семейное дело

"страх", перевод с латинского

;;

было страшно — страшно до жути, до онемевших пальцев ног и бьющегося где-то в горле сердца. удары ощущались в каждой клеточке тела и давили так, что просто вдохнуть не представлялось возможным. от гипоксии и страха кружилась голова: мальчик зажимался в углу стола, где его оставила мама, наказав не выбираться оттуда ни под каким предлогом — что бы он не услышал, как бы сильно ему не было страшно. и мальчик слушался: плакал беззвучно, зажимая рукой рот, и чувствовал, как трясется кисть; жмурился, разрываясь слезами под крик матери, и старался сжаться как можно сильнее, чтобы, казалось, исчезнуть вовсе. в соседней комнате громом раздавалась бьющаяся мебель — крики мамы и папы звучали изредка, но каждый раз разрывали внутри одиннадцатилетнего Феликса последние нити самообладания. наказ мамы казался совершенно несущественным, когда из-за стенки послышался стон боли, но, когда мальчик собрал последний капли воли в кулак и постарался подняться — не вышло ничего. нога не сдвинулась с места даже на сантиметр. Феликс окоченел от страха, в немом плаче открывая и закрывая рот, пока нечто отвратительно чавкало в комнате его родителей. дернувшиеся мышцы в тихой судороге чувствовались чужими — как бы сильно мальчик не хотел пошевелиться, выбежать к родителям, он не мог. не мог даже вдохнуть. тело не слушалось — отделилось шелушащейся оболочкой от кричащей в страхе и истерике маленькой, теплой души, что медленно тлела; умирала под крики самых близких людей. умирала вместе с ними. затишье пришло, по ощущениям, спустя вечность: нечто больше не издавало стонов наслаждения, не хрустело, не разрывало. замолчало. и вот тогда страх потушил последние огоньки надежды. надо выбежать. надо помочь — Феликс, наученный ласковой матерью всегда помогать другим в нужде, ощущал лишь влажные дорожки на щеках, ритмично окропляющие ладонь, зажимающую рот, и первые, еще несмелые, потушенные диким ужасом отголоски отвращения к самому себе уже зародились где-то внутри. с затишьем пришло опустошение. мальчик не знал, что это, не знал, почему — знал, что хочет к маме. хочет спрятаться в ее руках, потянуть папу за широкую штанину и выплакаться им в грудь, прокричав, как сильно он их любит. но затишье говорило об ином. о том, что сейчас — как в фильме ужасов — из темноты выпрыгнет то, что заберет его навсегда. и больше он никогда не скажет ни слова. когда за стенкой прозвучал выстрел, Феликс вздрогнул в последний раз — уши заложило, глаза зажмурились сами собой, а страх заставил прикусить тонкую детскую кожу на ладони до металлического привкуса на языке. Феликс не открыл глаза, когда двери его комнаты открылась. не открыл глаза, когда настороженные, медленные шаги шаркали по полу, и над ним нависло ощущение чужого приближения. не открыл глаза даже тогда, когда чьи-то руки вытащили его, все также сжатого в комок, из-под стола и погладили по спине. Феликс не открыл глаза, когда тихий голос прошептал, что все позади. не открыл, потому что только за закрытыми веками, в темноте, изредка перебиваемой мерцанием разноцветных бликов, можно было увидеть маму, улыбающуюся ему сквозь слёзы. «все будет хорошо, ангел. я ведь люблю тебя больше жизни».

