниза попробовала перекраситься из брюнетки в блондинку, но вышло только хуже. Глаза по контрасту со светлыми волосами выглядели мрачными черными дырами. — Я знаю кое-кого, кто может воссоздать любой предмет, — сказал Колден. — Тут от образца мало что осталось. Некоторое время они смотрели на серую тушу, громоздившуюся на ковре, когда-то голубом с геометрическими узорами, а теперь буром от крови чужака. Морда твари представляла собой одну огромную пасть, будто бородой обрамленную тонкими щупальцами. Они конвульсивно дергались. Тело выжимало из себя остатки жизни. К горлу подкатила тошнота. Дарниза задержала дыхание: несмотря на открытое окно, запах не становился слабее. Как и ее раздражение. «Мой ковер, чтоб оно все провалилось. Мой чудесный ковер». Нужно было браться за уборку, причем поскорее, пока бурая жижа не угробила паркет, диван или новые кресла. Кресла Дарниза выбирала очень долго, наконец остановилась на современном дизайне: простые четкие линии, удобная наклонная спинка, деревянные поручни, ножки «врастопырку». Отдавать невезухе еще и любимую мебель она не собиралась. Пусть подавится ковром. — Сожжем ее на заднем дворе? — спросила она. — Я все приберу. — Вдвоем будет быстрее, — Дарниза расстегнула сиреневый дождевик. — Я только переоденусь. Колден улыбнулся. «Мир?» — спрашивали его глаза. Жена улыбнулась в ответ, как бы говоря: «Мы и не ссорились», и нежно убрала волосы с его лба. — Поосторожнее с чарами. Без ковра я как-нибудь проживу, а без тебя — нет. * * * Утром Дарниза сидела на кухне, кутаясь в толстую шерстяную шаль. Перед ней стояла чашка с кофе, еще слишком горячая, ладони не погреешь. Обычно на завтрак девушка жарила гренки, предварительно размачивая их в молоке и посыпая сахаром. Сегодня одна мысль о сахаре отшибала аппетит. В памяти возникал образ серой туши, из которой сочилась жижа цвета карамели. С фортунатой они управились быстро, Колден умел перемещать предметы силой мысли. Диван и кресла передвинулись к стене. Ковер пока отправился в сарай. В горле набух ком, подозрительно похожий на рыдания. Она знала, что привязываться к вещам — глупо, так же как трястись над ними, хвастаться, или, наоборот, страдать из-за них. Университетские друзья Колдена называли это мещанством, а мещанство, по их мнению, было хуже пьянства. Вот только Дарниза не принадлежала к их богемной компании. Она не родилась с серебряной ложкой во рту, не росла в окружении книг, картин и антиквариата, не училась в частной школе. Ее детство не походило на красивую картинку, но она собиралась сделать картинку из своей взрослой жизни. И да, богемышам Колдена было не понять страданий по испорченному ковру. Дарниза скрывала ненависть к полунищенскому существованию. Ей не хотелось подталкивать мужа к опасным затеям. Фортунату Колден вызвал не ради развлечения, а потому что тварь впитывала в себя везение. Их таких было много на любую нужду. Невидимки сновали по миру и крали боль, страх, счастье, скорбь, радость… После того как воришку удавалось вытащить в материальный мир, ловец мог подоить его. Дарниза не знала, как обстояли дела с горем, радостью или страхом, но удача выглядела, как молоко. Окунешь в нее руки — и деньги начинали к ним липнуть: выигрышный лотерейный билет, непыльная подработка, забытый бумажник или потерянное золотое украшение. Впрочем, находки Колден возвращал владельцам, получая небольшое вознаграждение. Беда была в том, что фортунатов сопровождали мелкие существа, воплощавшие в себе риски. Их необходимо было нейтрализовать, иначе случались разные неприятности. Раньше Колден не допускал ошибок в ритуалах, но в последнюю неделю он