Жжёная карамель

-Сон-

В коридоре тускло мерцала настенная лампа, мягким светом подчеркивая точеный профиль лица. По правой стороне терялись тени прихожей с разбросанными кедами, по левой — проход ведущий в глубь общежития. А напротив чужой спальни стоял высокий шатен в растянутой домашней футболке, босой и взлохмаченный, пристально изучая несуществующие трещинки на металлической ручке двери. Кончики волос местами все ещё были влажными после душа, ладони опять вспотели, хотя он десятки раз пытался протереть их о ребра стареньких шорт. «Всего лишь увижу его перед сном, хотя бы мельком, одним глазком». «Наверняка он ещё не спит. Может, опять перечитывает О’Лири. Стоит ли сказать, что я дочитал уже до 20 главы?». «Нет, это какая-то фигня. Кто на ночь глядя обсуждает книги? Лучше просто поздороваюсь и сразу уйду к себе». Мысли так и кружили пчелиным роем, предлагая один вариант за другим, и каждый из них казался хуже другого. Никакое вымученное оправдание не придавало парню решимости. «А что он скажет, если все-таки зайдешь?», — скромно уточнил внутренний голос. Сынмин честно попытался предугадать реакцию Минхо на свой поздний визит, но и тут исход казался не утешительным. «Наверное, у него выпадет глаз?», — ответил он себе с усмешкой, и ведь был не далек от истины. В последний раз он заходил к Минхо ещё в мае, и закрепил за собой звание убийцы ковров: швырнув в серого мохнатика стаканчик с кофе, бессердечно оборвал его короткую жизнь. Правда, Сынмина самого потом швырнули к шкафу и он словил микроинсульт, глядя как старший раздвигает ему колени, рыча прямо в ухо: «Попробуй ещё раз соврать, и я больше не буду с тобой церемониться. Почувствуешь, как я умею делать людям больно». Такая себе перспектива. Гулко сглотнув, парень убрал ладошку, что уже почти дотянулась до заветной ручки, и отступил на два шага назад. В последний раз взглянув на дверь, он невольно усмехнулся. — Ким Сынмин, у тебя совсем крыша поехала?

***

От движения тела под краем верхних шкафчиков кухонного гарнитура мигнула подсветка. Взяв с полки кружку, Сынмин налил в нее воды и осторожно поднес к губам; избегая края со сколом, отпил пару глотков. Вытерев губы тыльной стороной ладони, он поставил кружку рядом с собой на столик и сел на стул, устало откинувшись на высокую спинку. Ещё раз рассмотрев скол, парень обвел кончиком указательного пальца неровные края. За два года она не особо изменилась, даже не пошла дальше трещинами. Сынмин, конечно, был с ней аккуратен, и ребятам не разрешал её ни трогать, ни даже мыть. Хотя Йена считал, что пить из такого стакана — прямая дорога к пластическому хирургу, так что натыкаясь на неё, каждый раз порывался выкинуть в урну. Но у Кима была причина ее сохранить. Однажды, когда он еще был школьником, случайно расколол любимую кружку сестры. Дома в тот день стояла суета — нуна поступила в престижный университет Корё, мечта стать хирургом была почти в её кармане. Вся семья гордилась её успехами. Маленький Сынмин тоже. Вот только попытка поухаживать за сестрой закончилась провалом. В тот день или в любой другой, сестра могла бы купить новую, любую, какую бы только захотела. Хоть из редчайшего китайского фарфора. Но старший Ким считал иначе: «Один недостаток, это ещё не повод прощаться. Кинцуги все исправит. Зато, глядя на нее, будешь вспоминать один из самых важных дней в своей жизни». И отец оказался прав: реставрация скрыла недочеты, превратив уродливую трещину в изящный золотистый узор, а сестра, возвращаясь в родительский дом, до сих пор любит пить кофе из своей старой кружки. Любые промахи можно исправить. И даже недостатки превратить в достоинства. Было бы желание. Сынмин это четко запомнил. Поднявшись из-за стола, он прошел к раковине, сполоснул кружку, аккуратно поставил её обратно на полку. Взглянув еще раз на рисунок ушастой собаки, задумчиво улыбнулся. — Но как быть, если я не хочу её менять? Что если мне нравится и так, отец? Возможно, когда-нибудь эта кружка станет для него просто кружкой. Тогда Сынмин сможет с ней попрощаться. Но пока она хранит его память, будет стоять на своем прежнем месте.

