Одна сторона

По пути Дарниза высмотрела телефонную будку и предупредила, что задержится, но Колден все равно встречал ее у главного входа, расхаживая на холодном ветру, хватило же дурости выйти без куртки. Заметив ее, он торопливо спустился. Лестницу сторожили двенадцать больших каменных грифонов: по шесть с каждой стороны. Предание гласило, если человек с темной душой придет в университет просить убежища, они разоблачат его громогласным рыком. Дарниза, прижавшись, поцеловала мужа в щеку. — Что случилось? — шепнул он. — Пустяки, увидела в автобусе одну из теневых. Вампирку, наверно. — Она зацепила тебя? У Дарнизы была где-то секунда на принятие решения: проехать остановку в компании нелюди или сбежать, пока водитель не захлопнул двери. Она выбрала второе. — Нет, я выскочила из автобуса. На всякий случай села в двенадцатый, дважды пересекла текущую воду, пока добиралась сюда. Но не думаю, что тварь меня приметила, скорее всего, приняла за дурочку, забывшую кошелек. Я тебе ее нарисую, может, она засветилась в городских легендах. Колдена не успокоили ее слова. В его глазах читалось желание укрыть чарами. Дарниза упрямо помотала головой: она не ребенок, которого нужно всовывать в десять одежек, уберегая от малейшего сквозняка. С куда большим интересом она бы обсудила пластиковую куклу в витрине, но время поджимало. — Мы пропустим лекцию. — Нет, Ганцфельд опаздывает... — Колден с явной неохотой отпустил ее. — Хотя... Вот он... Дарниза повернулась. Из черного представительского автомобиля вылезал мужчина в сером костюме и роговых очках. Подтянутый и ухоженный, он держался молодцевато, волосы цвета соли с перцем были зачесаны назад, борода и усы аккуратно подстрижены. Дарниза не сомневалась, что в улыбку доктор тоже вложился, не поскупившись на искусственную белизну. — Побежали. — Она подтолкнула мужа локтем: — На желание. Они проскочили мимо привратника в черно-зеленой ливрее и припустили со всех ног. В их желании опередить Ганцфельда было что-то хулиганское, абсолютно неуместное в древних стенах с каменной резьбой, напоминающей сухожилия. Высокие ребристые своды отражали учащенное дыхание и гулкий топот шагов. Метались тусклые блики старых чар. Ничего удивительного. В те давние времена при строительстве много ворожили, стараясь создать не просто здание, а настоящий микрокосмос. Витражи внутри стрельчатых окон жили собственной жизнью, полностью заслоняя серую реальность, а потемневшие дубовые панели прятали тайные ходы. У двери в срединный лекторий Дарниза притормозила и скинула дождевик, перебросив его через сумку. — Нечестно, — бросил догнавший ее Колден. — Ты шустрее. — У тебя ноги длиннее. И вообще, будущие профессора не должны вестись на подначки. — Угу, — он приоткрыл дверь, их ребячливая выходка подняла ему настроение. Лекционный амфитеатр был забит народом: студенты и студентки в синей форме, профессора в коричневых мантиях, обыватели в повседневной одежде... Много женщин в элегантных костюмах и шляпках... Ни одной свободной скамьи, проходы заполнены, на галерее — битком. К счастью, окна были современные, и кто-то догадался раскрыть несколько створок, подперев их тяжелыми книгами. Кафедра стояла в круге света от тяжелой железной люстры, вместо Ганцфельда говорила невысокая строгая дама лет за тридцать. Она тоже тщательно следила за своей внешностью: элегантный твидовый костюм, неброский макияж, тщательно уложенные светлые волосы. — Кто это? — Салма Трок, помощница Ганцфельда, — Колден не стал вдаваться в подробности. «Интересно, доктор с ней спит?» — спросила себя Дарниза — как и другие современные девушки, она старалась быть на короткой ноге с цинизмом. Трок указала на белый экран позади себя. Проектор вывел изображение белокурой девушки, но услышать ее историю они не успели. Через боковую дверь в зале появился Ганцфельд, стремительной походкой поднялся на возвышение и подошел к кафедре. Помощница ловко отступила в тень. Доктор поблагодарил ее, а