Сенсимонстр, который стал человеком

Для кого-то это было обычным утром. Возможно, для любого парижанина, но не для светловолосого юноши, вышагивающего по улице. Он с едва заметным прищуром вскользь рассматривал прохожих, но по выражению его лица было видно, что ему вовсе нет до них никакого дела. Он шёл, почти не ощущая твёрдости камня под подошвами ботинок — шаги будто тонули в утреннем гуле Парижа. Руки удобно спрятаны в карманы, плечи расслаблены. Лицо его было безмятежным, почти холодным, но внутри что-то ворочалось — невнятная, раздражающая тяжесть. Под тонкой оболочкой человеческой кожи шевелится нечто иное — существо, рождённое из эмоций, но чуждое им. Сентимонстр. Иногда он сам ловил себя на мысли, что это слово звучит почти нежно. Сентимент и монстр, — нелепое сочетание двух противоположностей. Эмоции и чудовище, которое может обладать сверхспособностями. Может быть, именно потому он и существовал будто на границе двух миров — чувствовал как человек, но не имел права на чувства. Феликс всегда умел притворяться. Ему было свойственно не чувствовать — или, как он сам себе внушал, делать вид, что не чувствует. Сентимонстр не должен иметь эмоций. Он полагается лишь реагировать на приказы, подстраиваться под волю создателя. Но с годами в нём росло что‑то, похожее на собственную волю, беспокойную и упрямую. Он был создан из эмоций, но сам не знал, что такое по‑настоящему «чувствовать». И потому с каждой человеческой улыбкой он испытывал раздражение, почти боль. Люди были невыносимо живыми. Теперь же, ненадолго приняв личину своего кузена, знаменитого Адриана Агреста — Феликс вдруг понял, насколько сложна роль этого человека. На этом лице всегда должен быть ореол доброжелательности, вежливости, мягкости. Ирония заключалась в том, что за этим чужим лицом он ощущал себя честнее, чем когда когда‑либо прежде. Он остановился у витрины пекарни, вдохнул сладковатый запах дрожжей и масла. «Le Grand Paris» — прочитал парень вслух. Умопомрачительный запах манил его, а ведь он не ел с самого начала поездки. Запах жизни. В пекарне народу было немного, видимо она открылась совсем недавно. Он удивился, насколько трудно здесь дышать — не от жара, а от ощущения чужого счастья: запахов детства, громких голосов, мелких бытовых чудес. Переговорив с покупателями и пожелав им хорошего дня, к нему обратилась маленькая женщина тихим, слегка певучим голосом. — Добрый день, я Сабина Чен, чего вы желаете? — затем, приглядевшись, она воскликнула, — Так… Ты же Адриан Агрест! Раздался громкий стук об пол — в кухне явно что-то упало, после чего из-за перегородки выглянула голова довольно большого мужчины. Его усы дернулись и он широко улыбнулся. — Адриан, здравствуй, какими судьбами? Как дела в школе? Феликс на секунду замялся, после чего ответил автоматически, спокойно, без запинок, словно действительно был Адрианом. — В школе всё замечательно. Правда, учителя задают слишком много, — откровенно посетовал он, на что семейство Дюпен-Ченов сочувствующе улыбнулось. — Я бы хотел попробовать во-от эти круассаны. Пока Сабина с улыбкой заворачивала горячую выпечку в упаковку, парень рассматривал фотографию, висящую на стене. На ней было запечатлено, вероятно, семейство владельцев пекарни — мужчина, женщина и девушка с сияющими глазами и неловкой, но искренней улыбкой. Где-то он ее видел… Напрягая память, Феликс неосознанно произнёс ее имя шёпотом: — Маринетт… Имя оказалось мягким. Оно почему‑то отозвалось тонкой вибрацией в груди. — Конечно, это Маринетт! — рассмеялась женщина, — Мы можем позвать ее спуститься вниз. Думаю, она будет рада увидеть тебя здесь. Она наверху, шьёт. — Нет, я думаю, это лишнее, — скованно и коротко улыбнулся Феликс. — Простите, я правда очень спешу. Счастливого дня! Он ушёл до того, как хозяйка успела позвать её вниз. Сердце — если это вообще можно было назвать сердцем — в ответ на её доброжелательность забилось неровно. Непривычное ощущение. На лавочке перед пекарней Феликс ел круассаны, медленно, стараясь понять, почему всё внутри будто гудит. Сладость теста растворялась во рту, оставляя странную горечь. Круассаны были действительно чудесны, а ещё более прекрасными они показались Феликсу, так как тот смог быстро избавиться от лишнего внимания, особенно, как оказалось, от людей, которые были знакомы с Адрианом и могли его раскрыть. «Ну они-то может и не смогли бы», — сидя на лавочке, рассуждал парень. — «А вот если бы позвали дочурку, то обман бы раскрылся. Если она действительно любит его, конечно. Потому что тех, кого любишь, всегда узнаёшь, даже под чужим лицом». Феликс вспомнил, откуда он ее помнил. Он вспомнил видео, на котором это имя впервые услышал. Девушка, неуклюже, но с отчаянной решимость, признавалась Адриану в своих чувствах. Довольно смело, признавал парень, да только бессмысленно. Адриан попросту не смог бы с ней встречаться из-за отца, а она быстро бы разочаровалась в своем возлюбленном. Он тогда хмыкнул. Детская сентиментальность. Но сейчас… Повернув голову в сторону кондитерской, Феликс заметил через окно, как металась среди витрин темноволосая девушка, сбивая все на своем пути. Вот она суетливо ловит торт, переворачивает коробку, краснеет и смеётся сама себе. Феликс ощутил странное. Все в ней казалось живым. Таким, каким он быть не мог. Он бы так и не смог. Он бросил пустой пакет в урну и ощутил, как воздух вокруг стал гуще, как будто сам Париж наблюдает за ним. Вот чего он не умеет — не умеет жить так просто, как она. И почему‑то именно это стало для Феликса самым страшным откровением за всё утро. В ощущении, которое у него проскользнуло на долю секунды, было что‑то до боли щемящее. Феликс понимал умом: для неё он был бы чудовищем, если бы узнала правду. Но впервые в его существовании появилось пугающее желание — не играть роль, а тем более не быть отражением. Просто… быть.