сильно уставал. Волновался, справится ли с семинарами. В университете начался учебный год, а с ним и всякие интриги и склоки вокруг расписания и учебной нагрузки. Вдобавок подходил срок выпуска Хельсимиского сборника. Колден отвечал за проверку теоретических выкладок. Он уверял, что проблем нет, просто работы много, но ей все равно было неспокойно. Хотя она не сомневалась: преподавание — это его, как и ворожба. Услышав топот шагов по лестнице, Дарниза схватилась за кружку, сделала глоток. Кофе успел остыть, она не заметила, как пролетело время, будто заснула с открытыми глазами. Колден, зевая, переступил порог кухни, посмотрел на жену: — Вечером наворожу немного тепла. Он уже был одет на выход: серые брюки, белая рубашка, галстук, пестрая вязаная жилетка (вечная боль Дарнизы). Ему хватало, чтобы не мерзнуть. — Все нормально, — быстрыми глотками допивая кофе, она скинула шаль на спинку стула. — Да конечно, — Колден со значением посмотрел на пушистый свитер. А потом наклонился и коснулся губами ее волос. Они напоминали темную воду: гладкие, блестящие… весомые, и как вода они проскальзывали сквозь любые заколки и шпильки, поэтому Дарниза носила их распущенными. В старину это считали одним из признаков нежити. Так ее тоже обзывали. Она сунула неоткрытую пачку печенья в хлебницу. — Ты хоть немного поспала? — Немного. Кофе из кофеварки перекочевало в термос. Грязный пластиковый кувшин — в мойку, облезлую и подпорченную ржавчиной. Дарниза огляделась в поисках пакета с сэндвичами. Колден был ей не помощник, он почти спал на ходу. — Что ищешь? — Пакет с сэндвичами. Она заглянула в хлебницу, проверила навесные шкафы, даже сунула нос в старый коричневый холодильник и тот, потревоженный, загудел громче. Наконец ее взгляд опустился на стул, пакет лежал там. — Не забудь термос и, наверно, надень куртку. Я слышала, сегодня будет сильный ветер. Их дом стоял в глуши, в тридцати километрах от города, никаких соседей вокруг, кричи — не кричи, никто не услышит. Зато и любопытные носы не дотянутся. Кроме расположения, имелось еще два «плюса»: «несчастливый» цвет — дом был сложен из красного кирпича, — и страшная история. Прошлый хозяин сбежал, а его жена повесилась в спальне. Такой дом был вполне по карману молодой паре, которой не на кого было рассчитывать кроме как на себя. Потихоньку они обустроились: прибрались, выкинули хлам, заменили, хотя еще не во всех комнатах, обои и мебель. Купили удачный симбиоз джипа и легковушки — болотно-зеленый «Джетро М-72». Приятный на вид, с покатым кузовом и округлым, приподнятым вверх, капотом, он годился и для шоссе, и для грунтовки, и для того, что было скорее направлением, чем дорогой. Колден навел чары, отваживающие незваных гостей, Дарниза развесила охранные амулеты. Вот только с красным цветом новоселы ничего поделать не могли, впрочем, при желании любой цвет можно обозвать приносящим несчастье. Дарниза выкатила машину из дощатой пристройки и вырулила на проселочную дорогу, размякшую после ночного дождя. Этот август не заслуживал иного описания кроме как «паршивый». Было ощущение, что где-то распахнули дверь в ноябрь и через нее в лето валом повалили незваные гости: сырость, серость, холод, туманы, морось и дожди. Ожидая, пока муж запрет ворота, Дарниза оправила клетчатую юбку, огладила дождевик. Покупая его в конце мая, она рассчитывала, что наденет обновку в середине сентября. Но духи погоды распорядились иначе. Дарниза протерла глаза: слишком легко она сегодня отвлекалась. Дорога помогала сосредоточиться. Колден же, наоборот, быстро задремал, тряска ему не мешала. Дарниза улыбнулась, чувствуя, что жизнь возвращается