Жжёная карамель

-Явь-

— Не страшно. Я начинаю привыкать. Ты не отвечаешь на сообщения, не ночуешь в общежитии, неизвестно где и с кем проводишь время, принимаешь подарки от всяких… китаянок. Нормально. Если тебе так хочется, то продолжай в том же духе. Сынмин молчит, переваривая его слова, но сколько не думает, все равно не догоняет: черт с ним с женьшенем и этой китаянкой, но Минхо что, не помнит, как он пришел к нему ночью? — У меня вчера телефон разрядился. И вот зачем он сказал именно это? Когда мы волнуемся, наш мозг словно отключается, а непутевый орган в полости рта наоборот продолжает жить своей жизнью. Ким так и подумал, когда внутренний голос вспыхнул саркастичным: «Ты каждый раз собрался ляпать хрень при Минхо?», раз на весь монолог Ли он только и смог, что выдавить из себя эту фразу. И она прозвучала нелепо. Как оправдание. Будто на самом деле всё было иначе и Сынмин каждый раз просто игнорировал сообщения от Ли. Но телефон и правда разрядился. Ни о звонках, ни о сообщениях Сынмин так и не узнал. Да и был слишком занят — терпел Хёнджина, желая скинуть его с крыши за «Хён плохо целуется? Без языка?» или того хлеще «Я же говорил, что без чувств не целуются. Без чувств только трахаются». Вот серьезно… Хёнджин порой такой дурак. Как можно было подумать, что Минхо плохо целуется? Даже если бы Сынмин никогда не испытал вкуса его губ, ни за что бы не поверил, что Ли Минхо не умеет целоваться. Еще как умеет. И с языком, и без языка, просто легко касаясь кончиками губ, нежно и невесомо, а у Кима от этого скулы сводит так, что хочется раскрыть их и впустить. Чтобы ещё глубже. Чтобы совсем сгореть. Если бы кто-то сказал ему, каким будет ощущение языка Минхо у него во рту, когда он проводит им по нёбу и зубам, как сладок момент, когда он лениво ласкает им на выдохе, — Сынмин, наверное, решился поцеловать его гораздо раньше. И на трезвую голову. Потому что Минхо потрясающе целуется. И Ким беззастенчив, касаясь его в ответ, и плавится под его губами, тянется к нему, льнет, и трогает сам, сам целует, потому что чувствует, что ему это можно, что Минхо не оттолкнет, позволит. Пока Сынмин ещё не осознал, но это уже случилось — наперекор сомнениям и страхам в его душе живёт доверие, оно распустилось нежными соцветиями, словно белые листья подснежника по ранней весне. И это чувство дарит небольшую надежду, что Минхо нуждается в нём не меньше, чем Сынмин нуждается в нём. «Без чувств не целуются. Без чувств только трахаются»… Дело не просто в чувствах или в физиологии, жажде тепла и касаний, а может во всём этом вместе и сразу. Есть ещё кое-что, чему Сынмин уделяет особое внимание. И когда они с Минхо наедине, он может это видеть: в россыпях тёмного муската горят янтарные огни, греют, словно угли в январском костре, а после топят его, сгущаясь в черничный цвет, словно небо в знойную ночь. И от одного лишь взгляда на это, от света этих глаз, сердце Кима больше не бьётся, крошится на сотни бабочек, и они рвутся наружу, будто сами просятся в тепло чужих ладоней. И Сынмину плевать, что его дыхание, размеренное и ровное, больше не живёт в лёгких, а странствует по венам, с каждой прожитой секундой поджигая кровь. Ему за это больше не стыдно. Он почти уверен, что такое бывает с каждым, когда кто-то очень сильно тебе нравится. Так что… Хёнджин не знает, каким может быть Минхо, какими глазами он может смотреть только на одного человека в этом мире. А Сынмин знает… Мог ли он вчера все это рассказать Хёнджину, объяснить ему? Даже если бы подобрал верные слова, не стал бы. Неумышленно, чисто интуитивно, Сынмин хотел оставить это сокровенное своё при себе. Личное. Дорогое. Только его и ничье больше. Если бы у него не разрядился телефон, и он получил все сообщения Минхо