Снова и снова

Гримерка Тарьи была на противоположном краю сцены. Когда Туомас вышел из общей гримерки, чтобы пройти туда, техники на сцене уже вовсю паковали оборудование: убирали инструменты, разбирали стойки, скручивали провода. Синий свет был выключен, и в белом свете прожекторов, Туомас не узнавал место, где только что провел концерт. Магия закончилась. Надпись Nightwish погасла — и неизвестно, загорится ли когда-нибудь вновь. Туомас боялся не успеть, но, когда он дошел до дверей гримерки, сжимая в руках письмо, Тарья совершенно точно была на месте — он слышал ее возмущенный голос через фанерную дверь. — Понятно, что я бы не поехала, но сам факт… Они даже не спросили! Туомас услышал, как Марсело рассмеялся в ответ — низко, спокойно, расслабленно. Этот смех совершенно не состыковывался в его голове с образом менеджера Тарьи, вечно недовольного, ругающегося из-за денег и нарывающегося на конфликт. — Ты очень красивая, когда злишься. — Марс, ну я имею право злиться! Я тоже выкладывалась в этом туре, для меня он тоже был тяжелым, сколько раз я выходила на сцену с больным горлом, а они… — Тарья, — успокаивающе заговорил Марсело. — они не стоят твоих переживаний. Они не стоят даже твоего мизинца… — он прервался на что-то. Туомас не мог видеть их, но представил, что Кабули поднял руку Тарьи и поднес ее пальцы к губам. Следующие слова прозвучали странно, приглушенно. — Мы и без них прекрасно проведем вечер. Тарья вдруг засмеялась: — Марс, ну ты что, я насквозь потная после концерта… — Я не возражаю… — Я возражаю. — Тарья рассмеялась громче. — Нет уж, сначала дай мне переодеться и сходить в душ… — Дам, только если в душ мы пойдем вместе… Туомас отступил на шаг назад. Он не хотел слышать этого, не хотел испытывать отвращение к женщине за дверью, не хотел знать деталей семейной жизни четы Турунен-Кабули. Желчь поднималась по пищеводу от одной мысли — одновременно обжигая и вызывая тошноту. Он не мог стоять, подслушивая, под дверью — но и уйти он не мог, неврученное письмо удерживало его на месте. — Поможешь? Изнутри послышалось какое-то шебуршание, а затем негромкий, но очень узнаваемый звук расстегивающейся молнии. Нет, Туомас не мог стоять и слушать. Не успев подумать, он сделал шаг вперед и резко постучал в дверь, перебивая звуки внутри. — Кто… — в голосе Тарьи было слишком много воздуха. Она коротко кашлянула и переспросила снова: — Кто там? — Я, — его собственный голос тоже слышался странно, слова звучали идиотски. — Туомас. Тарья, я должен отдать тебе кое-что. Это от всей группы. — Одну секунду, — крикнул Марсело, — я сейчас выйду и заберу. Раздался тот же звук движения молнии, на этот раз обратно, затем шаги, а затем дверь приоткрылась. Через плечо Марсело Туомас увидел Тарью — все в том же белом платье, хоть и немного взъерошенную. — Чего ты хотел? — спросил Марсело, делая шаг наружу и заслоняя собой проход. Туомас протянул письмо. — Вот. Это для Тарьи. Только пусть она прочитает завтра утром, когда немного отдохнет. Марсело нахмурился. — Хорошо. — он еще раз посмотрел на конверт. — Это какие-то документы? Нужно будет что-то сделать, что-то подписать? Туомас помотал головой. — Нет, нет… Там внутри все написано. Делать ничего не нужно. Только не открывайте его до завтра, — и он протянул конверт. Вопреки ожиданиям Туомаса, мир не рухнул. Трибуны Hartwall Арены не обрушились, погребая под собой Nightwish, когда письмо, в котором они сообщали Тарье об увольнении, выскользнуло из рук Туомаса, отрезая возможность что-либо изменить или передумать. Марсело, все еще хмурясь, посмотрел на конверт, кивнул, попрощался и шагнул обратно в гримерку. Туомас тоже пошел обратно — через сцену, к остальным, в общую гримерку, где с шампанского уже перешли на пиво и алкоголь покрепче. Он думал, что ему станет легче, когда он отдаст письмо — но видимо, легче ему станет только тогда, когда он выпьет столько водки, что не сможет вспомнить даже свое имя, не то что дурацкие, постоянно повторяющиеся в ушах слова: «Дорогая Тарья…»