в уютную колею. Выбравшись на шоссе, она добавила газу. Мимо побежали поля, пустые или засаженные кукурузой да гречихой. Кое-где у обочины росли деревья и кусты, но настоящий лес был далеко — узкая зеленая лента, оторачивающая горизонт. Иногда мелькала паранормальщина. Здесь она держалась свободнее, чем в городах. На территории людей соседушки осторожничали, особенно всякая мелочь. Тем не менее, Дарниза давно приучила себя не вглядываться без причины: чем меньше пялишься, тем меньше шансов увидеть то, что видеть не следует. Но все было сложно. Иногда ее заставали врасплох самые обычные вещи. Однажды она взяла со столика массажную расческу подруги, повертеть со всех сторон, прикинуть, стоит ли покупать такую себе, а на подушечке копошились маленькие серые комочки и поедали свернувшиеся среди зубьев волосы. Беззвучно выругавшись, Дарниза положила расческу на место. Она и сейчас пользовалась только деревянными гребнями, не забывая регулярно их чистить и протирать соленой водой. Впереди показался зеленый туннель: старые дубы плотно сомкнули кроны над дорогой, так что даже в сильный дождь асфальт оставался сухим. Под деревьями было темно, Дарниза думала включить фары, и все же в последний момент поостереглась. Спину будто царапнуло холодом. Колден в полудреме пробормотал заговор — просьбу пропустить. Этот туннель принадлежал не только миру людей. Дарниза мягко нажала на педаль газа, едва удерживаясь от того, чтобы вдавить ее в пол. С иными местами нужно было вести себя как с бродячими псами, ни в коем случае не срываться на бег. Секунду-другую ей казалось, что просвет в конце туннеля не приближается — наоборот, отскакивает назад. Но машина все же вырвалась на волю и понеслась дальше. У железнодорожного переезда собрался хвост из пяти авто. Семафор пронзительно разрывался. Дарниза заглушила мотор и опустила стекло; поезда еще не было слышно. Колден открыл глаза, потянулся: — Стоим? — Да, застряли минут на десять. Зевнув, он достал из бардачка термос с кофе. — Слушай, насчет вечера… Я подумал, что тебе нет смысла ждать или идти со мной на лекцию. Бери машину, а я попрошу кого-нибудь меня подбросить или доберусь на электричке. Дарниза побарабанила пальцами по рулю, перебирая варианты: провести одинокий вечер дома, два часа самой развлекать себя в городе или дать шанс заезжему лектору. О чем он там, кстати, будет вещать? — Кто такой этот доктор… Гарфилд? Ты мне так и не рассказал. — Ганцфельд. Он лечит психические заболевания. — Колден зашуршал, разворачивая сэндвичи. — Но в последнее время он много рассуждает о магии. — Полез в ваш огород? — Вроде того, — муж торопливо откусил и сглотнул, толком не прожевав, будто его неделю не кормили. — Декан хочет, чтобы мы все там были. Еще мне звонил Уолли, предложил накатать небольшую статейку: идеи Ганцфельда глазами оккультиста… в общем, побаловать народ мистическим знанием без особой зауми. Нарастающий грохот возвестил о приближении поезда, взгляд потянуло к рельсам. — Значит, Ганцфельд не просто доктор, а знаменитость? Колден не успел ответить. В поле зрения ворвался грузовой состав. Для Дарнизы монотонный стук колес звучал успокаивающим напевом. По детской привычке она принялась считать вагоны, но сбилась и просто следила, как они проносятся мимо, отдыхая взглядом на грубых железных прямоугольниках, к которым не могло прицепиться ничего сверхъестественного. На какое-то время они заслонили серое небо, деревья, домики деревеньки, приткнувшейся сразу за переездом. Но вот мелькнул последний вагон, лязг и стук становились все тише, семафор еще какое-то время орал вслед поезду, потом тоже замолк. Зато