вовремя, то он и ответил бы на них вовремя. На каждый звонок бы ответил, не задумываясь. Странно это или нормально, хорошо это или плохо, но только с Минхо Сынмин научился отпускать ситуацию, быть глупым и встревоженным, смешным и робким, злым и добрым. Окрылённым, просто по-человечески счастливым, и безгранично преданным. Поэтому, да, он ответил бы на каждое сообщение. Не впадая в сентименты и не пускаясь в занудные речи. По-своему, сохраняя немного острых колючек. Потому что у них такая манера общения. Потому что она им нравится. Она им по душе. И Сынмину абсолютно комфортно внутри этого мира. Их мира. Только вернувшись в общежитие и зарядив свой телефон, он, конечно, прочитал короткие письма Ли: «Ты ещё на записи?», «Сынмин, всё в порядке?». И после попытался найти ещё один повод, любой, что стал бы причиной иметь право проторчать у чужой спальни чёрт знает сколько времени, и всё же зайти. Он мог бы спокойно дотерпеть до утра. Или ответить на сообщения так же коротко, закрыв на этом тему разговора. Но тогда Сынмин лишился бы и этого крохотного повода увидеться с Минхо. А ему хотелось. Очень. И он сделал то, что хотел. А то, что по итогу не сдержал обещания и всё-таки остался с ним, укрывшись в ласковых руках, словно в колыбели… Это уже погрешность. Только как сейчас всё это объяснить Минхо? Можно, конечно, спросить его напрямую: «У тебя биполярка или ты лунатил, раз забыл, что спал со мной этой ночью?» Ну или немножко более сдержанно намекнуть: «Я ведь вернулся. К тебе вернулся. Не помнишь?». Хоть что-то. Но именно сейчас Сынмин оказался растерян, переминался с ноги на ногу, как провинившийся мальчишка, не зная, как найти верные слова. Только и мог, что смотреть на Минхо, хлопая своими ресницами, и бесшумно глотать слюну. Ну а та все скапливалась и скапливались, образуя комок прямо у горла, будто мешала. — И что с того? До младшего очень долго доходит, что это была реакция Минхо на его «разрядился телефон». Потому отвечает невпопад: — Кого с того? Старший смотрит на его глупое личико и почти утомленно вздыхает. — Где ты был, раз не мог зарядить его? Сынмин вновь замолкает, по факту думая, чем бы ответить. Наконец, решает быть кратким: — С другом. «Которого зовут Хван Хёнджин». Но этого сказать Сынмин не может. Потому что Минхо спросит, зачем. И тогда придется рассказать правду. Рассказать, о чем они говорили с этим пустоголовым, но дьявольски красивым парнем на крыше во время заката и после, об откровениях их юности, и о чувствах Хёнджина. А Сынмин дал слово, что их разговор останется на этой самой крыше, на той самой скамье, затеряется среди стрекота поздних цикад. Можно было бы, конечно, попробовать рассказать не всё, а только часть правды. Но с тех пор, как Сынмин связался с Минхо, врать уже не получалось. По крайней мере, с тем же невозмутимым выражением лица, что прежде — Минхо откровенно не терпел от него фальши. «Если хочешь быть со мной, то не груби, не хами и не лги мне». Это всё, о чём Минхо его просил. — Я могу узнать, кто этот друг? Они смотрят друг на друга и Сынмин замечает, как у Минхо бьётся пульс. Прямо рядом с сонной артерией в области шеи. Старший следом немного прокашливается, словно отгоняя хрип, но это лишь его попытка обуздать голос. Чтобы не дрожал. И хоть на первый взгляд он выглядел безразличным, эти мелкие детали говорили сами за себя — Минхо по правде не всё равно. Он хочет знать ответ на свой вопрос. И не только на этот. Проходит секунда, две, три, но Сынмин так и не отвечает. Взгляд Минхо меняется, становится жёстче, чернее, и он медленно выдыхает через нос, плотно смыкая губы. Ещё месяц назад он мог бы спустить это с рук, потому что за годы их взаимоотношений недоврагов-недодрузей свыкся с тем, что Сынмин не всегда