Джованна, мать твою!

/утро 9 июня, четверг/ Ебаться от всех проблем ― не сработало. Не для Леоне уж точно. Хотя, способ приятный, этого не отнять. Но закончилось быстро ― Бруно сбежал, бросив «до скорого», ему надо было на работу и по каким-то делам, а Леоне остался ― один, немного разбитый, в палате с бледно-зелёными стенами и всё ещё с синяками и порезами по всему телу. Сутки. Ещё ровно сутки его продержат здесь ― хотя будь его воля, Аббаккио бы свалил немедленно. Что там врачи сказали? Возможно внутреннее кровотечение и осложнения? Необходимо наблюдение? Да вот не похуй… Кто-то в палату постучал ― наученный горьким специфическим опытом офицер, не иначе. ― Войдите. Ручка щёлкнула и повернулась ― а, нет, это кто-то новенький заявился… двое из ларца, придурки-патрульные из дневной смены: офицер Риччи и офицер Ретто . Вот так новости ― пришли проведать? И, перебивая друг друга, загалтели: ― Сэр, ну как же вы так!... ― Мы ваши вещи привезли. ― Сэр, весь участок переживает! ― Ага, как же, ― фыркнул Аббаккио. Он забрал у офицера Ретто пакет, но кроме шмоток из раздевалки ничего там полезного не обнаружил. ― А лейтенант Аморетти так вообще расчувствовался, чуть не плакал, очень просил для вас апельсинок купить и тортик, ― с наглой ухмыляющейся рожей продолжал заливать Риччи, ― и цветочков… ― На могилку, ― хмыкнул второй. ― Вот теперь узнаю старого пердуна. Так и передайте Аморетти ― пусть цветочки свои в задницу засунет, рано ещё меня хоронить. ― Он ещё про отчёт… ― А шеф не ахуел часом? Какой ещё отчёт? Ладно, хер с ним, если спросит ― сдам, всё сдам до выходных. ― Позавчерашний, о задержаниях. ― Ебать спасибо нахуй, и какого хрена я должен этим заниматься? ― Аббаккио спрашивал у потолка, очевидно. ― Чё серьёзно, больше некому? Пиздец. Даже в больничке спокойно поваляться не дают, Аморетти из-под земли достанет со своими ебучими отчётами. ― Шефа сверху тоже трясут, у них же типа «война с наркотиками» по телеку. Говно катится по трубам вниз, ― философски заметил Ретто. ― А вас завтра утром выпишут, да? Подбросить до дома? ― И что мне там дома, хуи пинать? А отчёт ебучий кто напишет? А над офицерами дневной смены кто поиздевается? Нет, завтра ― в участок. Заезжать не надо, такси вызову. Кстати, где мой мобильник? Бравые офицеры переглянулись: ― В вещдоках? ― Наверное? ― Может быть? ― А где он был? ― А не мог в тачке остаться? ― А если? И затем наткнулись на мрачную мину Аббаккио. Дополнительной мотивации им не потребовалось, Риччи тут же заверил: ― Мы найдём, сэр! Обязательно найдём, мы постараемся! А вы, главное, выздоравливайте! Аббаккио закатил глаза. От энтузиазма этих юнцов уже тошнило ― и почему к нему вечно цепляются странные типы, взять например того же Джованну? Аббаккио это не нужно, он сыт по горло всякими «выздоравливайте», в гробу видал их ебучие апельсинки с тортиками, ему не нужны эти сочувствующие рожи в палате ― ради бога, просто оставьте его в покое, просто оставьте его одного… И ― о, чудо! ― мольбы были услышаны, эти придурки из палаты свалили. Ещё бы они посмели от работы отлынивать, как же.