***

— Прошу тебя, Феликс! — почти умоляюще воскликнул Адриан, не находя себе места. Феликс, его двоюродный брат, наоборот выглядел собранным и отстранённым. С лёгкой небрежностью он в это время почти по-хозяйки прохаживался по комнате. Затронув тонкими аристократичными пальцами чёрно-белые клавиши рояль, он обратился в пустоту: — Зачем мне это? — вопрос был им задан задумчиво, он даже не обернулся. — Так зачем ты тогда пришел? — вопрос, прозвучавший от Адриана, был более чем логичным. — Верно, — Феликс повернулся к кузену и скользнул по нему внимательным взглядом. — Прости, мысли вслух. Разумеется, я хочу помочь тебе. Но почему именно я должен сказать твоему отцу, что ты не хочешь быть моделью? Разве не лучше, если ты сам скажешь? — Ну-у… — замялся Адриан, взлохмачивая волосы. Эта привычка шла из далёкого детства и порой выводила из себя Феликса, у которого волосы были идеально причесаны. — Ты же знаешь, я не могу пойти против воли отца. Мне всегда что-то мешает. Зато ты можешь! — неожиданно оживился Адриан, почти хватая брата за плечи. — Ой, прости, пожалуйста, я постоянно забываю о твоей нетактильности. Феликс молча проигнорировал извинения и медленно отстранился от его рук. — Неважно, — голос его прозвучал ровно. — Я помогу тебе, Адриан. Я помогу тебе противостоять отцу и этой поездке. А ты в это время переоденешься в мою одежду. С этими словами парень начал стягивать с себя старую рубашку и переодеваться в фирменную футболку, поданную ему Адрианом. Адриан, в свою очередь, торопливо снимая пиджак, выглядел неловко, словно мальчик рядом со взрослым, холодноватым своим отражением. — Кстати, — невзначай заговорил Феликс, словно речь шла о погоде. — Заходил сегодня в одну пекарню, видел твою девушку, Маринетт, кажется. — Маринетт? — рассеянно переспросил Адриан, сбитый с толку. — Маринетт не моя девушка, мы просто друзья, — эти слова он произнёс с жаром, будто пытался убедить в них самого себя, а не собеседника. Феликс чуть выгнул бровь. — Друг, ну надо же… — протянул Феликс, садясь на стул и закидывая ногу на ногу. — Это очень хорошо, что просто друг. Познакомишь меня как-нибудь с ней, ладно? — парень выжидающе приподнял светлую бровь, ожидая увидеть реакцию кузена. Внутри едва заметно что-то дрогнуло — то ли любопытство, то ли странный холодок предвкушения. Имя «Маринетт» выходило легко, почти приятно на вкус. — По-познакомить? Ну я даже не знаю, — нервно рассмеялся Адриан. — Кажется, она говорила, что ей кто-то нравился. — Что с тобой, кузен? — тихо, с насмешливой плавностью спросил Феликс. — Не ревнуешь ли ты часом? — Вот ещё, — вспыхнул Адриан и скрестил руки. — Хочешь — познакомлю. Только потом. Как-нибудь. Феликс кивнул, прикрыв глаза на мгновение. — Потом… — повторил он задумчиво, словно смакуя слово на вкус. На тонких губах играла улыбка — не ироничная, почти тёплая. Человеческая. «Ну-ну», — подумал про себя Феликс и улыбнулся, наблюдая, как Адриан старается выглядеть уверенно. Он уже ощущал, что что-то меняется. Незримая линия между безразличием и любопытством тонко дрожала.