потом с подкупающей искренностью извинился за опоздание. — Приглядись к нему, — попросил Колден. Кивнув, Дарниза прильнула к мужу, его рука обвила ее за талию. Над их головами шумела галерея, шаркали ботинки, скрипели скамейки, переговаривались голоса. Но Ганцфельд умел завладевать умами: после первой фразы аудитория притихла. — Многие люди верят, что сверхъестественное — повсюду... Дарниза прикинула, что сто лет назад доктор сказал бы: «многие люди видят сверхъестественное повсюду...», а еще раньше его лекция начиналась бы просто со слов «сверхъестественное повсюду...» Она отстранилась от речи, от звука его голоса. Постаралась проникнуть за прилизанный фасад, за стекла очков, за фальшь улыбки, и правда белой как свежий снег. Она искала нечто вроде сияния, которое отличало эстов от прочих людей. Когда они ворожили, сияние разгоралось и, наоборот, съеживалось, если силой долго не пользовались, становилось тусклым, как свет фонаря сквозь толщу воды. Но как Дарниза не напрягала глаза, она не видела даже самого слабого проблеска. — По-моему, ничего нет... — она привалилась к Колдену. Ее немного подташнивало: то ли не хватало свежего воздуха, то ли сахара в крови, то ли дала о себе знать бессонная ночь. Муж обнял ее крепче и вывел в коридор. Главный корпус соединялся с факультетом оккультного знания длинным переходом, крытым, но не застекленным. Внутри горел свет, снаружи густели сумерки. Дарниза не любила это время суток: невнятное, путающее мысли, играющее шутки со зрением. Несмотря на слабость, она ускорила шаг, желая поскорее попасть в тепло. На кафедре Колден напоил ее сладким чаем, предложил плитку какао, но девушка покрутила головой: она настроилась на более интересный десерт. Так что милый взял куртку, и они двинули в «Книжника». Кафе находилось в здании старого трактира, которое, как и все вокруг, имело долгую и запутанную историю: много раз меняло вывески, несколько раз горело, говорят, один раз даже было проклято и вроде бы как расколдовано. Дух прошлого еще чувствовался в низких темных потолках и потемневших балках, в выщербленных плитах пола. Стены закрывали тяжелые высокие шкафы, заполненные разномастными книгами, их можно было читать прямо здесь или брать домой. Супруги заняли большой круглый стол у окна с расчетом на то, что после лекции подойдут друзья Колдена. В зале было малолюдно, видимо, большинство постоянных посетителей отправились послушать скандально известного доктора. Через час или около того они хлынут сюда потоком поболтать в приятной обстановке, но пока у Колдена и Дарнизы оставалось время, чтобы побыть друг с другом и спокойно поделиться впечатлениями. Муж заказал отбивную, она взяла «проказника в мешке». В этом десерте было все сразу: и выпечка, и горячий шоколад, и мороженое. — С чего ты решил, что Ганцфельд — эст? — Чудесные исцеления, ни одной неудачи... слишком подозрительно. — Ты говорил, его проверяли. — Не думаю, что очень тщательно. Он мог схитрить. — Не слишком ли большой риск? Если бы Орден узнал, что доктор тайно применяет чары, ему грозила бы смертная казнь. Даже если бы никто из больных не пострадал. В этом вопросе закон ничуть не смягчился. Не считая того, что раньше преступника сжигали живьем, а теперь — после повешения. — Ради славы, денег, признания... можно и рискнуть — Скорее всего, он не эст. Хотя я могла ошибиться, — Дарниза медленно слизнула с ложечки мороженое. Ее кокетство пропало зря: Колден смотрел в свою тарелку. — Ваш дар ясно виден только во время ворожбы или сразу после. — Как вариант, он мог заключить договор с нелюдью. — Ему бы пришлось поднапрячься, чтобы отыскать по-настоящему могущественное существо. — Дарниза хмыкнула и добавила, немного покривив душой: — Я за всю свою жизнь не видела никого сильнее мелких прилипал. Официально никто не запрещал договоры со сверхъестественной силой, человек имел право распоряжаться собой и своей жизнью как ему заблагорассудится. Но часто проситель пытался