***

Мысли все об одном, заебали. Скучающий взгляд по бледно-зелёным стенам, здесь не на что смотреть, и нечем заняться ― никакой раздражающей рутины, ты доволен, Аббаккио? Здесь нет ни грязной посуды, ни мусора и пустых бутылок, нет необходимости пойти помыться или заняться стиркой, уборкой, приготовить (или хотя бы разогреть) пожрать ― всё то, что изнуряло его каждый день. Как пустое утро в выходной, вне дома, когда приходится ждать, и ждать, и ждать ― и тревога мечется, не находя выхода. Мысли ― ни о чём конкретном, сразу обо всём: чей-то станд, полночи под мостом, погоня, убийцы, Милан, восемь трупов, героин в грузовом контейнере, ложь, продажные копы, снова ложь, шеф со стриптизёршами, угрозы, звонок в шесть утра в выходной, ебучий отчёт, пятьдесят два задержанных, ложь… Воздух зарябил помехами. Аббаккио валялся на койке и сверлил взглядом часы (над дверью, они раздражающе громко тикали). Так вот, одного тупого табло ему было достаточно, спасибо. Сгинь, Moody Blues. Он не исчез и даже не собирался, упрямый кусок резины. Сквозь помехи прорезался негромкий (и невнятный) голос, детское (в крови) лицо, тупые кудряшки. Но лишь на миг. Упрямое чудище, Джорно он воспроизвести не мог ― мелкого здесь, в палате, не было никогда, и быть не могло. Поняв, что облажался, станд тенью метнулся ближе ― и воплотился фигурой в белом, неподвижной. Леоне лениво скользнул взглядом по Бруно с таймером на лбу ― это было так недавно, серьёзно? А он правда выглядел уставшим, и нервным каким-то. Вместо дорогого костюма, как в прошлые разы, только брюки и простая рубашка с бледным принтом ― открытая шея, пока ещё без единого тёмного следа, не считая маленькой милой родинки. И жилка вздрогнула, он сглотнул, на таймере медленно щёлкнула и сменилась цифра. Бруно как живой, но Леоне давно привык ― призраки-воспроизведения все такие. Он хорошо помнил, как прикусывал эту шею, на ней быстро краснели следы, и тихий вздох над ухом, куда-то в подушку, его довольный голос… И нет, он не собирался воспроизводить это, он ещё не настолько ебнулся! Фу, Moody Blues, ты делаешь из меня извращенца, прекращай. Хватит с ума сходить, я серьёзно. Послушался ли его станд? Ага, держи карман шире, Аббаккио. Так же, как метались мысли ― от одного, к другому, к третьему, к причинам и следствиям, к вопросам и сомнениям ― так же метался тенью Moody Blues. Глупая кукла, чего он хотел? То ли искал ответов, тщетно и не в том месте, то ли пытался унять беспокойство, убить время ― часы противно тикали на всю палату, но маленькая стрелка с самого утра указывала только на цифру четыре. Сдох тут кто-то или что? Зато секундная и минутная скакали так резво, что просто тошно. Полосатая тень жалюзи медленно ползла по бледно-зелёной стене ― вот и единственный верный ориентир во времени и пространстве. Пойти что ли в коридор, телек посмотреть? Moody Blues рябил помехами и откликался головной болью, его попытки зацепиться за реальность ― тонкие спутанные нити под пальцами, много чужих жизней, но совершенно все ― бесполезные.

***

А всё-таки ребята из дневной смены не совсем безнадёжные. Они заскочили в обед, еды нормальной привезти не догадались, зато ― достали из машины его телефон, немного разбитый, всё ещё в стеклянной крошке и засохших пятнах крови… как будто Аббаккио это волновало. Работает и ладно.