;;

руки, что вынесли его, оказалось, имели тело, у которого даже была голова. человеческая, живая, мальчишеская. она грустно улыбнулась ему, наконец уговорив открыть глаза, и ее обладатель все так же гладил его по спине на заднем сидении какой-то машины. руки, что вынесли его, принадлежали мальчику четырнадцати лет: он был выше Феликса, его волосы непослушно завивались в маленькие кудряшки, и он крепко держал Ли, словно младшего брата. мальчика четырнадцати лет звали Бан Чан. и только он стал причиной, почему Феликс открыл глаза. на заднем сидении пикапа, куда его унесли чуть ли не на руках, ему дали выпить воды, укутали в плед и гладили по спине. на улице, за открытой дверью, стоял другой мальчик — его прямые, короткие волосы растрепались, дышал он загнанно, но держал осанку уверенно, смотря на Феликса с поджатыми губами и сожалением в глазах. его сухое «Минхо» не помешало протянуть к Феликсу руку, поправить лезущие в глаза пряди челки и вытереть слёзы с детских щек. он молчал, но понимал, казалось, совершенно все, и пока Бан Чан совсем по-братски держал его, покуда озноб ужаса не пройдет, Минхо лишь крепче сжимал пистолет, стараясь скрыть, как дрожат его руки. они оба понимали — и легче от этого не было. Феликсу казалось, что прошла очередная вечность, когда он смог разомкнуть дрожащие губы. все приличия, выученные и вбитые в голову мамой, улетучились — он не представился и не поблагодарил. он дрожал, пусть и слабее, и сжимал в руке кутающий его плед. — кто.. — голос дрогнул, — что это было? Бан Чан взглянул на Минхо, поджал губы; второй, сглотнув, тихо озвучил: — вендиго. опухшие, раскрасневшиеся глаза младшего округлились, а нижняя губы затряслась пуще прежнего. — что?.. Минхо выдохнул, прикрыл взгляд; ладонь Бан Чана остановилась на середине спины Феликса, а взгляд устремился к другу. — как тебя зовут? — Минхо звучал устало; тихий, размеренный голос отчасти успокаивал, но Феликс знал — чувствовал, — что этот же голос, сейчас кажущийся мягким и бархатным, может резать без ножа. — Феликс. Ли Феликс. — Феликс, — мальчик кивнул, — во тьме, к сожалению, живет многое. слишком многое. и зачастую — опасное, — Минхо опустился на корточки и смотрел на Феликса, чьи ноги свисали с сидения пикапа на улицу, снизу вверх, — в мире существует почти все, о чем в ужастиках снимают или рассказывают в страшных историях. и, к сожалению, — старший потупил взгляд, на мгновение запнувшись, — оно убивает людей. воцарившимся молчанием можно было порезаться. и Феликс порезался, озвучив свои мысли: — мои родители.. — к сожалению. Феликс кивнул, опустив голову; слёзы вновь потекли по щекам, но мальчик больше не думал об этом — капли опадали на плед, плечи снова слабо дрогнули, а хватка Бан Чана стала крепче. Феликс не был глупым — никогда. он прекрасно считал в уме, делил трехзначные числа без столбика и много читал. поэтому сложить два плюс два не было чем-то сложным. Феликс не был глупым — он знал; лишь надеялся. — и этот.. — мальчик зажмурился, покачав головой, — вениго.. — вендиго, — тихо поправил Минхо. Феликс даже не обратил внимания. — где он? — мертв. глаз мальчик так и не открыл — выдохнул чуть слышно, отпуская вместе с воздухом сотую часть мурашек на собственном теле. Феликс всегда был добрым ребенком — о таких говорят "и мухи не обидит", потому что такие таскают домой с улицы кошек, исцарапанные с ног до головы, даже не задумываясь, что кошка в аккуратном районе, скорее всего, просто гуляет с намерением вернуться потом домой; такие переносят улиток с дороги на кусты по часу во время прогулки и падают с деревьев, возвращая птенцов в гнездо. и Феликс, который — до сегодняшнего вечера — "и мухи не обидит", облегченно выдыхает, когда слышит, что что-то умерло. — что.. — не стесняясь слез, мальчик вновь поднял взгляд; раньше, раздирая коленки в кровь на футбольном поле, Феликс сжимал зубы и сдерживался, потому что плакать — не по-мужски. Феликс хмурился и морщился, когда ломал руку и когда умер его хомяк, разрешая себе выпустить эмоции лишь маме в плечо. но сейчас