расплатиться за счет других, или же его чары причиняли вред, и тогда следовало наказание: все то же повешение с последующим сожжением тела. — Ганцфельд проводит операции на публике? — Да, — ответил Колден резко, но потом смягчил тон: — Он обещал продемонстрировать свои умения в следующий вторник. — Я могу посмотреть, вдруг увижу что-нибудь странное. — Я уже сомневаюсь, что здесь обычная ворожба. «Что же тебя так задевает? Ведь дело не только в загадке и азарте», — Дарниза отколупнула кусочек пирожного и проглотила, не ощущая вкуса. — Он не таится от вас, наоборот, зовет посмотреть. — Да, на торжество науки. Ведь только разумом можно победить безумие, — последнюю фразу муж произнес со злым сарказмом. Дарниза подумала: а что было бы, если бы она рассказала Ганцфельду о теневой в автобусе. Какими доказательствами смогла бы подкрепить свои слова, когда доктор стал бы допытываться, точно ли она видела то, что видела? Самая ирония состояла в том, что, по словам хронистов, соседушки обычно водили компанию с теми, кого общество считало людьми «не от мира сего»: с поэтами, сказителями, бродягами, безумцами... И с детьми от противоестественных союзов. — Почему ты такой встревоженный? — Я чувствую, что с Ганцфельдом что-то не так, но не могу понять его странность — благо или все-таки зло. Люди же исцеляются. Но у всего должна быть своя цена. — Послушай... — Дарниза не знала, как лучше сказать, что это не их дело. — Может, поделишься своими подозрениями с Пилифом, а он поговорит с кем-нибудь из Ордена. — Я уже говорил с ним. Мы обсуждали возможность оккультного наблюдения за операцией, если, конечно, Ганцфельд согласится. А он согласится, не упустит шанса себя показать, — Колден нахмурился и без аппетита подцепил кусочек отбивной. — В общем, посмотрим. Как у тебя день прошел? — Как обычно, — начала она, но вспомнила о «кукле» в витрине. — Знаешь, что я видела в одном магазине на Спуске? Пластиковую фигуру высотой в человеческий рост. — Да... манекен. Лали говорила. Тем магазином владеют две ее подруги, они обратились к нам за консультацией. Но пластик — новый материал, никто не может сказать, впитывает ли он магию. Лали предложила выставить куклу на всеобщее обозрение и понаблюдать за последствиями. Пилиф дал добро. Еще бы он не дал, ведь он обожает дочку, свою золотую девочку. Как и Колден, она была аспиранткой, но писала диссертацию не по теоретическому оккультизму, а по смежной дисциплине «оккультное искусствоведение». Ее внешность вызывала у Дарнизы острую зависть. Светлые волосы, большие голубые глаза, лицо с симметричными чертами. Дочка декана могла работать моделью и не какой-то там вешалкой, ее легко можно было представить на подиуме или на обложке популярного журнала. Любая одежда была ей к лицу, а ее красота придавала любой вещи стильный вид. Студентки помладше ей подражали, но Дарниза скорее откусила бы себе палец. — Вам — знание, подружкам Лот — реклама, обывателям — скандал. — Мне это описывали как провокацию, нацеленную на закостенелых традиционалистов и трусливых невежд, не верящих в силу человеческого разума. — Опять человеческий разум. В последнее время о нем слишком много говорят. — Что-то должно занять место ушедших богов. Дарниза кривовато улыбнулась, как бы говоря: но мы-то знаем, что старые боги никуда не делись, а лишь отступили в тень. * * * В глубине души она надеялась, что «оккультная шайка» не появится, но прошло минут двадцать и они ввалились в кафе, хоть и не в полном составе. Жэф, круглолицый блондин с намечающимся брюшком, помахал рукой. Жест был лишним, его броский желтый костюм и такое же кичливое самолюбие выделили его в любой толпе. Так как Колден скрывал свой дар, то на факультете Жэфа считали главной звездой, самым сильным оккультистом-практиком. С ним был Ингли Лот, племянник декана, про себя Дарниза называла его серебряным мальчиком при золотой девочке. Он не учился а скорее отирался при кафедре теоретического оккультизма, и в