***

И, конечно, самое важное дело он отложил на потом. Тревога крутилась у ног помехами и непрошенными лицами — взять себя в руки и позвонить по нужному номеру он был просто не в силах. Вместо этого, повертев сотовый, Леоне вспомнил, что хотел ещё связаться с Бруно, но, чтобы не отвлекать от работы и каких-то там важных дел, просто набрал смс. Это ведь нормально — просто сообщить, что всё в порядке, это ведь не переходит их границу «секса без обязательств»? А, к чёрту. Леоне хотел снова увидеться. «Выписывают завтра в 8.00. Заберёшь?» «Ок. Куда подвести?» «В участок» Ответа не последовало, видимо, Бруно всё устраивало. И всё же это немного странно ― приглашать в больницу не парня даже, а так ― случайного… не-случайного… в общем, кто он там, интрижка на пару ночей? Самый настоящий ночной кошмар и самая горячая влажная фантазия?... В общем, Бруно ― это Бруно, он просто такой ― сам же нарушил условности, когда явился вовсе без приглашения, этим утром. По правде сказать… хотя «ебаться от всех проблем» и не сработало, но чужое присутсвие, сам факт… Аббаккио был благодарен за то утро ― пусть и ненадолго, но удушающее одиночество отступило. Это вообще странная хуйня. Яростно всех выгонять, прочь, прочь из палаты, прочь из жизни, никаких звонков и разговоров, но стоило лишь на миг остаться одному, в этой безобразной солнечной пустоте неапольского полудня ― и накрывала безысходная тоска. Наедине со стенами ― вот так удивительные факты — совсем не весело. Бледно-зелёная краска, тревожные мысли, недобрые ассоциации, отстойная еда из больничного буфета ― и так по кругу. Злоебучие сутки тянулись медленно, и ещё даже половины не прошло. Леоне чувствовал, как воля и здравый смысл слабеют под натиском бледно-зелёных стен. Ещё шаг, ещё одно слово, ещё хоть одна тупая мысль ― и он разобьётся, обязательно разобьётся вдребезги, на колючие осколки, как витрина магазина, в которую он въехал ночью. Солнце такое яркое, что просто тошно, и хлипкие рваные жалюзи не спасали. Вообще ничего не спасало от навязчивых ассоциаций. Уже с Неаполем никак не связанных, слава ж тебе господи. Ведь первое, что он сделал, когда переехал прочь из родного города ― угодил в психдиспансер, отделение неврозов. Сначала ещё в наркологию, но потом, да, в психушку. В комнате с мягкими стенами, как бывает в фильмах, его не запирали. Только на балконе запрещали курить, гады. Стены были ― обычные, бледно-зелёные, везде голые, идеально-ровные и пустые. Окна выходили во двор. После капельниц и таблеток он сутками валялся, глядя в эти стены, то проваливаясь в дрёму, то ― в трясину мыслей. Но одними лишь препаратами лечение не ограничилось. ― Можете сказать, когда это началось? Чёрта с два. ― Есть ли новые жалобы? А улучшения? Никак нет. ― Хорошо. Когда в последний раз?… Уже неделю ― никаких приступов. ― Тогда ― давайте продолжим наш разговор о защитных механизмах, к которым психика прибегает, в том случае, если… Аббаккио выпал из реальности, да? В руке по-прежнему покоился грязный, но вполне живой телефон. Может, мысль не так уж плоха? Решиться ― до ужаса просто, он ведь и так собирался, рано или поздно. Тогда чего тянуть? Давно пора, а то ведь призраки прошлого сожрут с потрохами и не подавятся. Он откинулся на кровать и набрал номер, ответили быстро. ― Алло, ― ехидный женский голос, ― секс по телефону, заявку оставляли? ― Вы что, наконец-то уволились, док? Ушли во фриланс? ― Мечтай, ― она фыркнула, ― халат ещё при мне. Но звонить на домашний, в выходной день ― это кощунство, Аббаккио. И нарушение личных границ. ― С каких это пор четверг ― выходной?... Не важно, вы правы, я готов ждать. ― Долго? ― До восьми утра завтрашнего дня. ― Недолго, ― она резюмировала, ― ладно. Для вас сделаю исключение, офицер. Не припомню, чтобы вы сами хоть раз добровольно звонили бы, хоть в больницу, хоть на домашний, или, как все нормальные люди, записывались на приём. Так, что-то особенное случилось? ― Случилось, ― он нервно вздохнул, но уже знал, что ей лучше выкладывать всё и сразу, ― я облажался. ― Все люди лажают, Аббаккио. Каков масштаб катастрофы? ― Я боюсь, что всё повторится.

