Снова и снова

Тарья снова привиделась ему в волнах. Подол ее белого платья трепал шторм, но она стояла неподвижно и далеко — почти у самого горизонта — так далеко, что Туомас не видел ее лица, но все равно чувствовал на себе ее взгляд — как вчера, ножом, входящим в подреберье… Если бы он только мог все исправить… За стеной запел хор из Ghost Love Score, выдергивая Туомаса из его неспокойного сна. Нож перестал вспарывать грудную клетку, позволяя ему вдохнуть. Он снова спал на боку, забившись в угол, в этот раз — зажимая ладонями собственные ребра. Через грудную клетку будто прошла трещина, но Туомас не знал способа ее заделать. Видимо, теперь ему придется научиться жить так — с трещиной и без Тарьи… — Теро, блять, ты выключишь эту хуйню или нет? — зарычал Марко из соседнего номера. — заебал нахуй! Туомас закрыл глаза, сжимаясь еще сильнее, сворачиваясь в клубок — стараясь спрятаться от последствий вчерашнего бардака и от внешнего мира в целом. Если будильник Теро уже надрывается, то до публикации письма на сайте осталось — сколько? Час? Два? Где-то неподалеку от его головы Марко заколотил в стену. — Теро, блять, я сейчас приду к тебе в номер и засуну будильник тебе в жопу! В номер? Туомас приподнялся на локтях, оглядывая едва заметный узор на бежевых обоях, тумбочку у края кровати, белое постельное белье — аккуратно выглаженное там, где он еще не успел помять его тем, как беспокойно ворочался ночью… Он все еще был в отеле. Но разве вчера они не остались в коттедже? Они совершенно точно были слишком пьяны, чтобы возвращаться обратно в Хельсинки… Туомас вдруг осознал, что не чувствует похмелья, хотя количество выпитого им вчера — пива, вина, водки, причем в произвольном порядке — было почти летальным. Он потянулся к телефону на тумбочке — маленькой серебристой Nokia. 8:01 21 октября 2005 года Блять. Блять-блять-блять. Туомас не удержался — застонал в голос. Неужели это был всего лишь сон — такой подробный, такой мучительный… Блять, этого не может быть, это просто глупый розыгрыш. Мысль о том, что это розыгрыш придала ему сил. Он вскочил с кровати, выпутался из одеял, и в трусах пошел к своему рюкзаку, который стоял у двери. Туда он положил письмо прошлым — позапрошлым? — вечером, когда вся группа поставила подписи под текстом. Письмо существовало в единственном экземпляре, и вчера он вручил это письмо Тарье, так что если боковой карман окажется пуст… Конверт был на месте. Трясущимися пальцами Туомас неаккуратно открыл его — и выматерился. Все было так, как они написали. Все подписи на месте, его — немного дрожащая и неаккуратная — совершенно точно поставлена его собственной рукой. Блять Туомас привалился спиной к двери, пытаясь осознать, что произошло. Это был всего лишь сон… Всего лишь сон… В принципе, не удивительно. Он ведь весь последний месяц не мог думать ни о чем другом — только о последнем концерте и письме для Тарьи. Вот мозг и сыграл с ним злую шутку. Но это было так подробно… так реалистично. Кто-то постучал в дверь. — Туомас, через пять минут автобус подъедет, — объявил Эво. — Подожди! — крикнул Туомас через дверь, торопливо поднимаясь и пытаясь разобраться с замком. Пальцы все еще тряслись, поэтому ключ не сразу повернулся. — Какое сегодня число? Эво окинул взглядом его фигуру в дверном проеме. Туомас запоздало осознал, что он до сих пор в одних трусах, не умывшийся, не бритый и не принявший душ… — Блять, не зря я опасался, что у тебя сдадут нервы из-за этой телки — покачал головой Эво. — Двадцать первое, Туомас. Двадцать первое октября. День самого главного концерта в твоей гребаной жизни, и только попробуй мне его проебать. — Двадцать первое… — только и повторил Туомас, отступая на шаг от двери. — Так блять, — выругался Эво, посмотрел на часы и еще раз выругался. — даю тебе пятнадцать минут, чтобы привести себя в порядок. Я договорюсь с водителем и приду к тебе. И не вздумай нахуй… — он прервал себя на середине фразы, чтобы не подавать Туомасу идей. — Просто не вздумай нахуй.

***

Туомас стоял под душем, постепенно осознавая, что вся прожитая предыдущая версия двадцать первого октября две тысячи пятого года ему просто приснилась. И бесконечная ругань на репетиции, и гости, и сам концерт, и финальный поклон, и последний взгляд Тарьи — красный от слез и черный от потекшего макияжа, измученный, мучительный… В принципе, он мог себе объяснить, откуда что взялось. Они же постоянно ругались на репетициях. Несколько раз Тарья плакала из-за этих конфликтов — например, он помнил пресловутую ссору в небе над Канадой, когда она, в слезах выкрикнула, что уйдет через пару лет и вообще может уйти в любую минуту. Она постоянно болела и жаловалась на голос. Только в этом туре они отыграли больше ста концертов, более или менее похожих на тот, что ему приснился… Во сне он отдал письмо — и Тарья прочитала его сразу, и это обернулось ужасным скандалом, пощечиной и горькими словами «Ты даже не смог сказать мне об этом лично…» Что ж. Если подумать, наверное, это было правдоподобно. Это в ее характере — не послушать, сделать по-своему, поддаться любопытству и заглянуть в конверт… Да и честно говоря, — Туомас зажмурил глаза, позволяя воде скатываться по лицу, — он больше не мог игнорировать тошноту. Его тошнило — из-за себя, из-за этого письма, из-за того, как они это сделали. Черт с ним. Что угодно будет лучше, чем тот вечер, который ему приснился. В этот раз он сделает по-другому. Когда понимание сформировалось ему было намного легче выйти из воды, одеться в ту же, вчерашнюю, но снова чистую одежду — черную футболку с логотипом My dying bride, кожаную куртку, потертые джинсы — и спуститься к автобусу, где его ждали остальные. Эво осмотрел его с головы до ног, максимально недоверчивым вглядом: глаза задержались на небритом подбородке, носках разного цвета, а дольше всего — на висящем черед одно плечо рюкзаке. Голос Эво опустился до угрожающего рычания: — Так нахуй, Холопайнен, где конверт?! Туомас помедлил, прежде чем ответить, потому что знал, какой трехэтажный мат сейчас обрушится на его голову: — Я порвал его, — и, прежде чем кто-либо успел осознать, добавил: — Я считаю, мы должны поступить иначе.