ожили машины, заурчали двигателями, готовясь тронуться с места. Дарниза тоже зашевелилась, с неохотой отпуская наваждение. — А ведь мы можем устроиться на железную дорогу, — Колден улыбнулся, — будем жить в сторожке, обходить пути, проверять семафоры, смотреть на поезда… — Нет, это, пожалуй, слишком… хотя с тобой я бы попробовала, — она тихо рассмеялась и завела мотор. — Ну, так чем прославился Ганцфельд? Скандалом с незаконной ворожбой? — Не совсем, — лицо мужа помрачнело. — Газеты прозвали его «доктором одной операции». Он придумал новый метод лечения душевных болезней — трансорбитальную лоботомию, когда пациентам через глаз вводят тонкий нож и отсекают лобные доли от остального мозга. Дарнизу передернуло, ладони крепче стиснули руль. — Это работает? — Говорят, больные становятся спокойнее. Их можно держать дома в более человечных условиях, — Колден рассеянно глазел в окно, забыв про начатый завтрак. — Но не все операции заканчивались хорошо. Хотя у Ганцфельда проблем не было, в интервью он постоянно хвастает, что все его пациенты вернулись к полноценной жизни. — Правда? — Дарниза знала, если муж брался копать, то копал он глубоко. — В общем, да, но был один странный случай. Женщина думала, что во время операции ее мужа подменили и в его теле теперь кто-то другой. — Что было дальше? — Муж отправил ее к Ганцфельду. Доктор диагностировал тяжелую форму истерии, сделал лоботомию, зафиксировал полное выздоровление. Дарниза хмыкнула и сбросила скорость. Они подъезжали к городу. Самая короткая дорога вела через рабочий район. Одна сторона улицы здесь казалась отражением другой: однотипные коричневые здания мастерских, цехов и складов, железные двери, большие грязные окна, ржавые крыши, облезлые, осыпавшиеся от времени каменные заборы, выкрашенные желтым или коричневым… Грузовики, припаркованные на обочинах, мужчины, снующие туда-сюда с ящиками, прохожие в неброской практичной одежде… — И никакого расследования? — спросила Дарниза. — Нет, была проверка, но ничего не нашли. — А что Ганцфельд говорит о ворожбе? — Что все наши методы изучения сверхъестественного никуда не годятся. Согласно его теории, только лоботомия способна открыть истину. Она навсегда освободит человечество из плена заблуждений, домыслов, галлюцинаций. Люди будут видеть только то, что существует в реальности, и их слова будут надежны как железо. Пилиф говорил, что сначала Ганцфельд собирался назвать свою лекцию «Дар лоботомии». Пилиф Лот был деканом факультета оккультного знания, профессором прикладной чарологии, главой кафедры экспериментальной метафизики, научным руководителем Колдена и его покровителем. Дарниза задумалась над словами мужа, попыталась представить не просто доктора, а доктора-пророка, доктора, вообразившего себя спасителем, доктора, верящего в то, что он обладает силой исправлять людей к лучшему. А потом задалась вопросом, хотелось бы ей встретить такого персонажа наяву и два часа внимать его разглагольствованиям? Сзади раздался плаксивый гудок. Дарниза не заметила, что уже загорелся синий. Она бросила взгляд в зеркало заднего вида, впритык к ней стоял обшарпанный фургончик и будто лаял короткими раздраженными сигналами. — А гуделка не отвалится… — пробормотала она, сворачивая к зданию бывшей обувной фабрики. Его переделали под мелкие конторы: ремонт того, ремонт сего, в том числе часов. Последним и занималась Дарниза. — Пока ясно одно, — произнес Колден, когда она приткнула «Эммочку» между двумя другими машинами, — Ганцфельд хочет привлечь последователей и каждое его выступление — шоу, вот только после этих шоу к тебе будто грязь прилипает. По голосу