***

/около четырёх лет назад/ ― …избегание ― простой и понятный защитный механизм. Мы отстраняемся от проблемы, которая кажется сложной и нерешаемой, которая ломает нам картину мира и нарушает душевное равновесие. Ругает жена? Уходишь на работу, пропадаешь сутками ― и проблемы как будто нет. Финансовые трудности? Забудь об этом, веселись в клубе, как в последний день. Избегание хорошо работает в кратковременной перспективе. На пару часов действительно становится легче, но затем… ― док многозначительно посмотрела на Аббаккио. ― Ага, ― он отстранённо перевёл взгляд с бледно-зелёной стены на бледно-коричневый книжный шкаф с пёстрыми корешками книг. Смотреть ей в лицо не хотелось, разговаривать ― тоже не особо, просто пришлось. Пока лежишь в отделении неврозов на встречи с терапевтом заставляют ходить ежедневно, а ещё на гимнастику, групповые сессии, фитнес, процедуры, арт-терапию, прогулки во дворе… в общем, кошмар. Хотя, когда ему внутривенно вливали седативные, Аббаккио всё равно целыми днями валялся и втыкал в стену, или спал, вытащить его даже в столовку было нереально. «Выспался на несколько жизней вперёд» ― так шутили соседи по палате, хотя Аббаккио просто казалось, что он перематывал сутки за сутками вперёд, как скучные песни в плеере. Даже видя, что интереса к беседе ― целый ноль, док не сдавалась и допытывалась у Аббаккио: ― А как вы думаете? Приведёте примеры? Он отвечал коротко и односложно. Это явно не то, на что рассчитывала док. ― Давайте так, ― вздох, изучающий взгляд, ― как у вас с ведением дневника эмоций? Аббаккио пожал плечами: не совсем плохо, но не очень хорошо, дурацкую табличку он заполнял худо-бедно раз в неделю и не очень подробно (по мнению док). ― Постарайтесь, кроме всего прочего, анализировать в нём не только собственную реакцию, но и стратегию, стоящую за ней? Не забывайте про шпаргалку, где мы выписали все защитные механизмы, ― она постучала пальцем по листочку, валявшемуся на столе, привлекая внимание Аббаккио. Да Господи блять. Он ужасный пациент, он знает это, и он, наверное, её уже заколебал. Но Аббаккио просто медленно кивнул: он понял инструкции, но не обещает им следовать. Тем более, в больнице он этот несчастный дневник совсем забросил, здесь событий (и эмоций) мало, всё меньше с каждым днём, ведь всё повторяется: лекарства по расписанию, всякие физиотерапии, работа с психологом… один в один, уже вторую неделю. И бледно-зелёные стены. Так о чём писать? Всё хуйня. ― Ну, как? Звучит вдохновляюще? ― она ехидно цокнула. ― Да не особо. ― Вы ничего не писали давно, да? ― док проницательно сверлила взглядом, Аббаккио перевёл взгляд обратно на окно. Шторы голубые. ― Не особо, ― он тупо повторил. ― И даже не думали? ― Нет. ― Это ваша вторая госпитализация, и в стационаре уже больше недели, верно? Давайте вместе вспомним, что происходило за это время. Неужели, ничего не откликается, не всплывает в памяти? Радость или печаль, тревога или спокойствие? А в день, когда вы поступили? Аббаккио покачал головой. ― А как же реакция на антидепрессанты? Сильная тошната в любое время суток, даже во сне, да уж, такое не забудешь. Но вызывало ли оно эмоции? Не то чтобы сильные. С похмелья его и то сильнее переёбывало… ― Я уверена, есть хоть что-нибудь, о чём хотелось бы написать. Пусть это будет совсем пустяк. Может, что-то вас раздражало в последнее время…? Или напоминало бы о прошлом? Вести из вашего родного города? Она попала в точку и снова впилась пристальным взглядом, Аббаккио не мог отвертеться. Он вздохнул: ― Письмо. Оно пришло на новый адрес, но мне передали его сюда. Письмо… от мелкого недоразумения. Его зовут Харуно. ― Мальчик из детского дома, ― док кивнула, Аббаккио уже рассказывал. Этот эпизод, в отличие от многих других, не вызывал стыда или грусти, и не было смысла о нём умалчивать, ― как у него дела? ― Мальчишка пишет ужасно, я более отвратительного почерка не встречал, а его итальянский ― это кошмар наяву, я едва половину разобрал. Кажется, всё нормально у него. Говорит, забирали в какую-то семью на выходные, ему понравилось. ― Вот, это уже интересно. Что вы чувствовали, когда только получили письмо? ― Ничего, ― упрямо повторил Аббаккио. Но под осуждающим взглядом психотерапевта он долго не выдержал: ― Ладно, немного… раздражение, вы правильно сказали. Тревога. Обычно от мальчишки ― одни проблемы. ― А когда прочитали? ― Выдохнул спокойно, смял и швырнул в мусорку. Док не купилась, она чувствовала ложь. ― …в тумбочку убрал, окей. Это ничего не меняет. ― Хорошо, пусть не меняет. Сама ситуация с Харуно, как вы её оцениваете, когда думаете обо всём случившемся: это хорошо, плохо, это был глупый или мудрый поступок с вашей стороны? ― Это было правильно, ― упрямо возразил Аббаккио, ― это было то, что я… мы с Маттео должны были сделать, и сделали, и никак иначе. ― Хорошо, ― она снова медленно кивнула, ― тогда, знаете… думаю, вам стоит посетить со мной одно мероприятие в эти выходные. Если согласны, я выпишу вам отгул из стационара на несколько часов. Главное ― не воспринимайте это как наказание. Аббаккио согласно хмыкнул: ладно, покинуть эти бледно-зелёные стены будет не плохо, что бы там ни было за «мероприятие». Он подозревал, что его собираются втянуть в какую-то волонтёрскую ерунду, ведь док просто помешана на ней: центр спасения того, центр помощи сего, эти её кошечки-собачки… ― …и ещё, помните: нет смысла сравнивать свои и чужие беды. Всякое страдание по умолчанию заслуживает сочувствия и принятия, и не стоит делить проблемы на «важные» и «пустяковые», ведь каждый человек по-своему переживает столкновение с трудностями. Для кого-то и смерть любимого хомячка ― настоящая трагедия… ― Хуйня. Хомячки созданы для того, чтобы дохнуть. ― …очень цинично, Аббаккио. Я в вас не сомневалась.

