Цветок не может расцветать в тени

      Мегуми       Иэйри смотрит на него с сожалением в глазах. Годжо снова закинул их в «страхе» того, что они убьются за месяц его отсутствия. Возможно, другие дети и не смогли бы в свои восемь (Цумики 9) быть одни дома целыми днями, исправно ходить в школу и так же выполнять домашнее задание самостоятельно, но точно не Мегуми и Цумики, когда в свои шесть они уже убирались дома, готовили себе еду и мыли посуду по очереди.       — Не сердись на него, Мегуми. Детей не позволено оставлять одних на целый месяц командировки, — говорит Иэйри, накручивая прядку волос на палец в неосознанном жесте.       Мальчик приподнимает бровь, а потом монотонно выдаёт:       — Он заходит к нам только раза три в неделю, и то, на не больше трёх часов. От чего-чего, но мы точно не умерли бы без его визитов.       Девушка приподнимает уголки губ. Ее синяки под глазами выглядят ярче, чем когда они виделись последний раз. И волосы стали длиннее.       — Ты против моей компании?       — Нет, — честно отвечает он, потому что Иэйри очень хорошая женщина; не суёт свой нос куда не просят, но в тоже время может каким-то образом всегда точно и идеально попадает в проблему Мегуми, даёт совет и спокойно кивает на все, редкие и короткие мысли Мегуми. Но они яркие и пламенные, поэтому разговор их тянется долго, несмотря на о, что Мегуми по большому счету молчит. В прошлый раз, когда Сатору скинул детей на нее в ходе поездки, они все три дня разбирали строение человека. Цумики очень уважает ее, ровно как и Фушигуро.       — Меня беспокоит то, что мы доставим вам беспокойство. Как Вы до сих пор позволяйте этому дураку скидывать на вас, якобы наше «воспитание»?       — Были бы это другие дети, не за чтобы не взяла, — отмахивается Сёко, — другое дело вы. С вами моя квартира всегда чиста и как не зайду домой, пахнет вкусно и на вкус так же.       Мегуми хмурится.       — Так это что-то вроде сделки?       Иэйри хихикает и подмигивает.       — Можно и так сказать? Я за вами присматриваю месяц, а вы не рушите мой дом. Идёт?       Иэйри даже задумывается над тем, что б взять на себя опекунство. Конечно, мысль в голову приходит ради шутки, но она уже, представляя, насколько сильно взорвется Сатору и как долго будет метаться грозными взглядами в ее сторону — набирает Годжо.       — Ты упускаешь много воды, Годжо, — говорит девушка в трубку, — скидываешь воспитания на меня, точнее, Мегуми не воспитывается — скорее, просишь приглядеть за ними. А сам уезжаешь на месяц. Где ты сейчас? Франция, Испания?       — Это не курорт, Сёко, — хмыкает Годжо, — ой, да брось! Тебе, что, реально трудно оказать старому другу услугу?       — Да нет, — смеётся девушка, — с такими темпами я возьму официально на себе опекунство. Ты ужасно справляешься с этой ролью, Мегуми не знает где добро, а где зло. Это плохо, это обернется проблемой в будущем.       — Разве? — послышались шаги и голоса по всюду. Где-то рядом кричит девушка, она, вроде как, ссориться с парнем. Ветер завывает в трубку. Сёко представляет, на сколько, возможно, там красиво, — я не хочу навязывать ему что-то. Возьми Сугуру; родители твердили, что он должен защищать слабых, а потом он убил их. Не хочу, что б меня убил Мегуми.       — Сатору, — спокойно говорит Иэйри, — он уже маг, хочется ему того или нет. Ты буквально выкупил его только из-за того, что он станет твоим творением. Шаман — у кого был огромный потенциал изначально — выращен самим Годжо Сатору. Ты не можешь говорить о выборе, когда сделал его за него.       — Он не против!       — Он не знает, что могло бы быть по другому.       — Сёко, — фыркает Годжо по ту сторону телефона. Сейчас, скорее всего, он закатывает глаза или высовывает язык воздуху. Привычка студенчества, которая вырывается лишь во время разговора с подругой, — это драма ради драмы. Уверен, Мегуми в любом возрасте предпочел бы жить со мной и в таких условиях, чем без Цумики и состоять в клане Зенинов. Там от него бы требовали что-то за гранью вон — слишком уж те падки на блестяшки и таланты.       Девушка улыбается.       — Ладно, — она тяжело выдыхает, — я просто к тому, что б ты больше времени уделял им двоим.                            Мегуми       — Ага, — говорит мальчик с невозмутимым выражением лица, — то есть, ты хочешь меня взять на миссию?       — Да.       — Мне десять.       — Да.       — Ты идёшь к особому рангу.       — Да.       — Ты идиот?       — Д. то есть, нет! Мегуми, я не пойму, ты не хочешь?       У него было желание убить или убиться. Врываться вот так, в шесть утра и трещать о миссии на которую они должны пойти вдвоем — самый ужасный поступок Сатору за этот месяц. Как хорошо, что сам Фушигуро всю жизнь был жаворонком; встаёшь в пол шестого регулярно, а в десять часов вечера ложится в мягкую, теплую постель. Но проблема в том, что Годжо не уважает ничего из этого; пишет в одиннадцать и звонит так же поздно.       Доказать Сатору что-то, это как биться горохом об стену. Все его попытки заставить того приходить не раньше восьми — заканчивались полным провалом и нытьем по поводу «Мегуми меня не любит!»       Мальчик скрещивает руки на груди.       — Не в этом дело. С тобой я точно умру.       — Я сильнейший, — заботливо напоминает Сатору, продолжая перекатывать конфету во рту, — тем более тебе уже одиннадцать! Ты уже ростом с меня, — у Фушигуро, если тот не перестанет пускать свои глупые, никому не нужные шуточки — начнет дёргаться глаз, и не в образе метафоры. Годжо смотрит вниз, и видя маленького мальчика, что не достает до его, хотя бы, пупка — хрюкает, — ну, почти.       — Одиннадцать мне будет только через два месяца. А так мне полных десять лет.       — Ну да, — говорит он, падая на мягкий диван сзади, — но в твоём возрасте все дети хотят казаться старше, — он откидывает голову назад, на спинку дивана, и прикрывает глаза в усталом жесте. Фушигуро не может это увидеть — они спрятаны за круглым стёклами очков.       — Я не ребенок.       — Конечно, — говорит Годжо, вскакивая с дивана на ноги, — тебе уже не семь. Как быстро растут чужие дети.       Фушигуро, будучи скептически настроен ко всему — первым делом пытается ударить Сатору по ногам. Но, конечно, это не удается. Перехватив мальчика за лодыжку поднятой ноги для удара, он в два счета усаживает Мегуми на диван.       — Так значит как идти на миссию мы против, а как бить бедного Сатору — мы за?       — Миссия в десять и бить тебя по ногам — разные вещи.       — Поправочка, «пытаться» бить меня по ногам, — он снимает очки и подмигивает, — будет весело. Обещаю.       — У нас разное представление о «веселье».       — Не будь занудой, Мегуми.       — Я им не являюсь.       — Как раз на оборот.       Фушигуро начинает молчать. Это было неожиданно, хоть и в его манере, но когда Годжо понял, что именно хочет сделать ребенок — усмехнулся.       — Так значит, мы в гляделки играем?       Мегуми фыркает.       — У меня нет выбора, — он встаёт с дивана, — если я умру, то Цумики будет плакать.       — Какой ты пессимистичный.       Фушигуро хмыкает.              Когда Сатору просит держаться рядом, Мегуми даже не мог предположить как он попытается решить эту проблему.       Быть на высоте и не контролировать свои шаги — страшно, быть на высоте и не контролировать свои шаги только потому что сидишь на шее Годжо Сатору — ещё страшнее. Сейчас, осознано понимая что тебя от земли разделяет два метра, и трястись каждый раз когда Годжо, наверняка, намеренно делает резкие и неосторожные движения что б «зануда» Мегуми «повеселился».       — Хватит вцепляться в мои волосы, Гуми! Держись за шею.       На что ребенок только сильнее хватает белые локоны волос и тянет вверх. Пользуется мелкий той возможности ввиде отключке барьера Годжо умело, и как самый настоящий взрослый — Годжо дуется.       Хоть по итогу миссия проходит хорошо, (изначально Сатору хотел растянуть ее и покрасоваться перед маленьким Гуми, но не захотел терпеть тягание своих волос в разные стороны из-за вредности второго) Мегуми впервые увидел, что такое настоящий бой с проклятием, (он не стал говорить, что первое проклятие, к тому же которое он сам и изгнал (хоть с трудом) было в их доме, когда у Цумики была проблема ввиде общения с одним мальчиком, из-за чего она вечно расстраивалась) и в конце они вкусно поужинали в кафе (Фушигуро отнекивался и отказывался, но Сатору был настойчив. Потом ребенок мысленно закатывал глаза от официантки, что приняла их за родителя и сына. Сатору не отрицал, а когда Мегуми говорил, что он не его отец, этот идиот решил все исправить лишь одним «ох уж этот бунтарский возраст! Не думал, что у моего Гуми он так рано наступит!») официантки — которая хлопает глазки в сторону белобрысого и напрочь игнорирует Фушигуро (ему хотелось думать, что это не специально, а только потому что объект ее симпатии продолжает с ней флиртовать), официантку — что оставляет свой номер телефона на салфетки, и красная как помидор идёт отдавать заказ ввиде пяти моти, и наконец Сатору — который оставляет немыслимые чаевые той самой официантке. Краем глаза Мегуми замечает как Годжо скамкивает салфетку и кидает её в первую попавшуюся урну.)              Мегуми              Сатору помнит ту часть откровения Мегуми, когда тому было 14. Бедная, бледная Цумики лежала в больничной палате, пока рядом с ней сидит парень, сжимая ее руку своей.       Сатору скользит взглядом по уставшим плечам и взлохмаченными волосами — те, как всегда, торчат в разные стороны, вызывая ассоциацию с ёжиком. Годжо знает, Мегуми не спит. Он даже не притворяется этому, несмотря на его поникшую фигуру и голову, что лежит на постели, рядом с Цумики. Его дыхание ровное, ровно как и его непоколебимые принципы, что дали треск лишь одним событием.       — Сатору, — губы шепчет имя тихо-тихо, — что стало с моим отцом?       В его голосе нет ни страха, ни любопытства, что присуща многим подросткам. Только сухая сталь, твердая как метал — и непоколебимость его слов сопровождает поднятие головы с кровати, выравниванием спины и морганием, пышных, длинных ресниц карих, почти черных глаз.       — Я его убил, — отвечает он честно, без раздумий.       И как только он хочет снова открыть рот для продолжения рассказа неприятной истории из прошлого, как его перебивают.       — Он был уродом.       — Он был уродом, — соглашается Сатору.       Он серьёзен — без шуток и улыбочек на право и на лево, как обычно. Но сегодня не все «как обычно » или «как всегда», всё — что он делает — опирается плечом на рамку двери и молчит. Ждёт непонятно чего, возможно нового вопроса от Мегуми, опять верного и точного заключение по поводу своего отца от сына, или робких слов для Цумики, с просьбой проснуться.       Он сильнейший, у него много дел и много миссий, обязанностей и заданий, он не может себе позволить стоять и ждать, тихо дышать позади своего будущего ученика, и понимать — Цумики не смог уберечь.       Тут дело даже в не его эгоистичном эго — задело мирного человека, что жил своей спокойной, обычной жизнью обычной девушки. Ей и не шаманы, и не проклятье не сдались, все, что хотела она — иметь хороших людей в своем округе и собаку в будущем. Большую, черную, что похож на ее вредного младшего брата.       