мужа она почувствовала: тема его задела. Так вот что не дает ему покоя. — Посмотрим шоу вместе. Уверена, после лекции вся ваша банда отправится к «Книжнику», песочить доктора… — Критически анализировать его высказывания, — глаза Колдена улыбались. — В любом случае там вкусные десерты, и пока вы будете критически песочить Ганцфельда, я закажу себе проказника в мешке. — Я люблю тебя, — он поцеловал ее. — Я тоже. С неохотой отстранившись, Дарниза взяла с заднего сиденья сумку. Они вышли из машины, перед тем как сесть на место водителя Колден спросил: — Мне за тобой заехать? — Не мотайся, доберусь на автобусе. — Тогда до вечера. Она помахала ему рукой и побежала к стеклянным дверям. До начала рабочего дня оставалось всего пять минут. * * * Часовая мастерская занимала одну комнату. Стойка со стеклянной перегородкой делила ее на две части; в маленькой «клиентской» поместились лавка и стеклянный стенд с фигурками из часовых колесиков: дракон, кот, заяц, две птицы, мышка, несколько лошадок… В «рабочей» части помещения стояли три стола: два, впритык друг к другу, — у арочного окна, третий — у стены рядом со стойкой. За первым столом работал Стилли, формально начальник Дарнизы, а фактически партнер, второй стол был полностью отдан вещам, которые «выбросить жалко, вдруг пригодятся». В его ящиках можно было отыскать корпуса от старых часов, стекла, стрелки, пружины… Все аккуратно лежало в коробочках, помеченных этикетками. Этикетки клеил Стилли, он же сортировал и раскладывал мелочевку. Дарнизе даже думать не хотелось, сколько у него уходило на это времени. Отовсюду доносилось тиканье. Казалось, что не часы, стоявшие на полках и висевшие на стенах, а сами стены вели оживленную беседу, которая каждый час превращалась в настоящий спор. В первый день стол Дарнизы был почти пуст. Телефон, журнал учета, пачка квитанций и школьный пенал с ручками. Вот и все. Еще на уровне глаз крепилась пробковая доска для напоминалок. Сейчас здесь на столе едва помещались разнокалиберные лупы, пинцеты, отвертки и жестянки с деталями. Раньше Стилли в мастерской помогала сестра. Она отвечала на звонки (Стилли панически боялся телефона), принимала заказы, общалась с клиентами и прочим народом, решала всякие проблемы, позволив брату ограничить контакты с миром, вызывавшим у него неприятные эмоции. Пять лет назад она вышла замуж и перебралась за океан. К поиску замены старшая Стилли подошла ответственно, собеседование больше походило на инструктаж для придворной фрейлины. Дарниза смотрела на самодовольную блондинку и думала, что долго на этой работе не задержится. Впрочем, ей, вчерашней школьнице с аттестатом совсем не высшей категории и мрачной мордашкой, выбирать было не из чего. Часовая мастерская оказалась как платье, которое на первый взгляд выглядит совсем мимо кассы, но стоит его надеть, выясняется, что оно и кроем и цветом идеально подходит именно тебе. Чуть позже Дарниза попросила научить ее ремеслу часовщика, Стилли с готовностью откликнулся. Начинала она с самого простого: убрать лишние звенья в браслете, заменить ремешок… чем больше работы она делала, тем больше зарабатывала. «От каждого по способностям, каждому по труду», — говорил Стилли, морща высокий лоб. Эта его манера, а также ранние залысины и нудный голос вводили в заблуждение. Он походил на университетского профессора больше, чем многие из знакомых Дарнизе профессоров. Через пару лет она окончательно отказалась от идеи сменить работу. Терпения, чтобы пять лет сидеть за учебниками и получить денежную специальность, ей бы не хватило, а искать занятие «более подходящее женщине» Дарниза не видела смысла. По