***

/настоящее время, вечер 9 июня, четверг/ Всё опять сводилось к этому тупому ребёнку, блядскому Джорно, блять, Джованне. ― …он был на пассажирском, понимаете? Он мог вылететь, блять, в лобовое стекло своей тупой башкой, его могли подстелить нахуй, и ещё эта блядская мафия, они явно нас обоих порешить пытались. Господи блять, во что я втянул этого ребёнка?... Слишком много «блять», он знал. Но Аббаккио честно всю эту ситуацию уже не вывозил. Разве это справедливо ― то, что происходит? Какого чёрта?... В дерьмовые истории влезает он, а страдают от этого все вокруг, и этот блядский ребёнок, и… если всё повторится, если на руках окажется ещё больше крови, ещё один труп… Аббаккио знал ― он сорвётся. Он так жить не сможет. ― Втянул? Ты? А не сам ли он втянулся? В шестнадцать лет парень уже должен понимать, что гоняться за преступниками ― это не милое безобидное хобби, вроде вязания или видеоигр, ― возразила док. ― Да понимает он, мелкая заноза, конечно, он всё понимает. ― Тогда он не будет злиться на тебя из-за аварии. ― Ну да, зато мамаша его приёмная мне точно голову оторвёт. ― Насколько я знаю, Аббаккио, ты с ней до сих пор не познакомился лично? Так этот инцидент ― отличный повод! ― Издеваетесь, док? Ещё скажите, что каждый может своей тушкой рисковать, если хочет! Это ж его выбор, конечно! ― И каждый имеет право беспокоиться о дорогих ему людях. И защищать. И даже пулю словить, если потребуется. ― Точно издеваетесь. ― Имею право, ― она хмыкнула за телефонной трубкой, ― ты больше не мой пациент. ― Бывших психов не бывает. ― Говори за себя. ― Не понимаю, на чьей вы стороне, ― раздражённо пробормотал Аббаккио и снова поднял страдальческий взгляд к потолку. Рыжая полоса продиралась сквозь жалюзи ― класс, эти ебаные сутки рано или поздно закончатся, он так и знал. ― Я ни на чьей стороне, конечно, ― заявила док, ― психолог вообще не должен давать оценку действий или решать твои проблемы, Аббаккио, забыл? И я не собираюсь выносить приговор, капать на мозги или взывать к совести. Что сказать? Ты прав, ситуация паршивая. И ты, как взрослый, полностью в ответе за этого Джорно, ты должен был запретить ему ехать с тобой ночью. Но и корить себя сразу за все грехи, припоминать все прошлые ошибки, в том числе и смерть напарника ― разве это разумно? ― Разве я об этом говорил? ― Аббаккио стиснул кулаки так сильно, что костяшки побелели, а мобильник подозрительно хрустнул, но сигнал не пропал. ― Просто очевидно. Ты всегда помнишь о Маттео. Или я не права? ― Правы, док, ― медленный выдох, но он всё ещё зол. ― Итак, мы выяснили, что чувство вины вызвано в большей степени прошлым, а не настоящим инцидентом. И страх, что всё повторится ― оттуда же. Ты ведь и сам знаешь, что делать дальше, Аббаккио. Теперь, может, расскажешь чего интересного? Как там на личном фронте? ― Бля-ять, ― он закатил глаза, ― идите вы нахуй, док.

***

/следующее утро, пятница, 10 июня/ Фуго столкнулся с Буччеллати возле дома, прямо напротив подъезда, в торжественные семь утра: на улицах почти пусто, жара ещё не обрушилась на Неаполь, пинии и тополя задорно шумели яркой листвой, по улицам слонялись лишь сонные собачники, пожилые дамы, да больные на голову бегуны-любители. И, очевидно, нервные мафиози с лихорадочным блеском в глазах. Фуго вообще выполз из квартиры, даже не до конца проснувшись, потому что ужинал вчера подгоревшей стряпнёй Мисты, а с утра обнаружил, что холодильник пуст ― а жрать-то хочется. А вот что здесь делал Бруно ― решительно непонятно. Ну, прямо сейчас он увлечённо и с азартом взламывал машину, при помощи Sticky Fingers. Для разнообразия ― свою собственную. Ну, точнее, хотя купил её Буччеллати, тачка была записана на Мисту, а остальные тоже пользовались ей при необходимости (хотя Миста ворчал). И чего Буччеллати на своей (то есть, своей-своей, совсем своей) не поедет? Зачем ему вообще машина? И почему ключами не воспользоваться, как все нормальные люди… он их посеял, или просто лень наверх, в квартиру, подниматься? Слишком много вопросов даже для умной головы Фуго, особенно в такую рань. К слову, а где Бруно ночевал? А ещё… ― Ты вообще спал? ― он задумчиво облокотился на бок машины, за спиной у Буччеллати. Тот, словно затылком чуя присутствие, даже не удивился. ― Конечно, ― он отмахнулся, щёлкнуло что-то под панелью, короткая искра по проводам, завёлся мотор. Бруно довольно ухмыльнулся: ― Бинго! ― Хочешь, я схожу за ключами? ― Спасибо, Фуго, ― он качнул головой, отказываясь, ― я опаздываю. ― Куда? ― он немного сгорбился, подозрительно сощурился. Опять дела? Польпо не охуел так сильно Буччеллати нагружать работой? Фуго сунул руки в дырявые карманы, не зная куда себя девать. ― Поехать с тобой? ― Не надо. ― Это по работе? ― кивок. ― Это… связано с тем дерьмовым копом? Куда ты едешь? Буччеллати его удивил, он снова беззаботно кивнул: ― В центральное управление полиции, да. ― Серьёзно??? БЛЯТЬ, ТЫ ЕБНУЛСЯ?! БУЧЧЕЛЛАТИ!- ― Остынь, ― Бруно быстро обернулся. Встретившись с серьёзным синим взглядом, Фуго, действительно, расхотел истерить. ― Чего так орёшь, Панни? Всё по плану. И вообще, знаешь, как говорят? Если решил охотиться на pesce spade, будь готов идти в открытое море, они не водятся в тихой воде. ― Охотиться на кого, блять? ― он позорно простонал и едва не сполз вниз на тротуар. Ебаное утро, ебаные семь утра. ― Да так, ― Бруно отмахнулся. ― В нашем деле без риска не обойтись, верно?