Или не в обещанье маленькому Мегуми и такой же Цумике, в далёком прошлом, когда они ещё были детьми. Годжо, по своей природе — серьёзные просьбы старается выполнять, но если судьба распределилась так, что он не может то или иное выполнить — не будет чувствовать большую вину за слова, которые в обществе считаются за «брошенными на ветер». Он ответственен когда это нужно в первую очередь ему самому, а во вторую уже кому либо другому.       Или не в самом Мегуми, который ещё не понял о том, что статус «сильнейший» — не даёт гарантии о неприкосновенности твоих близких. Понятие того, что у таких, как Сатору Годжо, не бывает утрат — анекдот из журнала, что покупал когда-то он в своей юности. Читая вместе с Сугуру на скамейке, они смеялись из-за того, что не могло бы быть смешно без другого.       — Я думал, — он сжимает ладони в кулак, наверняка останутся следы ввиде полумесяца от ногтей, — что она для тебя важна.       В первый день комы, когда Годжо не смог дать ясного ответа, что это за хрень такая на Цумике ввиде тошнотворного запаха цветов вокруг неё, который никак не выветривается, и символах на ее бледном лбу. Красные знаки как красная тряпка для быка, и чем больше Мегуми всматривается в злосчастную метку — тем больше рвет себя на куски, отказываясь покидать больничную палату.       — По твоему она мне не важна?       — Я не знаю, — честно признаётся Мегуми, — не знаю, какие винтики у тебя ответственны за привязанность и есть ли они у тебя вообще.       Он не плачет, не рушит все вокруг — как делал это Сатору в свои 14, или не грозится покончить свою жизнь самоубийством — как подростки в фильмах.       — Вау, не знал, что ты считаешь меня монстром.       — Тебя все считают таким, Сатору.              Но если Мегуми не делает то, что делал Сатору в свои 14 или подростки в фильмах, он делает другое. Кусает губы и сжимает ее холодную ладонь, а в моменты полного отчаяния начинает винить себя как в бреду, не имея возможности трезво оценить всю ситуацию.       — Мы сможем это вылечить, Гуми.       — Ты не сдерживаешь обещания.       Возможно, зря он сразу сказал, что это серьезно. Что это не обычная простуда или же отравление кишечника, а так и заявил мальчишке, растоптаному, потерявшего впервые и единственного важного для себя человека; мальчишке, который питал надежду о том, что это очередной розыгрыш от своей доброй и милой сестры которая регулярно такое практиковала.       — Это же розыгрыш? Да?       — Нет, Гуми. К сожалению.       Сатору не знает, что это. Не знает, когда ее неподвижное, холодное тело забирает Иэйри. Не знает, когда ищет хоть какую-то информацию об этом в архиве. Сёко поджимает губы, закуривает сигарету, и Годжо понимает — дело серьёзное.       — Я не знаю, что это, — признается Сёко, держа между пальцами окурок, — проклятье, а какого оно рода никто и не смог сказать.       — Что мне сказать Гуми? Он не спал сегодня.       — Скажи, что все будет хорошо. Про проклятье не забудь заявить, а то твой косяк ввиде того, что умолчал от него про состояния сестры — подорвет и без того ваши шаткие отношения.       Ее госпитализируют в больницу, что находится недалеко от дома Мегуми. Он клянётся ей, что без нее он не вернётся в школу, в дом и в мир магов.       После своих слов о том, что это очень мощное и неизвестное проклятье, Мегуми начал его игнорировать. Буквально, только сказал что б тот убирался прочь, иначе он за себя не ручается.       — Ты ее опекун,— выплёвывал он раз за разом, — Ты наш опекун. Ты должен был сделать так, что б она никогда не почувствовала на себе проклятье. Кто угодно, но только не она.       Сатору хочет возразить. Сказать, что слова Мегуми — бред пьяных людей, что он не может нести ответственности за такое; за спящую Цумики и за отметины на ее лбу.       — Забудь, — говорит Мегуми, стирая слюну со рта, — я сказал лишнего. Я не прав, извини.       — Мегуми, — кричит Сатору в спину, — Мегуми!              Мегуми              Юджи похож на щеночка. Ему бы уши и хвост сзади, который несомненно будет мататься из стороны в сторону.       Мегуми просит оставить его. Не то, что б Сатору этого не сделал бы — он это и планировал, как только убедился, что пацан и за правду может контролировать Короля Проклятий — но решимость в глазах Мегуми и его побитое лицо — говорит само за себя.       Не только он безумен, раз уж решил оставить Юджи. У него, как минимум, есть уже один сторонник такого же мнения.       А Итадори крепкий орешек. Пробивает стены кулаками, цепляется за Мегуми раз за разом, даже после того, как получает подзатыльники от него же, съедает три тарелки ремена, и глотает пальцы как конфеты исправно.       Только из-за Нобары глаза косит в пол и поджимает губы.       Мегуми рычит, фыркает, пищит и вырывается. Его шея, ровно как и лицо — красные, а уши горят ярче всех.       — Годжо-сэнсэй, — пытается Фушигуро, — не я же решил поселить рядом со мной Юджи. Тут стены картонные, — это аргумент — считает Фушигуро. Юджи и его интересное времяпровождение ночью, когда никто не успел предупредить — что стены это так, для галочки — был самый смущающим опытом в их дружбе.       Ради справедливости да, это не Мегуми решил разместить Юджи за стенкой. Но Сатору же сделал это только с благими намерениями!       — А ты будь тихим, — шепчет он на ухо.       Итадори все равно не услышит. Его в комнате попросту нет, остался у Нанами на ночь после длинной и утомительной миссии — но Мегуми об этом узнает потом, как только Юджи начнет рассказывать о том, какая крутая квартира у мужчины. У Сатору пунктик перед глазами, трахнуть Фушигуро так — что б тот и не помнил о своем товарище и о тонких стенах.       Мегуми худой, жилистый, подтянутый. Талия помещается в ладонях Сатору, ноги натренированные, живот плоский, плечи не шире чем у Итадори, но выше чем он. Волосы торчком и во все стороны, губы пухлые, кулаки сильные.       Не такой как Тодзи во внешности, не такой как Тодзи в бою.       Сатору целует каждую родинку, ритмично втрахивая Мегуми в кровать. Тот заливает подушку слюнями и свою руку и подмахивает бедрами на встречу. Глаза раз за разом закатываются, а редкое икание, что вырывается на особо глубоких толчках — впитывается Сатору, который вылизывает рот Мегуми.       — Стой, — пищит он, когда Годжо грубо переворачивает его на спину; лицом к лицу, — я не… Подожди! П-подожди!       Сатору не понимает. Не слышит. Перед глазами только красивое, его благословение. Сжимает грубо бедра и всматривается в заплаканное лицо — от количества удовольствия. Ему нравится такой Мегуми — любой, если быть точным — но именно в такие моменты он лижет шею, целует грудь, дрожащими руками стирает слезы со щек.       — Что это за шрам, — спрашивает он, сгибаясь на пополам. Кровать в колледже слишком маленькая для и одного Сатору, не то, что на двоих — но он прижимает к себе чистое, немного влажное тело после душа и начинает сопеть в черную макушку, — я его не помню, — находится он под левой лопаткой. В порыве страсти не увидел что-то столь маленькое — но сейчас он вбивается в это своими 6 глазами.       Мегуми немного напрягается.       — Рана слишком не серьезная. Не думаю, что за таким я должен идти к Сёко.        Нет, — думает Годжо, — так не пойдет. Ты должен был пойти к Сёко, — визжит у него что-то мерзкое, что-то похожее на образ Сугуру с синяками под глазами и уставшей улыбкой на лице — визжит и яростно вопит под кожей, в мыслях. Но все, что он делает — проводит бесконечно пальцами по рубцу.       