семейное дело

"обретение вместо потери", перевод с латинского

;;

не успели трое парней и один мужчина переступить порог дома, как Феликс отчетливо услышал начавшиеся копошение со всех сторон. по словам господина Суена, под этой крышей было еще три мальчика, и, хоть Ли и не сомневался в чужой честности, убедился в этом Феликс очень скоро — буквально в следующую секунду, когда ничего не видящий перед собой комок возбуждения чуть не сбил Минхо с ног, навалившись с объятиями. впечатление сложилось в ту же секунду в собирательное «шило в заднице», выдохнутое старшим Ли, когда тот пытался оттолкнуть парня от себя. по виду он был ровесником Феликса: ровно отрезанная челка смоляных волос и рвущийся из глаз фейерверками восторг, быстрые движения и полные штаны энтузиазма. Ли был уверен, парень не видел перед собой никаких преград совершенно, да и, если честно, в принципе ничего не видел, целиком и полностью сконцентрировавшись на том, чтобы, определенно, задушить Минхо вовсе, пока Суен, не обращая на это внимания, убирал обувь в шкаф, а Бан Чан беззлобно, едва заметно посмеивался лишь глазами. — ну, ну, ну?! как прошла охота? я так хотел с вами, почему вы не.. — Джисон, замолчи, — режущим холодным лезвием от Минхо. его взгляд был прямо направлен на.. друга?.. и заставлял беспрекословно подчиняться: Феликс понял это по тому, как у самого холодок прошелся по позвоночнику, а Джисон послушно заткнулся, поджав губы. толчка в бок от Минхо хватило для того, чтобы младший заметил Феликса с тихим, понимающим «оу». только вот Феликсу не хотелось никаких жалостливых «оу». собственное горе резко захотелось запереть в себе на тысячу и один замок, не хотелось слышать жалость в голосе при выдохнутом «оу» и видеть сочувствие в глазах. не хотелось, потому что это было бы слишком — весь сегодняшний день и без того был одним сплошным «слишком». внутри проснулась забытая на вечер детская мальчишеская гордость, а выплаканные слёзы осушили внутри все полностью до зудящей, кромешной пустоты. и этой пустоте в последнюю очередь сейчас хотелось жалости и разговоров о том, что же случилось. потому Феликс улыбнулся уголками губ вежливо, окинув взглядом нового знакомого, и протянул ему руку. — Ли Феликс. Джисон замер на мгновение, позволив себе моргнуть лишь после, словно анализировал: Феликс в самом деле ощутил себя под прицелом сканера, читающего его насквозь, старающегося прощупать, как себя вести — словно минуту назад парень перед ним не был воплощением хаотичности и сумбура, сыплющегося пеплом на голову каждому. изменившийся за секунду, Джисон выждал, растянул губы в улыбке и с готовностью пожал чужую руку. Феликс понял точно: мальчик напротив лишь кажется легкомысленным. — Хан Джисон к твоим услугам, новый друг! поверь, я лучший во всем в этом доме после Суена, — наклоненная слегка к плечу голова и подставленная к уголку губ ребром ладонь, чтобы прошептать заговорщически последнее предложение. каряя радужка вновь загорелась энтузиазмом, но звучное «ай!» от хлопка по спине и тыкнувших под ребра пальцев от Минхо и Бан Чана соответственно. — лучший, ты убрался в нашей комнате? — Чан сощурил глаза, а Джисон округлил губы. — а.. лучший в плане боевых навыков, а не в роли домработницы! — так не будь ты последним неряхой, домработница и не была бы нужна. Минхо закатил глаза. Суен выдохнул смешок, проходя внутрь дома и легко хлопая по плечу Джисона и двух парней за ним — только тогда Феликс перевел внимание на них с резко начавшейся перепалки. двое смотрели на все вокруг, казалось, привыкше: парень чуть пониже, с ровно остриженными черными волосами и мягкой полуулыбкой посмеивался, прикусывая кончик языка, и вслед за Бан Чаном ткнул Джисона в бок, получив в ответ шуточную боевую стойку, а второй мальчик с легкой улыбкой глазами перевел взгляд со всего вокруг на Феликса и поднял уголки губ. у него чуть вились волосы, челкой попадая в глаза, и он хлопнул Бан Чана по спине, уводя из коридора, чтобы освободить там побольше места. Феликсу и правда было тесно. — я Хёнджин. Хван Хенджин, — улыбка полными губами и чуть сузившиеся из-за нее глаза буквально заставили Феликса улыбнуться в ответ; вынудили так естественно, словно потянули уголки губ вверх магнитом. Феликс пожал его руку и снова повторил свое имя из вежливости. Хёнджин был красивым, в плане «вау.. серьезно?» и это первое, что пролетело у Феликса в мыслях. — а я Со Чанбин. давай, раздевайся, вы все наверное жутко голодные, — Чанбин тоже пожал руку Феликсу, но тут же был вытолкнут из прихожей. — у вас вообще нет чувства такта, — Хёнджин ткнул пальцем в Чанбина, а потом — тем же указательным на Джисона, — тут и так места нет. Чанбин что-то недовольно проворчал о том, что так всегда, и только ему не дадут потискать новенького, а Джисон пару раз ткнул Хёнджина в спину с протяжным и повторяющимся «ты бука, Хёнджин, за-ну-да», заставив того выгнуться и шуточно зарядить другу в живот. Феликс смотрел на них, не мигая. Минхо позади выглядит так, словно хотел высечь у себя на лбу «я живу с идиотами», а Бан Чан качал головой с обреченной усмешкой. так естественно и просто, что Феликс обернулся к ним спиной — будто лишний. носками стянув с себя кроссовки и положив те к остальным, внимательно до этого выглядев полку, куда клали обувь все остальные, опустил голову и не сдержал улыбки. уютно.