***

Направляясь обратно к себе, Сынмин пошарил по карманам в поисках телефона, но понял, что оставил его в ванной. Это немного расстроило. — Ну правда… что за дурацкая планировка? Почему они стоят так близко? — проворчал шатен, вновь глядя на знакомый угол в 90 градусов. Помешкав, он все же толкнул нужную дверь, отыскал телефон на мраморном столике, и собрался уже уходить, как поймал отражение в зеркале. Взгляд невольно задержался на стекле, изучая то, что он видит каждый божий день: пушистая челка карамели, что уже приобрела оттенок грейпфрута, россыпь темных родинок, которые уже не вывести, слишком широкие плечи на фоне торчащих ключиц, и нелепые большие уши — всё как обычно. «Ты симпатичный», «У тебя смешные глаза», «Мне нравится твое лицо», «Ты похож на горелую картошку», «Какие уродливые зубы, не улыбайся больше». Много всего интересного Сынмин слышал о себе за эти годы. И многое ещё услышит. Он привык, что постоянно находится под прицелом чужих глаз, и его всегда оценивают: во что он одет, о чем говорит, чем питается, как часто дышит. Такова природа мира, в котором он живет. Выросший в консервативной семье, где дисциплина и ответственность были во главе угла, Сынмин с детства был приучен соблюдать четкие правила и следовать порядку. Старший Ким выработал в детях привычку всегда отвечать за свои слова и поступки, думать о последствиях и не забывать из какой они семьи. Отец говорил о вещах более сложных, но правильных, не затрагивая внешность своих детей. В их семье это было не принято: людей оценивали по их поступкам, а не словам и намерениям. И уж тем более не за красоту, что недолговечна. Ведь даже у самого нежного цветка приходит срок уйти в тень. В один из дождливых дней, когда Сынмин заявился домой злой и обиженный на весь белый свет, отец читал газету, неспеша потягивая кофе из маленькой чашечки. — И что с лицом? — вскинул он бровь, лениво переворачивая страницу, даже не подняв на сына глаза. — Не с лицом. С зубами. Сынмин рухнул на стул, усевшись напротив отца с противоположной стороны стола с плохо скрытым отчаянием в карих. — А что с ними? — опять же почти без интереса уточнил тот. Сынмин широко разинул рот, указывая на верхний зуб у острого клыка. Отец мимолетно взглянул на это, но тут же вернул глаза к газете. — Хм… и что я должен увидеть? Сынмин захлопнул рот, открыл было снова, но так и не нашелся что ответить. Не понял, как объяснить отцу — человеку, который считает себя и свою семью безупречной от природы, — что про его сына кто-то написал неприятную вещь в интернете. — Хочу брекеты, — как можно более равнодушно сказал Сынмин, играясь с ниткой на манжете рубашки. Старший Ким вновь оторвал взгляд от газеты, изучил лицо сына, и хмыкнул. — Ладно. Давай сходим к ортодонту, если от этого зависит мнение других о тебе. Вместо ответа парень предпочел небрежно пожать плечами, избегая пытливого взгляда. Мужчина едва заметно вздохнул, аккуратно отложил газету в сторону и внимательно посмотрел на сына. — Послушай, Сынмин. Что бы ты ни пытался в себе изменить, для кого бы не пытался казаться лучше, все равно найдется тот, кто сочтет тебя высокомерным лживым снобом со страшными зубами. Сынмин метнул на отца недоуменный взгляд, как тут же моментально догадался, что он в курсе всего, о чем пишут нитизены. Захотелось что-нибудь съязвить, но, опять же, выражаться при отце, или тем более перечить ему, было не принято. — Не злись, — отец мягко улыбнулся уголками губ, чуть подался вперёд, сложив руки перед собой в замок. — Некоторым людям свойственно подобное. Им все равно, какой ты есть на самом деле. И им это не интересно знать. Тебе так важно, что о тебе такие люди думают? Умом Сынмин понимал, что отец в чем-то прав. Но брекеты все равно надел. — И до сих пор страшно улыбаться. Верно? Отражение походу обиделось, ибо отвечать не стало. Сынмин невольно усмехнулся и отвел взгляд. Конечно, парень он весьма здравомыслящий и с самооценкой подобных проблем больше нет (почти). Но все же, когда тебе всего 22, ты молод и кем-то всерьез увлечен, начинают одолевать сомнения. В последнее время, глядя на Минхо, Сынмин стал задумываться, что на его фоне выглядит блекло. Их разница была для него очевидной, буквально бросающейся в глаза — несмотря на весьма тяжелый нрав и специфичный характер, Минхо был скорее