было все равно: Феликс смотрел полными слез глазами на Минхо, надеясь, что у старшего будут ответы, пока по мокрым дорожкам на щеках безостановочно текли капли. младший Ли и не догадывался, что блеск в глазах напротив — те же сдерживаемые чувства — смешивался со странным, тяжелым уважением, испытываемым к мальчику на два года младше, держащемуся так крепко и стойко, словно он был маленьким, но смелым оловянным солдатиком, — что мне делать теперь? и жалость встала у Минхо комом в горле. на периферии зрения Чан закинул голову назад, прикрыв взгляд, и сдерживал рвущиеся наружу слёзы намного хуже своего друга — пусть стискивал зубы и молчал. — у тебя есть кто-то, к кому можно пойти? — шепот и тут же поджатые губы; Минхо протянул руку, касаясь колена младшего, когда тот медленно отрицательно покачал головой. — ты можешь пойти с нами. выросший из-за пикапа мужчина лет сорока оперся об открытую дверь рукой, наклонив голову к плечу. неодобрительный взгляд пробежался по самому старшему подопечному, а Бан Чан тут же вытер нос рукавом, выпрямляясь. Феликс усталым взором оглядел мужчину и выдохнул: последнего пробрало дрожью. в маленьком, несчастном взгляде напротив было столько боли и сожаления, что карие глаза вмиг опустели. в них больше не было ничего, пусть мужчина и готов был поставить на то, что когда-то в этих глазах — возможно, даже этим утром — горел яркий свет. свет, что погас за жалкий час. — знаешь, наша работа — устранять тварей вроде той, что убила твоих родителей, чтобы больше они никому не причинили вреда. это не самое благодарное дело. иногда ты даже не слышишь банального «спасибо», — строгость, почти армейская выдержка в голосе внушала благоговейное уважение и странный страх, как перед грозным учителем. он обрушивал истину на маленького Феликса так, словно ничего иного и быть не могло. Минхо поднял глаза на наставника, осуждающе оглянув крепкую, коренастую фигуру, но поджал губы и не сказал ни слова поперек, — но мы спасаем жизни. не всегда и не всех, но мы меняем что-то в этом мире, малыш. тебя вот вытащили. маленькими шажками, что на общей картине кажутся незначительными, мы делаем этот мир лучше. Феликс молчал, слушая и внимая каждому слову. прошедшая по телу дрожь непонятным образом сплеталась в клубок эмоций, совокупность которых младший Ли совершенно никак не мог идентифицировать и понять точнее; все испытываемое ощущалось полым ничем — за странным непониманием, ощущением нереальности всего происходящего и усталостью во всем теле после прошедшей истерики резко появилось безразличие. он лишь не сводил пустого взгляда со своего собеседника. слезы высохли, оставив за собой болезненную усталость. — тебе необязательно отвечать сейчас. да и, знаешь, я хочу быть с тобой честен до конца, — мужчина обошел дверь, на которую опирался, и нагнулся над Феликсом, почти по-родительски щелкнув его по подбородку, вынуждая сморщить нос, — я не люблю предлагать подобное детям вроде тебя. вы слишком юны, чтобы испортить себе жизнь этой никчемной работой. но, Ли Феликс, я люблю думать, что хорошо читаю людей, — скупая улыбка отразилась на губах мужчины, когда тот выпрямился, легким движением закинув ракетницу, словно та ничего не весила, в открытую сумку в кузове; Феликс не заметил, как за ракетницей в кузов полетел и его дорожный рюкзак, — и ты, узнав все этой ночью, никогда не смиришься с положением дел. не сможешь забыть и жить иначе, словно ничего не было, а твои родители погибли в автокатастрофе. не забудешь и не отпустишь. а потому лучшее, что я могу предложить тебе, это направить ту боль и обиду, злость и ярость, что родилась в тебе сегодня, во что-то благое. к тому же, — мужчина потрепал Минхо по голове, — ты, как мне кажется, понравился моим старшим подопечным. молчавший до сих пор мальчик ни проронил ни звука — даже тогда, когда мужчина перед ним смолк. Феликс не отрывал от него взгляда, ища в словах хотя бы малый подвох, взвешивая «за» и «против»; решая, был ли тот прав, или стрелял вслепую, предлагая ребенку сыграть в русскую рулетку собственной