***

Феликс шёл по перрону, чуть сутулясь и задумчиво глядя перед собой — не от усталости, а скорее от раздражённой сосредоточенности. Шум вокзала гулко отдавался в висках. Он глядел прямо перед собой, но взгляд был рассеянным, холодным, как у человека, видящего не пространство, а собственные бесконечные расчёты. Рядом с ним дробно стучали каблуки — настойчиво, без пауз. Девушка, длинноволосая и слишком уверенная в себе, пыталась завести разговор, бросала фразы, чередовала соблазнительные улыбки и взгляды. «Кажется, Лайла», — пронеслось в мыслях у Феликса. Краем глаза он осмотрел ее и скривился. Хитрая, выверенная до последнего жеста. Но в этой вычурной уверенности всегда сквозило что‑то фальшивое — пахло притворством, как дешёвый парфюм, которым она без сомнения была облита с ног до головы. Он видел насквозь таких людей, как он сам. Разница лишь в том, что его собственная фальшь была вынужденной. Он мысленно отстранился от её голоса, обращая внимание лишь на свои шаги. Все это казалось ненастоящим: люди, вокзал, даже он сам — тень, изображающая известного сына Габриэля Агреста. Мысли лениво стекались к тому, что действительно волновало его: талисман павлина, холодная, драгоценная вещь, которую он выкрал из тайника дяди. Он ощущал тяжесть этой кражи, но не как вину — просто как вес свободы, непредсказуемый, опасный. Когда рядом появилась Леди Баг, его внимание мгновенно сместилось. Встреча была резкой, почти символичной, будто судьба сама вмешалась в тщательно продуманный план побега. Она говорила быстро, с горячей верой, что спасает его — его, Адриана — от гнёта отца. Слово «спасу» звучало странно красиво, но Феликсу не нужна была ни помощь, ни жалость. Он сыграл роль загнанного, подавленного юноши с безупречной покорностью. Так легче, проще, безопаснее. А пока он — «несчастный Адриан», он может передвигаться спокойно, без подозрений. В вагоне он сел у окна, притворяясь спящим: закрыл глаза, слегка склонив голову, плечи расслаблены. Казалось, что тишина его защищает. Но нервное шевеление внутри не давало покоя. Его тянуло к тайне, к власти, к неизведанному. Талисман павлина лежал в кармане и будто звал — прохладным, живым касанием, как дыхание под кожей. Феликс не выдержал. Сославшись на физическую необходимость, он поднялся и ушёл к туалетной кабине — подальше от навязчивой Лайлы и внимательного секретаря Габриэля. Закрывшись в туалете, он достал талисман. — Дуусу, расправь пёрышки! — прозвучало звонко, с долей восторга. Тишина ответила ему. Ни вспышки, ни движения, ни привычного шелеста энергии. Он нахмурился, будто мир снова отказался подчиняться. — Чёрт! — коротко бросил он, и пальцы сжались вокруг талисмана, почти до боли. Разочарование мгновенно превратилось в глухую ярость — ту самую, что всегда стояла где‑то на границе его существа. Феликс откинул ненужную ему безделушку и сжал кулаки. Выходит, он зря приезжал. Что ему теперь делать? Решив, что по приезде в Лондон он постарается избавиться от своих надзирателей и переоденется в свою одежду, он направился к выходу из туалета. Он уже собирался выбросить бесполезную вещицу, когда дверь послушно щёлкнула под его рукой — и замер. Перед ним стояла она. Леди Баг. Только в странном, непривычном облике: волосы стали длиннее, оттенились синеватым градиентом; наряд — бело‑алый, с хрупкими «крыльями» у висков, с блестящей каплевидной вставкой на груди. На шее — белый шарик и крошечная подкова, вид странно успокаивающий. Глаза девушки были скрыты за темными очками, но Феликсу итак стало понятно, что она очень взволнована. - Дополнительные силы, — бросила она торопливо, заметив его поражённый взгляд. — Некогда объяснять. Она обвела его быстрым оценивающим взглядом, потом облегчённо выдохнула. — На тебе нет отметки злодея, значит ты не под его воздействием. Ты чист. Адриан Агрест, я сама искала тебя. Ты мне нужен. «Какой знакомый голос», — пронеслось в мыслях у Феликса. Легкий, но с твёрдостью, с тем оттенком уверенности, которого ему всегда недоставало. — Адриан? — вернула его к реальности Божья коровка. — Я дам тебе талисман Собаки, с его помощью ты можешь притягивать вещи к себе, достаточно до них коснуться. — Ты достаешь талисманы из йо-йо? — насторожился Феликс. Голос его был ровный, но внутри что-то задрожало. — Да, — быстро кивнула она. — Через йо‑йо у меня доступ к шкатулке чудес. Ну же, Адриан, действуй! Феликс смотрел на неё чуть дольше, чем следовало. В этот момент он не думал о планах, о миссии, о краже. Он просто чувствовал — холодное восхищение, смешанное с необъяснимым теплом. Она казалась ему до ужасного живой, как само воплощение эмоции, из которых был создан он.