мечтах видел себя великим писателем. В самом начале знакомства он в общих чертах изложил Дарнизе сюжет своего романа, причем этак сквозь зубы, делая одолжение девахе с рабочей окраины, раз той повезло известным местом подцепить его друга. В какой-то момент разговор коснулся устройства часов, на них была завязана главная интрига сего произведения, и тут верная ученица Стилли получила возможность отыграться. В том, что касается часовых механизмов, мастер хорошо ее натаскал. Мало Лоту не показалось. Но все же Ингли раздражал Дарнизу меньше, чем Лали. Он не лип к ее мужу, и то винного цвета муаровое платье, которое сегодня разбило ей сердце недосягаемой красотой, не подошло бы ему ни в одном из девяти миров. Лали тоже пришла с ними... В синем платье очаровательной скромницы с круглым белым воротничком и кроткими рукавами-фонариками. «Конечно, она сядет рядом с Колденом», — подумала Дарниза и угадала. Жэф подозвал официантку, Лали выбрала печеную семгу с зеленью, а Дарниза — мороженое с виноградным соком. Быстрый обмен веществ позволял ей есть что угодно и когда угодно. Очко в ее пользу в их тайном состязании. Лали Лот приходилось строго следить за фигурой. Девушки пили вино, Жэф и Ингли — пиво, Колден — кофе. С начала месяца в силу вступили новые правила, теперь нетрезвых водителей забирали в участок, выписывали штраф и задерживали, пока не появлялся кто-то готовый взять их на поруки. — Вы пропустили много интересного, — Жэф посматривал на Колдена с высока. — Конечно, общество хорошенькой дамы радует больше, но карьеру сидя в кафе не сделаешь. — Я узнал все, что нужно. — Хватит на статейку? — лучший оккультист факультета не одобрял коллег, которые делились знаниями с обывателями. Сам он сотрудничал только с властями. — Вполне. — Что ты думаешь о Ганцфельде? — Лали мило улыбнулась Колдену и пригубила вино. — Он человек с двойным дном. — Я думаю, он чванливый павлин, — Жэф прекрасно подмечал в других то, что в упор не видел в себе. — Но пока ему везет, да? — Все его операции были успешными, — подтвердил Колден. — Думаешь, он ворожит втихаря? — Ингли наморщил нос. — Я спросил его об этом, и знаешь что? Он просто рассмеялся в ответ. — Прошли те времена, когда только чары могли сотворить чудо, — высокопарно произнес Жэф, передразнивая доктора. — В конце мозгорез предложил нам лоботомию, как будто без его операции мы не сумеем отличить фантазию от реальности. Колден дал ему выплеснуть яд, а потом тихо сказал: — Пока никто не смог доказать, что он использует чары. — Неужели нечто насколько грубое может реально помогать людям? — Лали повела рукой в воздухе, рисуя знак вопроса. Мужчины замолчали, задумались. Как и предсказывала Дарниза, зал быстро наполнился. За соседним столом громко спорили, тоже разгоряченные идеями доктора. — Олфи прав, совать в мозг переделанный нож для колки льда — варварство, — Жэф сделал большой глоток, будто от частого упоминания Ганцфельда и лоботомии, у него во рту появился дурной привкус. — В конце они знатно пободались. Я же говорил, ты многое пропустил. — Олфи — глава кафедры нейрохирургии, — пояснил Колден Дарнизе. — Говорят, рассечь мозг орбитокластом легче, чем безболезненно вырвать зуб, — Ингли скривил губы в легкомысленной улыбке. Красавчик все в жизни получал по первой же просьбе, а то и вообще без просьбы, поэтому ему трудно было проникнуться чужими трагедиями. — Олфи говорил, что некоторые пациенты после лоботомии превращаются в полные «овощи», — Лали тоже была легкомысленна, но на кокетливо-испуганный манер. — Когда мы разговаривали у него на кафедре, он назвал лоботомию воровством души. — Колден крутил чашку, и даже Дарнизала не могла с уверенностью сказать, где витают его мысли. Верная своему плану, она не вмешивалась в разговор, понемногу собирая ложкой подтаявшее мороженное. Пожалуй, будь у них более стабильно с финансами, она бы заказала третий десерт чисто ради того, чтобы попортить настроение Лали Лот. Еще она надеялась, что