живым воплощением греческого бога, а не «горелой картошки». Прошел почти месяц с тех пор, как они вступили в отношения — факт, в который поверить так же сложно, как в существование жизни на Марсе. Сынмин иногда даже зависал на долгие секунды, когда Ли внезапно брал его за руку; или глупо хлопал глазами в ответ, если старший спрашивал, не пропустил ли он на этот раз свой обед и не хочет ли чего-нибудь вкусного на ужин. Ничего особенного — самые простые действия и обычные вопросы, от которых мозг Сынмина упорно выходил из строя. До парня слишком медленно доходило, что хладнокровный цундэрэ, с которым они ещё недавно ссорились, проявляет заботу, улыбается без сарказма, а порой тайно целует в щечку, прячась в тени коридоров компании. У Сынмина прежде не было отношений, чтобы можно было хоть с чем-то сравнить, но что-то подсказывало, будто маленький маячок засевший глубоко под ребрами, — это будут те самые, про которые пишут в книжках и рассказывают с больших экранов кино, лучшие, которые он только сможет испытать в своей жизни. Потому что Минхо не такой как все, он исключение из правил; его безумный херувим с дьявольской ухмылкой и добрым сердцем; тот, кто каждый раз заставляет его улыбаться без причин и краснеть от одного лишь взгляда. Может быть поэтому, глядя на греческого бога в ушастых тапках и очках на переносице, Сынмин иногда зависал, не веря до конца, что всё с ним происходит взаправду, не веря, что этот человек выбрал его. И пусть Минхо и сказал, что не судит людей по внешности, и пусть Сынмин сам говорил, что зашьет ему рот, если тот попробует с ним миловаться, на самом деле он всё равно обращал внимание на все те редкие комплименты и признания, которые только слышал в свой адрес. Немногословный хён никогда не отличался сентиментальностью (впрочем, как и сам Сынмин). Это Феликс мог с легкостью заявить, что кто-то красив или умен, бесконечно повторять «Люблю тебя», не моргнув и глазом. Даже Бинни или Хан могли ляпнуть нечто подобное. Но не Минхо. Поэтому, если старший сказал «у тебя очень красивые глаза», «ты вкусно пахнешь», и даже немного странное «мне нравится твое ворчание, я привык» — Сынмин верил каждому слову. Его сильные руки обнимают крепко, губы целуют нежно, и теплые ладони пробираются в самые потаенные уголки, словно знают по какой траектории следовать, чтобы заставить его тело трепетать. В своих действиях Минхо всегда уверен, словно не сомневается в том, что будет обладать им всецело и безгранично. «Если ты мой, то весь. И всё, что там — тоже моё. И только моё. И я заберу то, что принадлежит мне». — О, боже, какого… Зачем ты об этом думаешь?! — Сынмин пристыженно прикрыл пылающее лицо, прячась за ладонями от собственного отражения. Но как спрятаться от собственных воспоминаний, и стереть из памяти момент их прошлого, когда от одного взгляда Минхо он не мог дышать, когда мурашки съедали его живьем, а он всё равно повторял: «Я хочу быть с тобой. Я согласен. Я хочу… Минхо…», и ведь повторил бы это ещё сотни раз, сколько бы тот ни спросил. Это на глазах сотен тысяч зрителей и чужих глаз он всегда будет стараться оставаться самим собой — максимально «обычным Ким Сынмином». И лишь наедине с единственным человеком на этой земле он позволит рассудку медленно тонуть в чувствах, не замечая, как океаны раскосых кошачьих глаз утягивают его на самые глубины. Вся хваленая стойкость и непробиваемость упертого нрава будут сыпаться с адским грохотом, а тело содрогаться и тлеть до серых всполохов пепла, как последняя затяжка сигареты. Он зависим, и не может противостоять силе той ауры, что исходит от Ли. Старший будто управляет им, безмолвно подавляя под собой, делая слабым и безвольным. И в то же время этот человек способен одним лишь взглядом и лёгким касанием наполнить его безумной энергией, и чувствовать себя безграничным и всесильным. Он, чьи слова Сынмин высмеивал, отвечая на: «Я тебе нравлюсь, Ким Сынмин. Всей душой нравлюсь» ехидным: «Если только в твоих жалких снах, хён», и брезгливо бросал: «Какой же ты пошляк, Минхо!», услышав правду об этих самых снах, и повторял после свое привычное «Ненавижу». Минхо по итогу во всем оказался прав. Настолько близок к истине, что теперь у самого Сынмина по ночам бессонница, по сотому кругу откровенный Taste, и под прикрытыми веками слова текут, как вода:

Сокращаю расстояние между нами,

После краткого вздоха, мы соприкасаемся,

Это так…

В сладком пространстве ускоряемся…

В сладком пространстве нагреваемся…

Посмотри на меня…

И в воображении бесстыдных мыслей Минхо вовсе не на сцене, а в его объятиях, и сгорает вместе с ним на влажных простынях, раз за разом врываясь в его бедра. Сынмин только и может, что цепляться за его широкую спину короткими коготками и шептать прямо в губы: «Ещё, хён… ещё…». — Это просто гормоны. Я ведь уже взрослый. Это нормально, нормально… В целом, для девственника очень даже правдоподобное оправдание (наверное). О чем ещё ему думать, если он уже позволил другому человеку завлечь себя в сумеречные миры и испытал сладость близости, о которой прежде не знал; если он снова стоит ночью напротив чужой спальни, слабо припоминая, как оказался здесь. Рациональность Сынмина явно слетела с катушек ещё когда Минхо творил с ним самые беспутные вещи на том чертовом стуле на их чертовой кухне. Он сидел на его коленях, пока ладони старшего сжимали его за ягодицы, сминая и растягивая; пока Минхо целовал его, проникая языком в горячий рот, и с каждым поцелуем вжимал его в себя ещё резче и глубже. К своему стыду, Сынмин не мог ни о чем думать тогда — всё пытался расстегнуть на Минхо ремень, желая запустить руку под ширинку его узких джинс. «Ты тогда был не в себе. Сейчас ничего из этого не будет. Успокойся», — осадил его рассудок, и Сынмин стыдливо собрал крупицы своей гордости. По крайней мере, пока он не чувствует на своем теле рук, что скользят, обласкивая каждую выступающую косточку, и не слышит голос, струящийся по венам с каждым поцелуем спускаясь все ниже, он может держать себя в руках. Попытается. — Просто увижу его и сразу уйду. Сынмин почти поверил в это, ободряюще хлопнул себя по плечам, и вдохнул полной грудью. В последний раз поправив пышное воронье гнездо на голове, хоть как-то запоздало приведя себя в порядок, он решился: — Одним рывком. Как пластырь оторвать. Холод металла обжег ладонь, щелкнул стержень, и после первого же оборота дверь покорно отворилась. В образовавшемся проеме на ширину не более двух пальцев выглянула тьма. Сынмин судорожно вдохнул, распахнул дверь шире, и воровато проскользнул внутрь. Прикрыв за собой, он прижался к ровной глади древа — волнение всё-таки никуда не улетучилось, а бедное сердце попыталось вылететь через рот и распластаться трупиком. Но Сынмин затолкал его обратно на место и обвел комнату взглядом на грани паники. Через секунды он озадаченно уставился на темный силуэт, что лежал на кровати старшего. Вначале он не понял, а после всё же сообразил, что это Минхо. Оправдываться перед старшим не пришлось и всеми подготовленными речами Сынмин спокойненько захлебнулся: старший лежал на своей заправленной постели в форме полумесяца, в точности как его пушистые СунДунДо. Какая ирония… Пока Сынмин рефлексировал, позабыв о времени и правилах приличия, Минхо уже крепко спал. Значит, нужно последовать изначальному плану и уйти. Но зоркий взгляд карих глаз заметил свет от экрана телефона, а до чуткого слуха донесся звук мелодии.