бывает с ним откровенен. Но сейчас их привычная игра, когда никто никому не уступал, когда каждый из них отмалчивался, была для него абсолютно неуместна. Она злила его. И неприятное ощущение, мерзкое и отталкивающее, всё больше расползалось внутри, словно смрад. Забирала его мысли и колола тонкой иголкой по больному. Чем дольше он слышал тишину, тем острее чувствовал эту забытую некогда боль. — Почему так ведёшь себя? — Минхо постарался звучать небрежно, но вряд ли он уже мог контролировать свой голос. — … а как я себя веду? — спросили его тихо. Горло Кима саднило. Хотелось прикусить себя за язык и не говорить больше ничего — этот глупый орган подрагивал внутри его рта, как и тёмные ресницы на краешках век. Они выдавали его волнение. Слишком наглядно. — Ты поэтому говоришь, чтобы я не указывал тебе? Я правда до сих пор для тебя никто? — последнее старший выделяет короткой паузой, акцентирует. А Сынмин резко поднимает на него взгляд и уже было приоткрывает рот, больше от удивления, нежели от желания что-то сказать, но опять же не произносит ни слова. — Это ты мне так сказал, — напоминают ему. Но Сынмин и так понял его. Понял, что Минхо говорит о его словах: «С какой стати ты указываешь мне?». У обоих прекрасная память, только Минхо вычленяет из полученной информации самое основное для себя. На подсознательном уровне Сынмину захотелось что-то объяснить, поспорить, или хотя бы признаться, что эта фраза была брошена им в порыве эмоций. Не со зла. И тем более без подобного контекста. Но на деле он лишь смотрит на Минхо, на его строгое лицо, и теряется. Тушуется, словно зверек, которого загнали в угол. Может тому причина его осведомленность: знает, насколько Минхо непредсказуем. Не предугадать, что он сделает в тот или иной момент, как отреагирует. Даже если попытаться догадаться, что творится в его голове, и в какие дебри способен вогнать его мысли пылающий рассудок, узнать истинные помыслы не получится. … В комнате отдыха всё ещё тихо. Парни смотрят друг на друга и всё ещё молчат. Кажется, будто время течет слишком медленно. Из окна на их лица падает свет полуденного солнца, воздух кружит пылинками, невидимо оседает на широких плечах. Стены комнаты рисуют силуэты их теней фигурами палящего июня. Они здесь совсем одни и кажется, мир вокруг тоже с ними един — замер и молча наблюдает. Но у одного из них терпение не вечное. И по светлому паркету слышится шорох: Минхо делает шаг. Его кроссовки почти соприкасаются мысом с краем подошв сынминовых кед. И это близко. Куда ближе, чем Сынмин позволил себе до этого. Старший смотрит на понурую макушку и ждёт. А Сынмин глядит на сократившееся расстояние между их обувью, чувствует, как теплое дыхание Ли касается его щеки, и не предпринимает ничего. — Посмотри на меня. Прозвучало не грубо, но всё равно это была не просьба, а скорее приказ. Сынмин не отвечает. Ни взглядом, ни жестом, ни словом. Продолжает молча подсчитывать количество мелких сот-отверстий на сетке чужих «найков». Как люди с обсессивно-компульсивным расстройством, что не терпят беспорядка, он хотел досчитать их количество до конца. Жалкая попытка абстрагироваться от ситуации. — Ты слышал, что я тебе сказал? А голос Минхо стал еще более жёстким. По коже пробежали мурашки, противные и трусливые. Внутренности свернуло в жгут. Сынмин попытался вдохнуть, освободить легкие от давления, но не смог. Тело окаменело. Как давно он не испытывал такого неприятного чувства рядом с Ли? Может недели две, три, месяц? Даже в моменты их ссор, Минхо хоть и был груб или резок в словах, всё равно выглядел куда более живым, настоящим. А этот его холодный тон, словно у конченого социопата без тени эмоций, Сынмин слышал всего раз — когда Минхо душил его в комнате Бан Чана.