обсуждение не затянется, ей хотелось домой, но к ним присоединился Пилиф. Естественно, «шайке» не терпелось узнать его мнение. Однако декан не спешил его высказывать, тогда Ингли выпалил: — Колден думает, Ганцфельд — тайный эст. — Во вторник мы это проверим. Доктор согласился провести свою следующую операцию под нашим наблюдением. Еще я пригласил его на нашу вечеринку. Шелия очень хочет с ним познакомиться. Новости снова разожгли страсти. Пилиф лишь мягко улыбался и наблюдал. Трудно было уловить сходство между ним и его дочерью или племянником. Старший Лот был плотным коренастым мужчиной с круглым лицом и крупным носом. Модным волнистым шевелюрам он предпочитал короткую армейскую стрижку и вопреки ворчанию жены носил один и тот же добротный коричневый костюм с потрепанными рукавами. Декан обладал очень редким качеством: он умел и любил слушать других, причем ни о ком не забывая. — А вы, Дарниза, уважаемая, — обратился он со старомодной деликатностью, — как относитесь к идеям доктора Ганцфельда? Девушка посмотрела в его добродушные серые глаза. Жаль, что в ее школе не было таких учителей. — Его идеи вполне в духе времени. Сейчас много неопределенности, людям не понятно, имеют ли еще смысл старые ритуалы, сумеет ли наука и техника заменить ворожбу, а если нет, придется ли расплачиваться за самоуверенность? Ганцфельд же показывает, что наука может победить безумие, а подспудно он утверждает, что она сможет победить любой хаос вообще. Дарниза глотнула вина смочить горло и унять волнение — все же ей было непривычно делиться мыслями с «оккультной шайкой». — Вы очень верно подметили, — Лот нашел ее слова вполне дельными, к явному неудовольствию Жэфа. — Все споры между естественниками и оккультистами всегда сводились к одному вопросу: как отделить настоящее сверхъестественное от галлюцинации, воображения и обмана? Его реплика звучала как подначка. И Жэф тут же откликнулся... * * * Они засиделись в «Книжнике» до одиннадцати. Разговор стал увлекательнее оживленнее, будто с появлением Пилифа заиграла другая пластинка: рок с ночи до утра вместо тоскливой баллады. Жэф назвал с десяток разных чар и ритуалов, способных выявить сверхъестественное. Декан попросил его дать определение чарам. — Чары — это наиболее эффективное сочетание предметов, они же атрибуты, слов, силы и веры, способное влиять на порядок мироустройства, — не задумываясь, выдал оккультист, для него это было так же легко, как назвать собственное имя. — Что есть вера? — тут же озадачил его Лот. — В каких единицах она измеряется, какими физическими свойствами обладает, мажется ли на хлеб? — И тут же продолжил: — Ворожба — больше язык, чем наука. Любой язык переменчив, чуток к новизне, индивидуален, многообразен, ситуативен. А наш вдобавок лишь наполовину подчиняется человеческой логике. Чары в равной степени требуют и знаний и интуиции. Ворожбу проще породнить с грезой, фантазией, сном, безумием. Вероятно, он не впервые начинал эту дискуссию, не ради того чтобы поддразнить молодых коллег, а чтобы встряхнуть их, заставить оторвать глаза от привычных рутинных задач и посмотреть на картину в целом. Еще Дарнизе пришло на ум сравнение с командиром, который натаскивает молодых солдат, перед стычкой с настоящим противником. Жэф взялся объяснять, увлекся, повысил голос, и кто-то за соседним столиком крикнул с насмешкой «Железо крепче веры». Тогда Лали вспомнила одно исследование о символах и предметах, вызывающих у людей чувство веры. Рассказывая, она инстинктивно подалась к Колдену, будто продрогший человек к источнику тепла. Дарниза с трудом поборола желание коснуться мужа, этот жест только выдал бы ее неуверенность в себе и в нем. Но она положила ладонь рядом с ладонью Колдена, и он инстинктивно накрыл ее своей. Потом Дарниза удачно упомянула факт из старых хроник, мол, один смертный побывал на пиру соседушек и запомнил, что едят они костяными вилками с ледяных тарелок, а пьют из ледяных бокалов. Вся