***

Оглядываясь назад — конечно. Конечно, Туомас должен был знать, что Тарья их не послушает. Он сидел в углу гримерки, в стороне от общего веселья, методично опустошая стакан за стаканом, когда Тарья вернулась. Он не сразу понял, что происходит. Не сразу заметил, как резко стихли разговоры, как смех сменился напряженной тишиной. Тишиной, которую нарушил звон пощечины, которую Тарья — непонятно как нашедшая его в этой толпе — ему влепила. Он не спрашивал, за что. Держась ладонью за обожжённую щеку, глядя на Тарью снизу вверх — черт бы побрал продавленный диван, на котором он напивался, — Туомас попытался объяснить: — Тарья, у меня не было другого выбора… Конечно, она не стала его слушать. — Ты даже не смог сказать мне это лично… — ее голос был горьким, как Am6 аккорд. — Тебе не хватило смелости даже на это. Туомас с ужасом осознал, что она плакала. Ее глаза были красными от слез, под ресницами чернела размазавшаяся тушь — и ее взгляд ощущался ножом, вошедшим в подреберье, вспарывающим его грудную клетку до самых ключиц. В начинающейся суете, первым рядом оказался старший брат Тарьи. Отвернувшись от Туомаса, она позволила Тимо обнять себя и увести. Но не успел Туомас осознать, что произошло, как Марсело подлетел к нему, рывком хватая его за грудки и заставляя подняться: — Ты мерзавец, Холопайнен! — вовремя подошедший Марко бросился на выручку, пытаясь разнять их. — «Пусть Тарья откроет письмо завтра», да? Когда вы уже опубликуете эту ересь на сайте?! — он с отвращением отшвырнул его от себя, и Туомас ударился спиной о стену. Кто-то из них задел его недопитую бутылку, и та разбилась, разлилась белой пеной, расколовшись об пол. — Я засужу вас за клевету и моральный вред, вы больше ни одного альбома не выпустите! — Попробуй, блять! — заорал Эво, проталкиваясь к ним через толпу. — Мы вас размажем, гондон, эта дрянь твои яйца с пола отскребать будет… — Что, блять, ты сказал про мою сестру?! Туомас так и не понял, кто начал мордобой. Силы были примерно равными — братья Тарьи и Марсело против Эво и Теро. Марко с Юккой бросились разнимать их, но в результате сами оказались втянуты в драку. — Что происходит?! — взвизгнул кто-то в другой стороны гримерки. Защелкали камеры. Туомас обреченно выматерился — точно, Эво же приглашал журналистов, чтобы осветить концерт и предупредить их о завтрашних новостях. Рядом раздался звон бьющегося стекла... — Кто-нибудь, позовите охрану! Но Туомас чувствовал, что им больше нечего охранять.

***

Два часа спустя, довольно помятые, но живые, они все-таки добрались до коттеджа, где, по плану Эво, должны были сообщить новости нескольким доверенным журналистам, а потом нажраться до самозабвения. После драки журналисты с ними не поехали, поэтому план сократился до одного пункта. Туомас вливал себя вино так, будто оно было ебаным антисептиком. Будто оно могло очистить его изнутри, смыть то, что заставляло Тарью смотреть на него так. «Ты даже не смог сказать мне это лично…». Как будто вино могло залить жгучую, разрывающую на части, трещину в грудной клетке. «Тебе не хватило смелости даже на это». Блять, — думал Туомас, делая последний глоток перед тем как отключиться, — если бы он только мог все исправить…