∮∮∮

Наша любовь словно гонка, её не остановить, малыш,

Если сейчас уйдешь, назад уже не вернёшься.

Прошу, скажи мне ещё раз,

Скажи, что любишь меня…

Не оставляй меня одного.

Просто останься этой ночью.

Скажи, что не оставишь меня…

∮∮∮

Это был один из первых каверов Сынмина. Он выложил ее на Youtube в 2021 году, и кто-то из фанатов написал, что если ему удалось перепеть EXO, то из него получится выдающийся артист. Даже самокритичному Киму слышать подобные слова было приятно. Правда, не теперь, когда он понял, что Минхо заснул под его пение. «Я что, так занудно пою?», — ужалила мысль и гордость за свой вокал слегка пожухла. Но тут сердце подсказало: «Кажется, он тебе уже говорил, что ему нравится твой голос». Наверное, хорошо, что в комнате темно — тьма не может заметить, как щеки заливает розовым цветом. Наверное, хорошо, что Сынмин куда смелее, чем может себе представить — босые ноги подкрались ближе, почти достигли чужой кровати, и парень сел на полу, прижав к груди худые коленки. Аккуратно устроив подбородок на коленные чашечки, он совсем неаккуратно устремил взгляд на спящего парня — было жаль вот так скоро уйти, когда решение открыть дверь далось с таким трудом. И дело вовсе не в том, что он соскучился по Минхо. Ни капельки не соскучился. Разве можно скучать по тому, кто мельтешит перед глазами 24 на 7? Конечно, нет… Просто в этой комнате слишком темно, и ему нужно немного больше времени, чем обычно, чтобы разглядеть среди теней знакомые черты. Просто даже если он видит Минхо каждый день, теперь все немного иначе. Раньше вся череда рабочих будней была для Кима более привычна, понятна и проста, когда он четко знал, что ему и не нужно большего, и свободные минуты не так важны, когда разделить их все равно не с кем. Но в минувшее воскресенье, когда он спешил на урок к мистеру Дюку, Сынмин понял — да, теперь всё иначе. Стоял теплый летний день. Минхо снова был в его комнате, мешая готовиться к важному выступлению, которого Сынмин ждал три года. Брекетов на зубах больше не было, за свой вокал он уже не переживал, и вечером его ждал долгожданный Masked Singer's King. Но зато был Минхо, который завязывал на его голове забавные хвостики, а после прижимал к стене, «расслабляя и концентрируя»… Кто знает, если бы Сынмин в тот день не уехал исполнять свою давнюю мечту, то наверное сходил с хёном на набережную, или остался в общаге смотреть с ним очередную романтическую чушь, приготовив вкусной еды. Хотя, скорее всего, готовил бы из них только Минхо, а он вновь путался под ногами, пытаясь не спалить любимую сковороду хёна. «Прекрати издеваться над едой», — Сынмин невольно покраснел, вспомнив традиционное ворчание Бога кулинарии. «Твои навыки в готовке пока ещё очень не очень». «Не подходи к плите без меня. Даже под страхом смерти», — последнее Минхо сказал ему буквально недавно, припомнив, как год назад Сынмин чуть не спалил ростки маши, а в этот раз грустно переворачивал обугленные панкейки. Его Минхо весьма своеобразен в проявлении своих эмоций, и порой от него невозможно добиться и намека на их наличие, а порой он раздаривает их с лихвой . Тоже