;;

дом, как и снаружи, внутри не представлял из себя ничего особенного — на первый взгляд. гостиная, столовая, переходящая в кухню, туалет и спальня Суена на первом этаже — все, что Феликсу пока что показали, тут же усадив за стол для обеда. казалось, Бан Чан и Минхо совершенно никаких возражений не принимали — старший охотник, напротив, лишь одобрительно взглянул на подопечных, и тут же скрылся в своей комнате, сказав, что придет к началу ужина. трое, оставшиеся дома, уже все приготовили, и, судя по их взгляду, с нетерпением ждали рассказа, но держались, как могли: Феликс понял это по поджатым губам Хенджина, изредка открывавшемуся рту Джисона, что тут же закрывался под давлением на подбородок двух пальцев Минхо, и горящему взгляду Чанбина. было почти неловко — повисшее из-за него, Феликса, молчание, давило на плечи и заставляло чуть сгорбиться, пока пятеро парней накрывали на стол. Феликс видел, как щурился на младших Минхо, как те думали и, как им казалось, незаметно кивали, и как Бан Чан редко касался уголка губ кончиком языка, забирая у младших из рук тарелки, чтобы поставить их на стол. Ли замечал каждую деталь и некомфортно вел плечами, стараясь сбросить наваждение. не помогало. — знаете, — низкий голос прозвучал в комнате как-то странно. ломающийся под гнетом подросткового возраста гормонов, он часто из ребячески нежного превращался в хриплый недоделанный бас, заставляющий думать, что у парня что-то застряло в горле, — я, так-то, не хрустальный. первое неформальное обращение заставило всех пятерых парней на мгновение застыть, а после синхронно обернуться — у Феликса вырвался тихий смешок от такой слаженности. — все нормально. вы можете обсудить сегодняшнюю.. охоту, — с непривычки нахмурив брови на последнем слове, он устремил взгляд на стоящих перед ним, — тем более, я почти ничего не понимаю, и у меня тоже есть вопросы. — Феликс, — начал Чан, но словно осекся; выдохнул и устроился на стуле, — не подумай, что это жалость, окей? бровь вздернулась вверх, и младший Ли вопросительно посмотрел на Чана, наклонив голову к плечу. а что это тогда, если не жалость? — сравнить, конечно, нельзя, но каждый в этой комнате пережил нечто подобное. мы все сидели на этом стуле, — подбородком Чан кивнул на место, где сейчас сидел Феликс, а после почесал смущенно затылок, — поэтому мы не жалеем тебя, мы скорее.. понимаем. обернувшись, Феликс увидел, как Хенджин кивнул, как Джисон поджал губы, пожав плечами, Чанбин устроил руку на плече Бан Чана, а Минхо отвернулся, чтобы забрать стаканы и поставить их на стол. Феликс сглотнул неприятный комок в горле. нахмурил брови, не зная, благодарить ему или же промолчать. — Суен, скажем так, нашел нас всех на своих охотах или типа того. так или иначе, нам всем некуда было идти, и мы выбрали пойти с ним, — поставив перед Феликсом стакан, Минхо сел на стул рядом, заглядывая младшему в глаза, — он предложил нам быть чем-то большим, чем просто сиротами. как и тебе. мы можем рассказать тебе все, что захочешь, но, зная по опыту, у тебя поплывет голова на второй минуте, — Феликс впервые увидел, как старший Ли усмехнулся, а последний положил ему руку на плечо, — поэтому мы и пытаемся в первую ночь не вдаваться в подробности и вести себя так, как будто сегодня был обычный день. просто некоторые, — улыбка с губ Минхо спала, но в глаза все равно блестел флер шутки, когда он обернулся на младших, — не умеют сдерживаться. — эй, мы старались! — подхватил обиженно Джисон, скрестив руки на груди. — просто нас берут на охоту куда реже, чем Бан Чана и Минхо, — Хенджин усмехнулся, разводя руки в стороны, — мы с Ханом были на ней вообще пару раз от силы. — почему? — в вопросе поднял Феликс бровь. — потому что они еще зеленые, — хохотнул Чанбин, оглянувшись на других, — Хенджин с нами чуть меньше года, а Сон и вовсе месяцев шесть. меня не взяли сегодня, потому что я повредил руку на тренировке. — ой, не хвастайся! ты дольше меня тут на пару месяцев, — ткнул Хенджин указательным пальцем Чанбину почти в самый нос, но последний только оттолкнул его руку. — на четыре месяца и две недели! — а чего часы не посчитал? — усмехнулся Хван. Чанбин высунул язык и писклявым голосом, якобы подражая Хенджину, протянул «бла-бла-бла». Минхо покачал головой в легкой улыбке и обернулся на тихий смех: Феликс, чуть сощурив глаза, смеялся, не сдерживая слабых искорок, что прятались в легких детских морщинках. и Минхо улыбнулся шире.

