Нежность в прикосновениях

— Мишенька, всё хорошо? — Романов садится на колени перед столицей, взволнованно заглядывая в голубые глаза, взор которых сейчас безудержно метался по асфальту. Миша вплетает пальцы в волосы, руша любое представление о правильной осанке. Чувствует, как чужая тонкая ручка, облачённая в кожаную перчатку, накрывает его нагие ладони, поглаживая в такт общему дыханию и биению сердец, звуки которого в тихом шелесте листвы отдавались мягким эхом в голове. Приятная дрожь проходится от пальцев и до кончиков ступней: Сашино тепло Московский чувствует даже через ткань. Но и от столь приятных ласк боль не отходит на второй план, с каждой секундой тяжелея в черепной коробке, — Миша, что случилось? — в груди Петербурга вязкой жидкостью расползается боязливое, волнующее все имеющиеся чувства ощущение. Как же не вовремя к столице пришёл приступ мигрени, прямо рядом с Сашей, не хватало ему ещё выходные испортить. Северный город отнимает ручку от чужой ладони, но лишь для того, что бы быстро стянуть с неё перчатку, открывая взору столицы хрупкое запястье и длинные музыкальные пальчики. Но Саша больше не тянется к ладони, он протягивает ручку к бледному от боли лицу, оглаживая щёки, с которых уже пару месяцев, как сошли солнечные веснушки. Даже холодный балтийский ветер не мешает чувствовать даримое Мише тепло, ощущая лишь яркий контраст температур. И кто же умудрился тогда сказать, что ладошки у Питера холодные, под стать течению Невы? Он же полный дурак, так ему и передайте. Для Миши, Сашины ручки самые-самые тёплые, нежные и любящие, хотя и весь Саша для Москвы таким является. Приятные мысли не дают сосредоточиться на плохих, под ласковыми касаниями головная боль начинает отступать. — Мишенька, посмотри на меня, — Романов уже хочет подцепить пальцами чужой подбородок, мягко скользя ладошкой вниз по щеке, но быстро останавливается, натыкаясь глазами на взор чужих, голубых и прекрасных. В уголках этих чудесных глаз скопились редкие слёзки от боли, столицу немного потряхивало в родных руках. Но ни одна слеза не текла по мягкой щеке и ладони Романова, накрывающей её: Москва давно уже разучился плакать. Весь его вид, только не он сам, взывал о помощи и поддержке. Саша, незаметно как-то для столицы, перчатку со второй руки стягивает, в мягком целительном жесте зарываясь ею в пшеничные пряди, что сейчас не были уложены и метались от ветра по лицу Москвы, быстро смахивая тихие слёзы, оставляя за собой лишь молчаливое спокойствие. Оно аккуратно обретается и в нежных взглядах, даримых друг другу столицами. Боль отходит на второй, третий, четвёртый.. Чёрт, да Сашу Мишины мигрени будто боятся, Петербург для столицы появляется в жизни своеобразным куполом, защищая от любой боли: душевной и физической. Питер пряди золотистые меж пальцев перебирает, оттягивает, а Миша уже вовсе боли не чувствует, всё внимание его лежит на приятных прикосновениях. Саша так искусно его успокаивает, что уснуть на улице уже не кажется такой далёкой затеей. Обветренные Балтийским морем тонкие пальчики проходятся раз за разом по болевым точкам, отгоняя не только боль, но и любые мысли, кроме как о хозяине прекрасных ручек и безграничной любви к нему. Голова быстро пустеет, шелест деревьев и звуки морского прибоя в голове никак не могут найти объяснения, место, в котором они находятся, не имеет больше никакого значения, как и то, видит ли их кто-нибудь сейчас. Саше в реальность возвращаться совершенно не хочется, но пальцы на красных Мишиных щеках неметь начинают от осеннего мороза. Петербург с колен встаёт, одну ладошку протягивает столице. Москва поднимается, немного покачиваясь: голова кружится лишь немного; хватается за мягкую ладонь, Питер к себе притягивает, руку вторую в сером шарфике прячет, отчего Саша немного шеей ведёт, но не отстраняется. — Спасибо, Сашенька, — и Миша целует, целует, целует, цепляясь душой за обветренные Питерские губы. — За что? — Саша тихо отстраняется, искренне недоумённым взором оглядывая лицо столицы, вновь останавливаясь на горящих голубым очах. Москва нежно улыбается, так, что мелкие морщинки у глаз его собираются. — За тебя, — и снова целует, ладонью шею под шарфом оглаживает. Саша, не любивший малейшее проявление любви на людях, сейчас мог дарить лишь нежность в прикосновениях. Ради этих редких проявлений Миша готов часами от боли сгибаться.