***

— Ты первым испытываешь мои нервы. Тебе нравилось смотреть, как я сгораю? М-м? Нравилось наблюдать, как я пытаюсь сдерживаться? Нравилось? Наслаждался, Ким Сынмин? Минхо вглядывается в закатывающиеся глаза, откуда уже сочится влага, смотрит на приоткрытый рот и красные, как кровь, щеки. Он чувствует под собой тело, что ерзает, пытаясь напрячь все свои мышцы, словно неистово желая выпорхнуть из железных тисков. Но не испытывает и капли жалости. — …Ты думаешь, что можешь играть со мной? Можешь мне дерзить, раздражать мои нервы, кидаться на меня и блуждать своими ручонками, лезть с поцелуями, а после сказать: съебись, забыли? Минхо стискивает зубы и возвращает свою хватку, надавливая на нежное горло. Ким вновь начинает задыхаться. Ли усмехается, наблюдая за этой агонией, нагибается вплотную и шепчет прямо в приоткрытый горячий рот: — Я предупреждал тебя, что нам лучше этого не делать. Предупреждал, что ко мне не надо приближаться. Говорил, что это плохо кончится. Для нас обоих. Но разве ты меня слушал…?

***

Проходит время, прежде чем воспоминания стираются. Мозг Сынмина включается по новой и глаза замечают как чужие кроссовки отходят назад. Всего на метр от него, может, на полтора. Но это куда дальше, чем было до. Сынмин хмурит лоб, точно испытывает боль, хочет зажмуриться, но продолжает смотреть на чужие ноги. Дистанция небольшая. Это просто расстояние. Но внутри него будто что-то рвется. Словно Сынмин уже устал это видеть, устал от привычки Минхо держать между ними эту самую дистанцию. Кажется, у него симптом муковисцидоза. Только наоборот — Сынмин не может терпеть наличие расстояния, не может нормально дышать, словно эти метры для него губительны. Чем дальше от него Ли — тем больнее. Почти физически. Он вновь пытается сглотнуть. В горло лезет прогорклый ком, подбородок слишком сильно дрожит. Приходится стиснуть челюсти. Может просто прикрыть веки? Ему нужна секунда. Хотя бы секунда. — … что происходит? — полушепотом, слишком тихо. Это глупо. То, чем он занят сейчас, до одури глупо. Но Сынмин не может думать ни о чем другом, как только о чужой обуви, ожидая, когда те скроются, отойдут еще дальше от него. Нервы саднят, будто старая рана, с которой содрали защитный слой. Сынмин запоздало понимает, что отмалчиваться было глупым решением. Изначально стоило сказать правду. «И признаться, что ты обо всем рассказал Хёнджину, не обсудив это с Минхо?», — подсознание размазывает мысли по черепной коробке, как мюсли по молочной тарелке. Нет. Признаться в этом Сынмин пока не готов. Минхо переводит взгляд на алую коробку, медленно изучая черничным цветом её острые края. Наверное, будь её содержимое живым, скукожилось и иссохло бы от тяжести столь пристального внимания к себе. Но пока оно всё ещё под защитным панцирем, всё ещё висит на тонких веревочках, цепляясь за кисть Кима, будто один из тысяч висельников у печального моста Тайберн. — Ты не слышал, что я сказал? — Минхо возвращает парню свой тяжелый взгляд. — Ещё раз повторить? — Слышал… — гулко сглотнув, Сынмин стискивает зубы, да так сильно, что за скулами проступают желваки. Ладонь свободной руки тянется вверх и прикрывает пол-лица. — Чего прячешься? «Потому что мне страшно». «Потому что не хочу видеть тебя таким». «Потому что я ошибся…». Сынмину хочется засмеяться. От собственных жалких мыслей. Наверное, это нервное. Но он не успевает озвучить ни одну из них: его руки касается чужая и аккуратно отнимает от лица. Сынмин не заметил, в какой момент Минхо успел так бесшумно сократить их расстояние. Но он уже сделал это и теперь стоял прямо напротив него в полуметре, глядя в его карие цветом чёрных. — Почему ты такой, м…? — голос почти грустный, а ладонь его руки проводит по худой кисти Кима и слегка сжимает за тонкое запястье. Не больно. Младший молчит, глядя в пронзительный цвет черничного неба, и оно пробирается в самые сокровенные частички его души, будто проникая насквозь. Минхо делает ещё один маленький шаг. Теперь их лица в жалких сантиметрах друг от друга. Сынмин уже чувствует горячее дыхание Ли. Оно