весьма специфично — зачастую это недовольная капризная мордочка котяры, что двигает губами, боясь ляпнуть лишнего. Но сейчас Сынмин смотрел на своего хёна, и думал, что, оказывается, за столько лет он ни разу не обратил должного внимания на то, как выглядит его хён, когда просто спит. Раньше, когда ребята жили в общежитии все вместе, Сынмин делил комнату с Минхо, Хёнджином и Феликсом. Старший спал на втором этаже двухъярусной кровати, возвышаясь над младшим Ли, и плотно задергивал занавески — не любил, когда кто-то пытался проникнуть за его личные границы. Особенно, если этим кто-то был Сынмин. Хёнджин на утро любил шутить: «Лино-хён сегодня ночью опять кого-то послал на хуй. Неужели это ты, Минни, приснился?». Причем любил он это делать за завтраком, чтобы Минхо поперхнулся яичницей, а Сынмин потерял всякое желание есть. После, благо, Хёнджин свалил в соседнюю комнату и его место занял Джисон. Этот парень спал крепко и ему было глубоко наплевать, что происходит ночью. Сейчас у них разные комнаты. И сейчас Минхо спит мирно, никого матом не накрывая. Сынмину даже стало забавно от мысли, что ему от этого немного жаль: было бы интересно узнать, что же снится на самом деле Ли, и действительно ли он порой видит его в своих снах (пусть и в эротических, Сынмин был не против). «Какой спокойный… почти милый…». Парень не спеша обводил взглядом контуры аккуратных губ, любовался высокими скулами и точеным носиком, медленно провожая след уличных фонарей в тени длинных ресниц. Робко дыша, Сынмин надеялся, что старшему на этот раз снится что-то хорошее. Ему самому бы тоже предаваться сну в столь поздний час. В его комнате ждёт удивительно удобная кровать, дорогостоящий ортопедический матрас и воздушное одеяло, в которое можно кутаться и лежать как в коконе. Желтенькие гирлянды преданно мерцали бы в тишине, а он мог тискать в руках пухлого Пикачу. В комнате Минхо ничего такого нет, и даже гигантский Кальмар пылится в углу, забытый своим хозяином. Но что-то все же останавливает его от рационального предложения покинуть чужие покои. Может, глупая мысль, что, как ни странно, ему здесь очень уютно. Даже куда уютнее, чем у себя. — Хён, ты спишь? Расслабленная улыбка неминуемо сползла, как только Сынмин осознал, что произнес вопрос вовсе не мысленно, а вслух. Причём довольно громко. Минхо зашевелился на постели, смешно причмокнул губами, и наконец медленно распахнул глаза. Сынмин окончательно замер, превратившись в бестелесную статую, и подавил в себе крик. Где-то внутри заскреблось подсознание, предлагая трусливо уползти обратно к двери. Но Сынмин не смог: сложно шевелиться, когда ты даже не дышишь. — Ты мне снишься? Непривычно низкий голос Минхо прозвучал слегка хрипловато, но к стыду младшего это вызвало лишь табун оголтелых мурашек, что с удовольствием пробежались по всему телу. — Снюсь, — ответил он полушепотом и зачем-то кивнул, будто бы старшего это убедило. Неизвестно, поверил ли ему Ли, и о чем подумал, глядя на истукана в своей спальне, но вдруг улыбнулся и протянул ему руку. — Тогда останешься? Как правильнее поступить в такой ситуации? Послать к черту робость