деньгам она не выигрывала, что касается интереса… Интерес рос. Часовые механизмы влюбляли в себя, как красивые платья. Но если бы она нанялась в магазин одежды, то каждый день подыхала бы от черной зависти, наблюдая, как другие покупают красивые вещи. С часами было спокойнее. С двенадцати до часа был перерыв на обед. Его начало совпадало с началом передачи «Реальное-нереальное» на радио «Причал». Обычно Дарниза приносила на работу маленький приемник в коричневом кожаном футляре, но сегодня она забыла его дома. Альтернатива пылилась на полу под окном — подержанная радиола «Маяк». Лет ей было не очень много, но деревянный корпус уже облупился, белая сетка экрана, закрывающая громкоговорители, пожелтела, так же как и клавиши переключателя. Однако главная проблема «Маяка» скрывалась в шнуре электропитания: где-то там был дефект, и контакт то и дело прерывался, приходилось крутить шнур, чтобы шкала радиочастот снова загорелась мягким желтым светом. Именно этим и занялась Дарниза, закончив малосодержательный разговор с занудным клиентом. — Дарниза, подожди, я найду тебе резиновые перчатки, — Стилли встал, медленно выпрямился, ростом он был еще выше Колдена, и худой, как жердь. — Не нужно, — девушка поставила радиолу на окно: может, так она будет меньше капризничать. — Это вопрос безопасности. Дарниза вздохнула: нелепо устраивать суету из-за ерунды, только в мамочкиных страшилках люди умирают, коснувшись неисправного электроприбора. Однако перчатки взяла. — Я бы сам ее наладил, но должен закончить работу, — босс вернулся к почти собранным каминным часам. Ему оставалось в последний раз их проверить да поставить на место заднюю стенку. Все по плану, который неизменно должен укладываться в раз и навсегда установленный распорядок дня. — Ты нашел свою черепаху? — спросила Дарниза, возясь с радиолой: одна рука дергала шнур, другая крутила ручку настройки. Сквозь треск помех пробился жизнерадостный женский голос, расхваливающий новый чудо-крем. — Нет. Я пришел к выводу, что ее украли соседушки. — Неужели, — Дарниза отошла от радиолы. Оккультисты утверждали, что ворожба и человеческая техника — явления разной природы, но она не сводила с приемника пристального взгляда, будто с живого существа, будто угрожая: только попробуй у меня. Женский голос сменился мужским, теперь слушателей призывали приобщиться к чуду страхования. Десять секунд, полет нормальный. — Сначала я отмел все невероятные варианты, потом мало вероятные. Наконец у меня осталось три возможности: черепаху взяла ты, черепаху выкрал неизвестный, черепаху забрали проказники. Я исключил тебя и неизвестного, потому что вам бы это не принесло никакой выгоды, так что виновник — очевиден. И, кстати, нам нужно попробовать повесить над дверью подкову или ветку боярышника. Раньше это работало. — Зачем соседушкам железная черепаха? По идее, они даже тронуть ее не могут. Тем более ты не успел ее закончить. Речь шла об одной из «шестереночных» фигурок Стилли. — То-то и оно, что успел. Кстати, нелюдь разнолика, среди них есть те, кто может контактировать с железом. В основном это низшие виды, синантропы. Подобные случаи широко известны. Я думал, ты не будешь оспаривать мои выводы, раз уж не пропускаешь ни одного выпуска «Реального-нереального». — Мой муж собирает для них материал. — Ты замужем? — от удивления Стилли выронил отвертку, он как раз раскладывал инструмент по местам. — Почти три года. Но как-то не было случая рассказать… Или желания, Дарниза вообще с опаской впускала людей в свою жизнь. — У тебя нет кольца. — Я не люблю украшения. По правде говоря, это золотые украшения не любили ее, но правды