судьбой; пытаясь понять, все это — глупая проделка, его ночной кошмар, попытка заманить его в темный подвал, куда забирают, по словам родителей, наивных и добрых мальчиков, как он, или же самая настоящая действительность, в которой Ли и правда больше некуда идти. так, словно Феликсу было далеко за одиннадцать, он тихо прохрипел севшим голосом: — кто вы? мужчина невесело усмехнулся. — Су Суен. охотник. — как «охотник за приведениями»? — без промедления продолжил Феликс. взгляд все так же не отрывался от Су Суена, и, если бы не юный возраст, охотник решил бы, что тот язвит. тихий хриплый смех эхом прозвучал в окружавшей их пустоте. — типа того, Ли Феликс. типа того. мальчик сглотнул. — а какой у меня есть выбор? — раз тебе не к кому идти, то его особо нет, — мужчина грубо хмыкнул; Феликс четко понял, что мужчина перед ним никогда не ходит вокруг да около, — я смогу найти для тебя хороший приют. могу отвезти в ближайшую больницу хоть сейчас. или утром. как пожелаешь, — охотник за приведениями пожал плечами и на секунду сморщил нос, словно размышлял над чем-то. над чем-то вроде решения закурить ему при детях или не стоит. двери машины закрылись с глухим хлопком. Минхо устроился рядом с Феликсом, по другую руку от младшего остался Бан Чан. мужчина завел мотор пикапа с тихим рыком последнего и двинулся прочь от родного дома младшего Ли в полном молчании. Феликс оглянулся. в память всплыли моменты абсолютного счастья в отчем доме — небольшом, деревянном, двухэтажном. с маленьким садом и окружавшим его бескрайним, казалось, лесом, что на деле был не больше городского парка. со смехом отца и ласковой улыбкой матери. с истошным последним криком родителей. и в груди, словно проповедью, загорелось что-то, что заставило мальчика сжать руки на коленях в кулаки. — господин Суен, — тихо, едва шевеля губами, проговорил Феликс, не отрывая взгляда от удаляющегося дома. — м? — я поеду с вами сейчас. Феликс не увидел, как мужчина грустно усмехнулся и бегло взглянул в зеркало заднего вида; не почувствовал, как прикрыл взгляд Минхо и как Чан опустил собственный взор на темную макушку самого младшего. не узнал, как Су Суену было горько в который раз оказаться правым. Феликс услышал лишь тихое «хорошо, малец» и скрипнувшие об асфальт шины, когда пикап прибавил газу.

;;

дорога заняла немногим больше трех часов: Феликс, вымотанной истерикой, страхом и смертью, уснул, откинувшись на плечо Бан Чана. — думаете, он выдержит? — тихо проговорил Чан, опуская взгляд на спящего парня на своем плече. — да, — Минхо отворачивается от окна, пробегаясь со спящего умиротворенного мальчишеского лица выше, пока не цепляется взором за проницательные глаза друга, — он уже выдержал то, после чего многие оказываются в психушке. — дадите ему пару дней, чтобы освоиться, — подал голос Су Суен, — не смейте давить на него и скажите парням то же самое: пусть сам примет решение. если он согласится остаться, я смогу уладить все, что касается бумажек и прочей ереси довольно быстро, — останавливая пикап за дверьми гаража, он оглянулся на подопечных, — идите, собирайте оружие из кузова и ждите у входа. я поговорю с ним. с Су Суеном не спорили почти никогда. военная выдержка и солдатская строгость: дети молча кивают и покидают машину. перед тем Бан Чан легко трясет плечо спящего младшего, мягко улыбаясь тому, стоит лишь Феликсу раскрыть глаза. — я хочу поговорить с тобой, Феликс, — мальчик оборачивается на шуршащих сумками в кузове парней, медленно и сонно моргая, а после возвращает свое внимание на охотника за приведениями — прозвище ему шло. медленно кивает, стараясь сморгнуть раздражающее наваждение сна, чтобы вникнуть в чужие слова со всем вниманием. Суен ждет несколько минут, протягивает пацану бутылку воды и лишь после продолжает. — под моим попечительством на сегодняшний день находится пять мальчиков. и я хочу тебя предупредить, малец, — повернув ключи, Суен оборачивается к Феликсу, опираясь локтем о край водительского кресла, — это не приют и тем более не тюрьма. если останешься, то будешь под моей опекой