и поддаться соблазну, или послать к черту Минхо, притворившись глухим и немым? «Вали. Просто свали. Он ещё ничего не понял. Утром спросит, а ты притворись идиотом». Так себе план, но Сынмин все же неуклюже поднялся с места, застыл на секунду, елозя пальчиками по теплому паркету. Оставалось развернуться и молча выйти, доказав Минхо, что он бредит, а себе, что гордость ещё при нем, и он просто немного заплутал в дебрях общаги. Разум вдогонку что-то убедительно буркнул про этикет и хорошие манеры. Память напомнила, что за каждым решением следует последствие, и что-то там ещё из области консервативного воспитания. Но сердце Сынмина давно уже было эксцентричным, отравлено чужим теплом, и сейчас снова сжалось. Парень сделал всего шаг и осторожно дотронулся чужой руки, гулко сглотнув в конце. Шанс притвориться идиотом угас, как гаснет за горизонтом моря последний маяк. Тело пробило током от крепкой хватки, и его утянули куда-то вниз в самую глубь. Лишь оказавшись в чужой постели, сознание вернулось. Сынмин понял, в какой он патовой ситуации. Он попытался аккуратно придвинуться к краю кровати, стараясь при этом дышать максимально ровно и желательно тихо. Только вот Минхо обнял его и уверенно притянул обратно к себе, прижался ещё ближе, совсем вплотную. Пространства между ними не осталось от слова совсем. — А я тебя ждал… — нежный шепот окрасил кожу и легкая улыбка растаяла на тонкой шее Кима. — Ты смешной, когда разговариваешь во сне, хён, — Сынмин привычно распустил свою ершистость и потрескавшиеся колючки. Но все равно зажмурился и с силой поджал губы, лишь бы не выдать свою бесстыдную радость от столь простых слов. — Ага… — Минхо мягко коснулся его волос, вдыхая знакомый запах мёда, — но все же рад, что желание сбылось. Прошло время, но хватка его не ослабла. Минхо не намеревался выпускать его из рук. Сынмин отсчитал до десяти, потом до двадцати, и сбился уже со счету, не понимая, почему его подсчеты не поспевают за пульсом. Оставалось мысленно молиться всем богам, чтобы те подарили ему ещё немного смелости, а гордыня всё-таки вернулась на место. «Не смей этого делать. Ты не можешь тут остаться. Надо уходить. Ты же обещал, Ким Сынмин, возьми себя в руки…». Но чужие обнимают его слишком крепко, и кожу с каждой секундой накрывает мелкая дрожь; от размеренного дыхания парня, что прижимается к нему всё тесней, дышать совсем невмоготу. Сознание постепенно расплывается и пьянеет, будто от хмельного вина, хотя виной всему аромат мятных конфет, что осторожно проникает в легкие, находя себе немного места. Сопротивляться чувствам так сложно, когда ты так молод, и часть твоей души уже не принадлежит тебе, когда она хочет поддаться этой слабости и остаться с тем, кто тебе очень дорог. Хотя бы ненадолго. …В комнате все еще тихо и темно, лишь из окна бьет свет уличных огней, накрывая полумрак мерцанием ночи. В воздухе парит аромат пряностей и мёда, смешиваясь и рождая новый фимиам; и только спокойное дыхание двоих нарушает привычную тишину одиночества. — Спокойной ночи, хён… Минхо обнимает его крепче, и его тихий шепот ласкает кожу в ответ: — Сладких снов, мышка…

-