***

Бруно высунулся из окна красного спорткара и приветливо помахал. Только восемь, а солнце уже шпарило, он был в больших солнцезащитных очках, которые ему не очень шли. Леоне быстро дошёл (почти не больно, и он приложил особые усилия, чтобы не хромать на ушибленную ногу) и ввалился на пассажирское. Эй, а задница-то чего заныла? Нет справедливости в этом мире. ― Доброе утро? ― Ага, утро. ― Ты как? Это пустые вопросы, из вежливости, Леоне чувствовал. Бруно не идиот, да и видно же ― живой, ходит, значит, всё норм. К чему тратить время? О больнице и своём самочувствии распинаться Леоне не будет ― нет уж, и под пытками не заставите. Кажется, Бруно уловил его настроение. ― А ты не большой любитель поболтать с утра, а? ― он спросил с улыбкой, будто они играли в глупую игру для парочек, типа «36 вопросов для свидания», чтобы узнать друг друга и влюбиться. Будто не было у них уговора не узнавать, не влюбляться и на свидания не ходить. Точнее… это ведь Бруно не хотел о себе говорить, на Леоне правило не распространялось, похоже. Но, может, так и надо, если Леоне ответит на эти тридцать шесть или сколько там вопросом, тогда и Бруно ему откроется? Это типа искренность, но с безопасной дистанции? Ладно, если честно, Леоне не до конца разобрался, как эта херня должна работать, ему только док на словах объяснила. И даже табличку не прислала. ― Леоне, ― Бруно снова его позвал, ― будешь кофе? Леоне медленно моргнул ― ему протянули бумажный стаканчик. ― Ты говорил, что не любишь, и сладкий кофе не пьёшь, но я, если честно, даже не знал, чем ещё тебя угостить. Это латте без сахара, он немного остыл, попробуй. Сам Бруно опять залил в себя сладкую чёрную жижу. Всё как вчера, только этот его «латте без сахара» оказался не таким дерьмовым, как из больничного автомата, хотя Леоне всё равно предпочитал чай. И выбора всё равно не было. И тут ― он замер от неожиданности ― Бруно потянулся к нему и ткнул влажными губами куда-то мимо щеки. ― Что за… ― Леоне вернулся в реальность, лишь когда машина тронулась с места, а Бруно беззаботно уставился на дорогу. Чёрт. Резкий на поворотах. ― Что? ― К чему это всё? Это странно. Кофе и… ― он хотел добавить «поцелуй», но осёкся. Когда тебя целует человек, с которым ты трахаешься, это же не подозрительно, да? Точно? ― А, да так. Считай это извинением за вчерашнее. За то, что бросил его одного в больнице, что ли? Тоже блин, придумал. ― Ерунда, ― Леоне наконец-то медленно выдохнул и откинулся на спинку сиденья, грудь заныла, но он расслабился. И в ушах отчего-то лёгкий шум. Под ногами хрустнул фантик. Он почти слышал, как из тени вылезли помехи, но после короткого, но чёткого мысленного приказа: «сгинь, Moody Blues», станд не посмел явиться. Ему всё равно не нравился транспорт, особенно машины. Некоторое время они ехали в тишине, Бруно больше не приставал с расспросами. Только перед очередным перекрёстком, пока стояли на красном, уточнил: ― Направо, да? А то ты молчишь. Мы хоть в нужном направлении едем? Центральный участок? Я ведь могу куда-нибудь не туда увезти. ― Прямо, вообще-то. Да ладно уж, не перестраивайся, так тоже проедем. На следующем налево. Бруно послушно повернул. Водил он немного агрессивно, но очень уверенно, что впору было залюбоваться ― открытые руки (снова рубашка) на коже руля, лёгким движением пальцев щёлкнул поворотник, быстрый взгляд под стёклами очков… ― Куда-нибудь не туда, ― повторил Леоне медленно, ― знаешь, вообще-то звучит заманчиво. ― Правда? ― переспросил Бруно. Равнодушно. Да нет, не может такого быть, чтобы он тоже не мечтал куда-нибудь нахуй из этого города сбежать. ― Видимо, в другой раз. Сегодня я должен шефу ебучий отчёт за понедельник, ― вместе с мыслями об отчёте всплыли и пикантные подробности вечера понедельника, и разговор, и просьба. Леоне вроде рассказывал по телефону, но всё равно: ― …почему ты не спросил? Та история с наркотиками. Ты же сам просил разобраться. ― У тебя попробуй чего спроси, в восемь утра особенно, ― он укоризненно цокнул языком, ― к тому же… хотя, не важно. ― Нет уж, договаривай. Бруно отвлёкся от дороги, стрельнул коротким острым взглядом. ― Без обид, но все же знают ― в полиции так быстро дела не делаются. Я настаивал на имени, ты мне его дал, это всё, остаётся только ждать. Вот так работает ваше правосудие, пока детей травят смертью, на улицах и даже в школах?... ― У тебя какие-то счёты с полицией? ― догадался Леоне. А Бруно помрачнел, крепче сжал руль, резко перестроился и перед перекрёстком кого-то обогнал, им просигналили вслед. На вопрос он не ответил. ― Ладно, знаешь, мне всё равно, — сдался Леоне, припоминая их уговор в душу друг другу не лезть, — И ты прав. Процесс медленный, до обвинения дело не дошло… и не дойдёт, я думаю ― Ясно, ― обидно, но Бруно, похоже, вовсе не удивился. ― Наверху придумают, как замять скандал. А потенциальные свидетели всё равно мертвы. Хотя улицы стали чище после расправы над шайкой дилеров… и, полагаю, ты этого и хотел: теперь трафик наркоты снизится. И на улицах, и в той школе, где твой приятель учится. Ненадолго. Пока их нишу не займут другие. ― Вот как, ― Бруно не изменился в лице. ― И кто же с ними расправился? ― Другая банда. ― Рыба покрупнее, значит. ― Я тоже так думаю. ― А что с тем сержантом? ― Сейчас в участке, должно быть, в своём наркоотделе, кофе пьёт, с коллегами треплется. Они на третьем, прям над нами. Никто ещё ничего не знает. Оба замолчали. Леоне чувствовал себя паршиво, а Бруно, кажется, о чём-то задумался. Даже чуть не пропустил поворот. Последний, ведь впереди уже показалось здание из стекла и бетона, торчащее посреди старого квартала, с гордой позолоченной надписью Questura Napoli ― центральное управление полиции.