людям она не говорила, предпочитая простые объяснения. — Может, у тебя и дети есть? — босс подергал себя за бородку, гася нервозность. На его глупый вопрос она ответила своим не менее глупым. — С чего ты взял? Ты знаешь меня пять лет, и появление ребенка ты бы заметил. — Но муж у тебя появился, — возразил Стилли, впрочем, волновало его другое: — Ты не собираешься бросать работу? — А должна? — задиристо поинтересовалась Дарниза, хотя прекрасно знала ответ. — Твой муж не возражает? Муж… Муж десять минут слушал, как она заливалась соловьем, доказывая, почему будет работать, потом сказал, что и не собирался возражать. Он видит, что работа ей по душе и зарабатывать ей нравится. На резонный вопрос: «А сразу сказать было нельзя?» он ответил, что ему было интересно ее послушать. Да и труд не должен пропадать зря. В этом был весь Колден. Для Стилли всю историю она сократила до короткого: — Он ничего не имеет против. — Отлично. А… да… мои поздравления, — босс оставил бородку в покое и снова занялся уборкой стола. Стилли есть Стилли. Но он ей нравился, его странности не вызывали раздражения, хотя обычно ее колючий характер не щадил никого, прилетало даже любимому мужу. — Ты сталкивался с паранормальным? — Дарниза не понимала, зачем задала этот вопрос. Возможно, пауза в разговоре была какой-то особенной, и только так можно было ее заполнить. — Да, — Стилли вытер руки спиртовой салфеткой и невозмутимо совсем, как диктор о фронте низкого давления, сообщил: — Когда мне было шесть, ко мне пришла моя мертвая мама. — Прости… — Она ничего мне не сделала, даже не сказала. Посидела рядом немного, посмотрела холодными глазами и исчезла. На утро я обо всем рассказал нашей кухарке, она пообещала повесить на окно и дверь амулеты, а потом поставила передо мной тарелку с кашей и посоветовала не считать ворон, если я не хочу опоздать в школу. Наверно, это удивило меня больше всего. Ведь в книгах паранормальное событие всегда имеет судьбоносное значение в жизни человека, а в моей жизни ничего не изменилось, даже вкус жучиного порошка в овсянке. — Я свою мать не знала, она умерла, когда рожала меня… — Дарнизу охватила паника: чужая откровенность, будто пробила брешь в ее отчужденности. Но открылась дверь, вошла старушка Римши, экономка Стилли, еще одна часть повседневной рутины, как всегда в вечном коричневом плаще и с незаменимой холщовой сумкой в руках. Пока она доставала контейнеры и термосы с обедом, прогноз погоды закончился, зазвучала заставка «Реального-нереального»: — Мы живем в мире, где волшебство становится сказкой. Но всмотритесь в темноту. Вслушайтесь в ночную тишину за окном. Обернитесь на пустой дороге. Следите краем глаза за своим отражением… На слове «отражение» зеленый глаз пакостной радиолы мигнул и погас. «Так я и знала», — сказала себе Дарниза. * * * В шесть Дарниза закрыла мастерскую. Стилли ушел час назад. Тетушка ждала его на чаепитие к половине шестого. Моросил мелкий дождь, дома и прохожие выглядели по-осеннему холодными и мрачными. Вместо того чтобы поспешить к остановке самым коротким путем, Дарниза накинула капюшон дождевика и свернула на Сингус. Узкая кривая улочка вывела ее к Спуску. Девушка замедлила шаг, скользя взглядом по роскошным витринам. Здешние магазины могли позволить себе приглашать «вешалок» — моделей, которые, застыв в картинных позах, демонстрировали последние новинки моды. Со стороны работа казалась легкой, а на деле выматывала скукой и однообразием. Платили «вешалкам» мало и шли туда в основном ради призрачного шанса быть замеченной. Ее подруга одно время пробовала себя в роли «витринной девушки», но быстро разочаровалась