ровно столько, сколько сам этого захочешь. решишь, что такая жизнь не для тебя — держать тебя никто не будет. но до тех пор, пока ты думаешь иначе и хочешь жить в этом доме, придется привыкать к определенному режиму жизни. это понятно? взгляд Суена, направленный на Феликса, напоминал отцовский по определению: мужчина смотрел проницательно, строго и лишь по краю радужки позволял блеснуть чему-то не до конца Феликсу понятному — отдаленной нежности, заботе; чему-то, из-за чего мужчине хотелось верить. Феликс глупым, как говорилось, не был — ему с раннего детства привили знание, что к незнакомым дяденькам в машину садиться нельзя и конфеты от них брать тем более. Феликс не рассчитывал на конфеты, и ему их не предлагали. будучи честным, он не рассчитывал ни на что — садился в машину, точно зная, что есть вероятность, в которой это будет его последняя поездка. вероятность, говорящая, что ничего ему в том месте, куда его везут, не понравится, а жизнь кардинально перевернется со спины на живот, вынудив задыхаться еще не окрепшим головастиком. если не закончится. но… какая разница? его родители мертвы, а ближайшие — из всех имеющихся через пять, дай боже, колен — родственники далеко за океаном, и видел он их в последний раз от силы примерно никогда. перевернутое за жалкую ночь понимание мира оставила мальчика без единой мысли о том, что ему делать. размышления о детском приюте в качестве альтернативы не приносили никаких эмоций — даже грусти; в сухом остатке о детских домах Феликс знал исключительно по фильмам и сериалам, но сейчас безразличие выигрывало любую борьбу эмоций в душе. тем паче борьбу с доверием к незнакомцам. но если представить, что ему не врут — да и зачем, если ему врут, было спасать его вовсе? просто представить: незнакомец перед ним предлагал крышу, отличавшуюся от неблагоприятного детского дома, обещал опекать и предлагал возможность выплеснуть то непонятное в душе во что-то хорошее; то, что позволит справиться с тем, о чем он узнал, чему стал свидетелем. то, что позволит понять: за что именно он? за что именно его родители? позволит понять простое «почему?» позволит, в другой вероятности, выдохнуть. выбрать вместо пустой скорби — скорбь с действием, из этого горя родившегося и способного что-то изменить. что-то, что Феликс еще не понимал. но хотел понять. Феликс глупым не был — просто в один момент ему не осталось, что терять. и поэтому Феликс, не отрывая взгляда от смеси чувств в глазах напротив, кивает, выходя из машины. потому что у него все отняли и без этого. ждущие на выходе из гаража Бан Чан и Минхо стояли с сумками наперевес в ожидании: первый вынудил из себя улыбку, а второй кивнул, словно в одобрении. Феликс кивнул в ответ, оглядывая то, что, судя по всему, придется называть домом. этот — пока что? — чуждый дом не выглядел чем-то необычным. каменный, три этажа, гараж на две машины, уходящая вдоль здания дорожка в сад. нечто обыденное в определении представления, что-то, чему удивляться нет смысла. не дорого, не дешево — золотая середина, на которую никто и никогда не обратит должного внимания. потрескавшийся местами светло-коричневый фасад, черепичная крыша, скрипящая дверь гаража. старый настолько, чтобы не называться новым, и новый настолько, чтобы не быть окрещенным рухлядью, подлежащей ремонту: золотая середина, которая еще может прослужить, не вызывающая никаких чувств и тем паче эмоций. но в груди обессиленного ребенка что-то тихо треснуло из-за заскрипевшего дерева лестниц и тихого на выдохе «заранее прости» от Минхо. треснуло ощутимо, но почти беззвучно — так, будто надломилась скорлупа, и из-за нее, со временем, обещало что-то выклюнуть. потом, когда-нибудь. когда перестанет болеть. почти беззвучный треск отдавался в ушах — Феликсу показалось, что скрипит сердце, и эхо ударов в зародившейся сегодняшним днем пустоте внутри него стало слишком громким. Феликс на мгновение зажмурился, оглушенный. когда-то перестанет болеть. когда-то, наверное, что-то и выклюнет. когда-то. может быть, даже в стенах этой «золотой середины».