посуда была зачарована таким образом, что лед не поддавался воздействию жара. Ни одному материалу, созданному руками людей, не было там места, будь то железо, олово или бронза, зато вечно свежие ветки дуба, тиса и вяза защищали их жилище от зла. Видимо, нужда в символах — это не только человеческое качество. Пилиф одобрительно кивнул: — Мало кто в наши дни читает Хроники Тельсы. — Я не читаю, — Дарниза не видела смысла притворяться умнее, чем она есть, — но я замужем за хорошим рассказчиком, — она повернула голову к Колдену и лукаво улыбнулась. Он покраснел, видимо вспомнил в какой именно обстановке описывал злоключения несчастного Тельсы. И тогда Дарниза расслабилась, перестав ощущать себя гостьей на чужом семейном обеде. Последний вопрос Пилифа удивил ее сильнее, чем все те, что он задавал до этого: — Каков первый принцип кодекса эстов? — Никогда не использовать ворожбу против обычных людей, — Колден сплоховал, не ему следовало отвечать, а Жэфу, который принес Кодексу присягу, перед этим выучив наизусть. Он торопливо продолжил, стараясь сгладить оплошность: — Мы пока не можем утверждать, что Ганцфельд — эст и что он применяет чары. — Но как думаете, доктор стал бы уважать первый принцип? — Нет, — без колебаний сказала Дарниза. И никто ей не возразил. Хотя вечер получился неплохим, она не слишком расстроилась, когда пришло время собираться домой. Зевая, она села пассажирское сиденье и аккуратно устроила на коленях картонную коробку с выпечкой. На завтрак у них будет кое-что повкуснее гренок и сэндвичей. Из города выехали быстро, и ночь сразу загустела. Глядя на темные поля, Дарниза не могла отделаться от мысли, что едет сквозь описание из бульварного романа ужасов. Свет фар растекался по мокрому асфальту, Колден крепко сжимал руль. «Эмочка» была машиной грубоватой, требовала постоянного внимания, как бы с неохотой, вальяжно вписывалась в повороты. Дарниза к ее повадкам относилась с нежностью, Колден же, наоборот, воспринимал их как вызов. — Ты должен мне желание, — девушка опустила глаза, на крышке коробки были нарисованы полки с книгами, едва различимые в полутьме салона. — Уже придумала, что пожелать? Колден был добрее, чем она. Это он откликался на просьбы незнакомцев о помощи и жалел бездомных животных. Дарниза же никогда не хотела чужих проблем и ответственности. — Не связывайся с Ганцфельдом... — выпалила она. Муж нахмурился, не отрывая взгляда от дороги. — Я не буду привлекать к нам внимание, лишь соберу больше фактов... — Ты не журналист. Дарниза смотрела на него, не на дорогу, и когда машина затормозила, чуть не прикусила язык от неожиданности. И приложилась бы носом об приборную панель, если бы не ворожба. Все-таки у Колдена отличная реакция. Еще она почувствовала — или потом нафантазировала — легкий толчок, переднее левое колесо будто на что-то наехало. — Птицы... — Дарниза не сразу сообразила, чем были черные точки, блестевшие в свете фар. Мертвые птицы — не такая уж и редкость, но на пустой дороге ночью они внушали страх. — Пойду проверю. Колден выбрался из машины. Она переложила коробку на заднее сиденье, немного выждала и тоже вылезла посмотреть, что и как. Ночь была сырой и тихой. Дарниза оперлась ладонью о теплый капот, огляделась. Раз, два, три, четыре... Она насчитала десять черных птиц, наверное, ворон. — Возможно, их убила отдача от ритуала или наверху подрались духи, — муж задрал голову. Его лицо ожесточилось; таким оно становилось, когда в обыденную жизнь вмешивалось иное. — Я возьму одну, проверю на всякий случай. — Да, не помешает. До их дома было всего несколько километров. Темнота не шевелилась, и если там что-то и пряталось, то оно решило затаиться. Колден открыл багажник. Обыденность его действий успокоила Дарнизу больше, чем собственные глаза. Если бы рядом было нечто опасное, он бы почувствовал. — Так что насчет Ганцфельда? — Некоторые вещи нельзя игнорировать, — он сунул птицу в старый мешок, — но я буду осторожен. Обещаю.