;;

трапеза была быстрой. Суен лишь в конце мельком обмолвился, чтобы Феликса не доставали и что завтра он ему все расскажет. — ты занимался каким-то спортом? — я занимаюсь.. — Феликс кашлянул, опустив взгляд на мгновение в тарелку, — занимался тхэквондо. лет с четырех. — отлично. и убери это прошедшее время, — Суен повел вилкой в воздухе, будто отмахиваясь, — захочешь — будешь заниматься и дальше. — простите? — удивленно подняв брови, мальчик вновь посмотрел на охотника. — прощаю, — Суен кивнул, делая глоток пива. Джисон тихо прыснул в кулак, — ты же не думаешь, что я собираю клуб мелких дикарей? ты продолжишь ходить в школу и заниматься в секциях, если захочешь этого. это не секта. вы все еще дети. поэтому по субботам за завтраком я проверяю дневники каждого. Феликс округлил глаза. в детской груди зародился страх. у него, мягко говоря, не лучшая успеваемость по корейскому. но тут Джисон заржал. — ага. по субботам 30 февраля, — Бан Чан улыбнулся, а Минхо выдохнул тихий смешок, пока Чанбин давал пять Чану. Хенджин тихо-мирно под шумок скинул тушеные баклажаны в тарелку Со и притворился, что так и было. Феликс выдохнул. шутка. — а мне начать? — Суен строго оглядел всех, чем вызвал только очередную волну смеха. — ты забудешь все равно в первую же субботу, — пожал плечами Минхо. на это Суен не нашел, что сказать, лишь через несколько секунд после еще одного глотка пива выдохнув «туше». образ строгого дяди медленно, но верно растворялся в глазах Феликса. Су Суена никто из присутствующих не боялся — его уважали, но не тряслись рядом с ним от страха. не боялись вымолвить слово в его обществе, не страшились над ним беззлобно подшутить. пятеро мальчиков смеялись вместе с ним, рядом с ним и друг с другом, вызывая у Феликса слабую улыбку, что померкла довольно быстро от одной единственной мысли. он тоже не боялся папу. — но про оценки я серьезно: не забивай на учебу. я не хочу бегать по родительским собраниям и умолять не исключать вас шестерых, — показав на Феликса, а после и на остальных указательным пальцем руки, в которой держал бутылку, Суен усмехнулся, вставая из-за стола. отнес свою тарелку в раковину, помыл ее и обернулся на подопечных, — а теперь я, как гордый старик, скажу, что у меня болит даже то, о чем я и не подозревал, и вам, у кого еще молоко на губах не обсохло, меня не понять, поэтому я иду спать, что и вам советую. — какой из тебя старик, тебе сорок пять, — закатил глаза Минхо. — а тебе тринадцать, сопляк, — хохотнув, Су потрепал Ли по голове, на что последний лишь недовольно сморщился, вжав голову в плечи, и отстранил чужие руки. Феликс наблюдал за ними, а в голове все еще недоверчиво крутился обрывок фразы. «вас шестерых».

