Крыло к крылу

Весь день и вечер они говорили о многом. Рассказать им друг другу было что. Истории лились одна за другой. Чимин рассказал, как ему было тяжело, когда Юнги пропал. Вся его жизнь в тот момент превратилась в сплошной день сурка. Издевательства других, так как он потерял защиту. Тогда Чимину пришлось самому отстаивать свои интересы. — Я справился, — гордо вздернул носик омега и с вызовом посмотрел на альфу. — Прости, — прошептал Юнги и сгрëб Пака в свои объятья. Чимин не возражал, ему было хорошо, осознание что он снова не один просто окрыляло. — Я больше никуда и никогда не уйду. Дальше пошла очередь Юнги рассказывать всё, что было в его жизни. Как оказалось, он — единственный горгулья, который боится высоты. И вообще с полётами было сложно. — Ты представляешь, я ж никогда высоты не боялся, а тут лечу. Вроде всё классно, и крылья наконец-то меня слушаются, и бац, подо мной — самолёт. Ну ты представь, самолёт, большой такой, белый. Я как осознал, что эта хрень летает высоко, а я — ещё выше, меня и накрыло. Крылья сами сложились, и я полетел вниз. Как меня Джун поймал — не знаю, но он долго тогда мне выговаривал. Чимин смеялся очень громко и задорно, от улыбки у него болели щёки, а глаза почти не открывались, а Юнги просто утопал в накрывшей его любви к этому омеге. Детские дружеские чувства расцвели в нечто прекрасное и безграничное. — О! А ещё знаешь? Мы когда засыпаем на ночь, мы же становимся статуями. И вот, если мы все вместе, единственный, на кого нагадят — это я. Чонгук говорит, что это потому, что у меня нет омеги, а Джун улыбается и поддакивает своему мужу, приговаривая, что у меня мерзкий характер, а птицы всё чувствуют, вот и гадят на меня. Пак, хрюкнув пару раз от смеха, упал на кровать лицом. — Пожалуйста хватит, я столько смеяться не могу. У меня уже живот и щёки болят. Так когда ты камнем станешь? — Скоро, — Юнги с тоской посмотрел на солнце, которое близилось к закату. — Мы поужинать успеем сходить? — Думаю, да. Ты мне только скажи, ты готов всё здесь оставить и улететь со мной? — Ты шутишь? — Я вполне серьёзен. — Чонгук прав, ты тормоз. Юнги, у меня здесь маленькая комнатка и куча неадекватных детей в пубертате, а там у меня — дом и альфа. Как ты думаешь, что я выберу? — Так это значит «да»? — Юнги с такой надеждой смотрел на омегу, что у того аж сердце защемило от нежности. — Это значит «ДА». Мне только завтра дела надо будет сдать, да и вещи собрать. — У тебя много вещей? — обеспокоено спросил Юнги. — Просто, если много, мы их можем посылкой отправить, а то я тебя и вещи не унесу. — Юнги, у меня немного вещей. И да, мы их и меня отправим самолётом, я на тебе не полечу. — Мы потом это обсудим, — уверенный ответ счастливого альфы. Он схватил Чимина за руку: — Пошли ужинать. Они выбрали маленький ресторанчик со столиком на улице. Юнги почти ничего не ел. Просто не мог. Всё его внимание было сосредоточено на омеге, который размахивал вилкой и объяснял альфе, что ещё утром он его просто готов был убить. Сначала, конечно, найти, а потом убить. Креветка, которая была на вилке, шмякнулась на соседний столик. С писком «Извините» Чимин попросил вернуть беглянку. Мин давно так не смеялся. — Да что ты смеешься?! Здесь подают самые вкусные креветки. Да ты просто не понимаешь всю прелесть их. — Нет. Как и не понимаю прелесть лягушачьих лапок. Я думаю, французская кухня тебе понравится, а если захочешь — мы наймем итальянского повара. — Мы можем нанять повара? — Чимин завис и, не моргая, смотрел на Мина. — А я не говорил? — Нет. — Ну я же сказал, что купил поместье. — Юнги-я, это же не значит, что если ты купил поместье, то ты можешь ещё что-то купить. Вдруг ты в долги влез ради этого дома, и мы с тобой всю оставшуюся жизнь будем платить ипотеку. И в моем гардеробе будут только одни трусы, штопаные-перештопанные. — Мы с Намджуном очень хорошо играем на бирже ценных бумаг, поэтому походы в бутик нижнего белья ты можешь совершать хоть каждый день. — Это же риск, и про походы в бутик я запомню, — вспыхнул Чимин. — Мы не рискуем, от нас слишком многие зависят. Понимаешь, Джун ведь не только меня подобрал. У нас целая община. Мы замок в уединении купили, чтобы жить спокойно, я в поместье-то почти не бываю, так как живу в общине. Да и чуйка у нас хорошая, мы всегда знаем, когда надо остановиться. Не переживай. И на повара нам хватит, и на трусы. — Хорошо, — улыбнулся Чимин, макая очередную креветку в соус и со стоном съедая ее. Юнги потерялся, утонул в глазах омеги. Каменное сердце горгульи трепыхалось, словно птичка. Теперь он прекрасно понимал Намджуна, выглядевшего, как идиот. Огромный мир сузился до одного омеги, который сейчас закатывал глаза от блаженства, поедая своё любимое блюдо. Мин сидел на крыше приюта в тени, так, чтобы его не видно было с улицы, и вслушивался в вечернюю тишину. Когда последний луч солнца исчез за горизонтом, его тело трансформировалось, и за его широкой спиной расправились огромные крылья. В эту ночь он, словно страж, нависал над тем самым окном, где порхал омега, упаковывая все свои вещи. С особой любовью и бережливостью Чимин всё готовил к отправке. Упаковав нехитрый скарб, Пак, взяв фонарь, полез на крышу. Доползти до Юнги было сложно, но спать один в комнате он не мог. Застыв у каменного монстра, он с опаской прикоснулся к большим клыкам, а потом, плюнув на страх, забрался на его колени и накрылся захваченным пледом. — Сладких снов, большой и ужасный. И как твоя задница не мерзнет на сквозняке, — Чимин сразу провалился в сон, а утро его встретило неожиданно. Холод обдувал лицо, пробирая до костей, заставляя распахнуть заспанные глаза. Пошевелиться Чимин не смог, с ужасом осознавая, что скован. — Не надо дергаться, — раздалось над головой. — Я не смог тебя оставить, мне срочно пришлось вернуться. — Мы где? — прохрипел Пак. — Где-то над океаном, — руки Юнги теснее прижали завëрнутого в плед омегу к себе. — Я же мог прилететь на самолёте, — прошипел Чимин. — Нет. Я больше не буду идиотом, ты теперь ни на шаг от меня, а я от тебя. Весь полет Юнги слушал недовольное сопение Чимина, а когда тому надоедало сопеть, он начинал просто ныть, что ему надо пописать, поесть и многое другое. Мин просто закатывал глаза и уговаривал потерпеть.