и перебралась на побережье. Для Дарнизы модели были частью общего фона, она бы не вспомнила их лиц, даже если бы на кону стоял миллион. Все ее внимание поглощала одежда. Это был ее способ приглушить тоску по солнцу и теплу. Она любила современный стиль: блузки с замысловатыми узорами, узкие брючки, короткие юбки, облегающие фигуру платья, водолазки ярких цветов, пестрые косынки, шарфики, плетеные сумочки… Ей нравилось и то, как менялся дизайн вещей, плавные линии, округлые формы. В этих очертаниях Дарнизе виделось нечто кошачье, а кошки были для нее символом комфорта и уюта. Она задержалась у витрины с платьями, эффектными, но явно сшитыми для женщин с более заметными изгибами. На противоположной стороне улицы собралась толпа, что-то притягивало людей, будто костер, разведенный в темной ночи. Любопытство не позволило пройти мимо, Дарниза пересекла улицу и просочилась между взбудораженными зеваками. — Мерзость! — возмущалась женщина в красной шляпке. — Кто это разрешил? Нужно пожаловаться в Орден! Дарниза замерла перед витриной, не веря глазам. За стеклом стояла копия человека. Пластик вместо плоти, неподвижное лицо, наделенное безупречными чертами, белизна глаз, светлые волосы, возможно, натуральные, купленные у какой-нибудь девчушки. Под тканью платья выступала грудь, одна нога была чуть выставлена вперед, будто она… оно кокетничало, дразня голыми коленками. — О чем только думает бессовестная молодежь, — пробасил мужчина. — Сто лет назад их бы отдали под суд. — Вот только не надо брюзжать, — возразили ему визгливо. — Сто лет назад… Мир уже не такой, как сто лет назад. Злые духи больше не шныряют туда-сюда, ища, во что бы вселиться. И вообще, пластик — это новое железо. — А вы откуда знаете? — отбил мужчина. — Да-да, — поддержали его со всех сторон. — Когда эта кукла оживет и кого-нибудь убьет, вы первыми будете просить защиты! Пустое пластиковое лицо равнодушно взирало на живых. — Они бы еще труп выставили! Недовольство толпы имело сходство с водоворотом, и Дарниза не хотела, чтобы ее затянуло в темную воронку. Спасибо, в свое время нахлебалась. Она ушла не оборачиваясь, не желая распалять злость. Она терпеть не могла глупость, самоуверенность и лицемерие. Все эти качества были выставлены в той витрине, заслоняя собой неживую модель, не такую уж и страшную в сравнении с ними. Впрочем, Дарнизы это не касалось. Если кукла оживет, ей займется Орден. А учитывая, сколько вокруг нее шумихи, она непременно оживет. Раньше профанам не просто так запрещали создавать копии людей и вещей. Изображения, статуи, фигурки впитывали жизнь, начиная с энергии своего создателя и заканчивая эмоциональной реакцией окружающих. Дарниза ускорила шаг, помогала дорога, шедшая под уклон. Ей пришлось сделать усилие, чтобы вовремя остановиться и не выскочить на проезжую часть. И, часто дыша сквозь стиснутые зубы, она призналась себе, что напугана не большой пластиковой куклой, нет. Ее пугало то, каким беспечным становился мир вокруг нее. Так и не успокоившись, она забралась в автобус. Пошарила по карманам — где-то была мелочь. Кондуктор, женщина средних лет в безупречно выглаженной серой форме, кривила губы. Дарниза подняла глаза и взглянула в салон. Похолодела. По автобусу шарили тонкие длинные усики. Они задевали головы пассажиров, осторожно, едва касаясь. Люди ничего не ощущали и, конечно, ничего не видели. В центре живой паутины сидела маленькая старушка, ее волосы были аккуратно скучены в два пучка, похожих на чашки звонка будильника. В сухеньких ручонках мелькали белые костяные спицы, пряжа же была черна. И вилась она из чужой энергии и недобрых мыслей.