***

― Слушай, у меня перед работой как раз окно в полчаса. Придётся сидеть в кафе и скучать, или... могу я к тебе зайти? Мягкая улыбка всё же вернулась, Бруно расслабленно постукивал по рулю, когда они припарковались. ― Зачем? ― Просто интересно. У вас там строго, но если вместе с тобой зайду, меня же пустят, верно? Обещаю вести себя прилично. Отвлекать от работы не буду, ― ехидный взгляд, ― только если сам не попросишь… Что-то в груди ёкнуло ― да твою ж мать, Бруно совсем ебнулся? Он так в могилу Леоне сведёт своими красноречивыми взглядами! ― …трахнуть копа прямо в полицейском участке ― это твой план? Знаешь, звучит как правонарушение. ― Как вы могли о таком подумать, офицер!? ― Бруно изобразил оскорблённую невинность.

***

Что они делали через пять минут, за закрытыми дверями кабинета Аббаккио? Правильно ― страстно и увлечённо сосались, глубоко и немного грубо, будто пытались трахнуть друг друга языками. Краткий миг ― вдох ― и Леоне тихо застонал, когда Бруно ― дьявол! ― снова с силой впился в губы, даже прикусил. Вместе с тихой болью по телу прокатилось возбуждение. Они навалились на рабочий стол (точнее, Леоне прижал) и стопка отчётов с глухим стуком и резким шелестом бумаги ― оказалась на полу. Бруно даже не обратил внимания, ни на секунду не прервал настойчивый поцелуй, но Леоне замер. Жаркими прикосновениями ― пальцы скользили по коже. И когда Бруно успел расстегнуть его рубашку? Куда делся форменный китель? ― Подожди, ― Леоне, тяжело дыша, отстранился. ― Леоне? Бруно нехотя выпустил его из тесных объятий. Они встретились взглядами ― Господи, блять, помилуй, почему этот мужчина так прекрасен!? Это просто незаконно! ― растрёпанный и взбудораженный Бруно выглядел чертовски хорошо. Легкий румянец и съехавшие очки, зацелованные губы, фиолетовые от помады Леоне, и потемневшие глаза, за глубоким вырезом рубашки ― золотое кружево… ― Подожди, ― он беспомощно повторил, и, чтобы занять руки, попытался собрать беспорядок на голове в хвост (тщетно). Ещё и резинка пропала, что за чертовщина? В ответ ― похотливый взгляд. Бруно снова прильнул с поцелуем, но… ― Нет, ― почти больно его отталкивать, ― подожди… ― Что не так? ― Это слишком, ― наконец ответил Леоне, когда в голове (немного) прояснилось, ― я шутил, вообще-то. ― В твоей рабочей машине мы уже трахались. ― Это другое! Так, всё. Без обид, но тебе пора. Что-то нехорошее промелькнуло в его взгляде, но Бруно лишь вздохнул и тоже пригладил волосы, поправил причёску (у него это на удивление ловко получилось): ― Ла-адно, как скажешь, офицер. Нет значит нет, ― он пожал плечами, ― и мне действительно пора идти, а то опоздаю на важную встречу. И ― Леоне замер, почти не дыша ― Бруно снова его поцеловал, теперь легко и нежно, мимо губ, и на прощание тихо, почти прошептал: ― Ciao, Леоне. ― Бруно, не… Но уже ничего не успел сказать ― Бруно быстро вышел. Он же не обиделся, нет? ― …ну не в таком же виде, ― простонал Леоне, падая в кресло возле многострадального стола. Чёрт, ещё и бумажки по полу собирать, ― хоть помаду бы стёр, блин… вообще похуй на приличия, да?... Хотя, мне тоже должно быть. Точно, похуй… да где же тупая куртка?...