Мегуми.       Сатору думает что Мегуми испытывает не чувство пустоты — в силу потери друга, а чувство вины — в силу потери товарища. Он, хоть и скрыто, но взял на себя ответственность за Итадори — скорее подсознательно и не осознавая чем это могло бы обернуться. Но даже так, необдуманно и резко, в порыве всплеска эмоций —взял же. Поэтому бесконечно хмурится, и избегает встреч с Сатору.       — Я… нет, — говорит он немного скомкано. Первую неделю он яростно доказывал, что не считает, что это его вина. Говорил, избегал контакта с внешним миром и тренировался с Маки. Вторая проходит за душевными разговорами, — я не могу поверить, что из-за моего бездействие может кто-то погибнуть.       Сатору приподнимает бровь.       — Ну тоесть, я знал это. Ещё с начала всего моего пути в качестве шамана — даже ты мне нотации читал. Но сейчас, когда Итадори… когда он…       Это сложно — знает Сатору. До навязчивых мыслей о том, что он сделал не так. До побелевших от злости костяшек. До ненависти и к себе — и к нему.       — Я не испытываю ненависти к Юджи, нет его вины в том, что не сдержал общение, — Сатору переводит взгляд на парня. Сейчас он кажется лицемером, общаться о том, кто выжил, — просто… Сукуна имел сколько пальцев? Три? Я ничего не смог ему предоставить.       — Один палец это уже первый ранг, Мегуми, — говорит Годжо, — ему тысяча. Если бы не физическими показателями тебя бы взял, то стратегией. Наверное, только Юта смог бы победить без труда, — продолжает, — имею ввиду, не заморачиваясь совсем. И если брать только студентов. А, ещё Тодо, точно!       Мегуми немного поник. Идеально ровная осанка скривилась под давлением, и он, упираясь бедрами в столешницу, мямлит:       — Сукуна сказал, что убегая — я трачу свой талант.       Мегуми не видел Годжо таким. Холодным и остраненым. Солнцезащитные очки скрывают глаза, но, скорее всего без них бы — Мегуми не выдержал бы взгляд.       — Думаю, у тебя очень большой потенциал, — всё, что он говорит.       Сатору это не нравится. Сукуне скучно. Сукуна взаперти. Его выпускают на волю только когда Итадори нужна помощь. Ему говорят к ноге, и он бежит— не имея возможности оторвать носителю руку. Сатору не нравится это вдвойне — Мегуми сильный. Очень. Возможно, станет он очень сильным — возможно нет, не важно. Потенциал есть, и Сукуна облизывает губы при виде его.       Сатору это не нравится.       Мегуми.       Фушигуро начинает его игнорировать и уходит к Итадори все чаще и чаще — справедливо. Выгоняет и не даёт возможности что либо сделать — относительно справе недливо. Что не справедливо, так это то, что Иэйри приподнимает уголки губ и не разрешает зайти к Мегуми. Даже после нытья на протяжении часа она не сдаёт позиции. Технически, он мог бы пойти на перекор ее словам — но тогда девушка тоже станет его игнорировать, и боже, это все так трудно! Вот и надо было напасть на его Мегуми, пока он не мог быть рядом со всеми.       В следующий раз он убьет этого парня с розой на плече. Размажет по стенке.       — Я не злюсь, — бесится Мегуми, — я могу понять почему ты так поступил. Но это не приятно.       Сатору целует его в лоб.       — Прости. Мне правда пришлось это сделать, — он гладит его по руке, — извини. Если бы ты знал бы о Итадори, то это был бы впервую очередь риск на тебя. Могли бы подумать, что мы с тобой напарники по несчастным делам. Поэтому мне пришлось скрыть, я…       — Таким ты меня раздражаешь еще больше. Я же сказал — рад, что с Итадори все хорошо, — перебивает его Мегуми, вырывая ладонь из руки Годжо.       — Я тебя люблю, — сопит Сатору.              Мегуми.              — Как ты изменился, пока мы не виделись, Мегуми.       Сукуна-Мегуми улыбается и хмыкает.       Да, столько воды утекло.