обжигает ему губы. Близко. Так близко… И запах. Он чувствует его запах. Мяты и пряных трав. Мог бы Сынмин с закрытыми глазами узнать Минхо из сотен тысяч других только по тому, как пахнут его волосы, как пахнет его тело? — Сынмин… — Минхо произносит его имя очень тихо, почти нежно. И младший замечает на его губах улыбку. Слабую, но всё же улыбку. Словно озвучив его имя, Минхо почувствовал что-то приятное. Его веки прикрыты, он дышит медленно, будто растворяясь в этом звуке, теряясь в пространстве и времени. Это ранит, заставляет на мгновение ослабить бдительность, и забыть, что надо дышать. Сынмин не может наглядеться на Минхо, ему хочется запустить ладони в заросли его каштановых волос цвета виски, затеряться, заплутать в океане его тёмного неба, без шанса на спасение, и ласкать взглядом каждую чёрточку, каждую маленькую морщинку в уголках его глаз, прижаться… Желание. Глупое, необъяснимое, неудержимое. В любой ситуации, чем бы они ни были заняты — разговором, ссорой, дракой, молчанием — стоит Сынмину столкнуться с Минхо взглядами, ощутить его дыхание на своей коже, как все разумные мысли перекрывает это единственное желание — прикоснуться. Разделить этот воздух с ним на двоих, попробовать его, выцеловывая с красивых губ. Чем ближе они друг к другу, тем оно сильнее. Глупое, необъяснимое, неудержимое. И сейчас бесцеремонно правит им снова. Нервы оголены, недопонимание всё ещё кружит между ними, но Минхо так близко, а Сынмину хочется ещё ближе. Он понимает, что, наверное, полный придурок, раз несмотря на всю напряженность атмосферы, он всё равно предвкушает ощутить что-то приятное и нежное, сладкое. И с каждой секундой внутри радужек его карих глаз, под теплом медного цвета, прямо у края зрачков вновь вспыхивают золотистые чаинки, словно осколки битого стекла. Он не может управлять этим. Ведь смотрит на того, кто вынуждает его душу сгорать заживо. И ему не больно. Ни капли не больно. Минхо раскрывает взгляд и смотрит в ответ. По телу младшего невольно пробегает искра. Глаза Ли падают вниз на терракотовые линии, пухлые, с четкими красивыми краями, словно выточенные искусным узором лучшего на свете ювелира. Он медленно склоняет голову на бок, не отрывая взгляда, тянется еще ближе, до расстояния миллиметра, и с губ Сынмина срывается дрожащий вздох… … Жарко… …хочется немного воздуха и не дышать совсем, хочется ещё теснее, ещё ближе. Легкие порхают под рёбрами в жажде утолить голод, вдохнуть знакомый запах кожи и раскрыться… … и губы… хочется их коснуться губами, и целовать… целовать, целовать… — Если думал, что я каждый раз буду молча хавать твоё вранье, то у меня плохие новости, Ким Сынмин. Этого больше не будет. Тишина разбивается от глубины его тембра. Момент единения рвётся, словно нелепая паутина. Глаза Кима округляют свои зрачки, застывают тёмными каплями, как и дыхание тяжелым сгустком где-то в области желудка. Дыхание возвращается не сразу, но резким ударом под дых. Золотистые чаинки в глазах меркнут, и губы остаются нетронуты. Сынмин глупец. Минхо отстраняется от него и их зрительный контакт смазывается. Младший не успевает усвоить его слова, справиться с тем, что так болит в груди, как в ту же секунду в комнату врывается веселый смех. На пороге стоит лучезарный Феликс, правда, при взгляде на них, его улыбка сползает с лица. Он невольно врастает в пол, глядя на запястье Кима, что все еще таится под ладонью Минхо, глядя, как его друзья стоят слишком близко друг к другу, почти соприкасаясь телами. Почти интимно. Только взгляды их тёмные, и воздух вокруг тяжелый, непроглядный, как гнетущее сырое небо в сезон дождей. Хёнджин, следовавший за Ликсом по пятам, в последний момент успевает увернуться от перспективы шмякнуться своим красивым личиком в его затылок. Он ловко вытягивает руку в сторону, спасая кофе, и тот пролетает в аккурат перед носом Йена. Макнэ замирает, остолбенев в нелепой позе с не менее нелепой мордашкой. Их весёлый смех замолкает внезапно и резко. Макнэ обводит комнату взглядом, прицениваясь к атмосфере. — Мы походу не вовремя.

***