***

Бруно скрылся с места преступления, не без сожалений оставил своего Леоне, но ― с предвкушением проскользнул по коридорам. Охота будоражила почти так же, как не случившийся секс. Бруно замаскировался: удачно же Sticky стащил тёмно-синюю куртку и форменную фуражку Леоне, в пылу страсти тот ничего не заметил, но нужно будет потом вернуть. Он прошёл вглубь здания почти наугад, немного помогли зелёные стрелочки, указывающие эвакуационный выход ― и вот, Бруно легко добрался до запасной лестницы. Теперь всё просто. Отдел по борьбе с наркотиками на третьем этаже, верно? Сторожевые посты и закрытые двери его не остановят. И у Бруно превосходная память на лица, позавчера под мостом он хорошо рассмотрел свою цель, дерьмового сержанта Стефано. Капо Польпо дал всего день, а Бруно никогда не проваливал задания. Кровь прольётся сегодня, прямо сейчас.

***

Как назло, поработать над отчётом всё равно не дали. Сначала поднялся шум где-то в вестибюле ― Аббаккио сидел на жопе ровно, даже напялил наушники, и повторял как мантру торжественное «похуйпохуйпохуй». Его эти беспорядки никак не касались, у него точки и чёрточки не расставлены, и пятьдесят три... пятьдесят два, точнее, бланка не подшиты, задержания, задержания… кому они вменяли хранение? Эти десять грамм, серьёзно? Было больше в другом вещдоке, он точно помнил… Короче, суета в управлении ― не та херня, о которой Аббаккио парился. Бруно ушёл уже давно, он взрослый адекватный человек, и не попал бы в неприятности. А Леоне ― прямо тут, и никто к нему не стучится. Вывод: херня его не касается. Не Джорно же это, мать его, Джованна накосячил, верно? Ну нет, после треклятой аварии, мальчишка вряд ли вообще сунется в участок снова. Вот и отлично… Но затем ― взвыла пожарная тревога. Леоне подскочил от испуга, но сирену сразу отключили. Потом ― он выглянул из кабинета в коридор ― к лифту пробежала бригада скорой помощи, с чемоданчиками и носилками наготове. Потом у стойки администратора собралась стайка любопытствующих (все, кто не в патруле, кто случайно заскочил в управление, и несколько осмелевших офисных работниц) ― и Леоне не выдержал, тоже вышел. Формально, он теперь тоже начальник, почти правая рука шефа Аморетти, но синьора Франчесска, не церемонясь, ухватила Аббаккио за локоть и сразу быстро зашептала: ― Кошмар, какой кошмар, старший офицер, вы знаете?! Вы слышали?! Нападение! Убийство! Прямо посреди управления, какой кошмар! Как-то больно она радостно щебетала о «кошмаре». Он и не подозревал, что миниатюрная и милая главная секретарша в душе так жестока. ― На кого… напали? ― На парня с третьего этажа, из отдела по борьбе с наркотиками! Кажется, сержант Стефано! Блять. ― А кто… нападавшего задержали? ― Нет, сэр! Представляете! Какой кошмар, он исчез! Словно сквозь землю провалился! Дважды блять. ― И, знаете что, сэр?! ― она восхищённо вздохнула ― Представляете, говорят! Тело сержанта! Тело найдено без головы! Нет, это уже слишком.