;;

помочь все убрать Феликс вызвался сам — ему не нравилось ощущение, что он хрустальный и немощный. он неловко крутился по кухне, и ему то и дело подсказывали, что и куда нужно положить. Чанбин и Банчан убирали еду по контейнерам в холодильник, Минхо и Джисон собирали посуду и крошки со стола, а Хенджин вытирал мытые тарелки и стаканы, передавая те Феликсу, время от времени кося на младшего взгляд. — давай поменяемся, — проговорил Хенджин, за плечо повернув к себе Феликса, что снова потерялся в ящиках, и вручил ему в руки полотенце. Ли улыбнулся, не сдержав смешка, и кивнул. — спасибо. — да не за что. скоро освоишься, — хлопнув младшего по спине, проговорил Хенджин. вскоре столовая вернулась в тот вид, в котором встретила всех живущих в доме, и Феликс повесил полотенце на ручку духовки, быстро облизав нижнюю губу. — а как давно вы тут? — обернувшись, Феликс поднял глаза на Бан Чана. — мы с Минхо попали к Суену где-то три с половиной года назад, — пожал старший плечом, — а ты всегда жил в Корее? Феликс пару раз моргнул, тихо выдохнул недоумевающее «э-э». — нет, я.. родился в Австралии. как ты понял? глаза Бан Чана округлились, а губы чуть погодя расплылись в улыбке. четверо парней, синхронно протянув «о-о!», заставили Феликса еще больше удивиться. — чувак, я тоже из Австралии! — залепетал Чан на английском, обнимая младшего за плечо, но тут же вернулся к корейскому, — приехал сюда где-то в шесть. у тебя акцент знакомый и не самое привычное имя. — серьезно? круто! — улыбнувшись ярче предыдущего, Ли обернулся к старшему корпусом, — вообще, тут я Енбок. просто Феликс.. привычнее? — понимаю-понимаю. я долго представлялся Кристофером, — Чан потрепал младшего по макушке, развернувшись к остальным парням, — ну что, лузеры! в этом доме теперь два крутых билингва. — о господи, — выдохнул Минхо, а Хенджин с улыбкой подошел к Феликсу, удивив того тем, что двумя пальцами рук сжал обе щеки младшего, тиская на манер ребенка. — Енбок~и! так мило! улыбка на лице напротив была такой искренней, а тихий смех таким теплым, что Феликс совсем не захотел возмущаться, что он, вообще-то, не ребенок и.. к черту. на самом деле, ребенок. ребенок, что не сдержал смеха, когда Чан хлопнул Хвана по рукам, говоря на английском, что его лучшего австралийского друга еще нужно заслужить тискать, и когда Хенджин, растопырив руки, прислонил большие пальцы к вискам, показав язык. — ни черта не понимаю и даже знать не хочу! Енбок-и, ты живешь со мной в комнате. — эй! — встрепенулся Джисон, тыкая Хвана в бок и угрожая ему указательным пальцем, — это почему это? может, ему в нашей комнате больше понравится! — что ему там понравится? твой срач? — выгнул Минхо бровь. — дружеская атмосфера! лучше, чем с тобой, — Хан показал пальцем теперь на старшего Ли, а после вернул тот к Хвану, — и с тобой, двумя занудами! Феликс поднял на Бан Чана умоляющий взгляд: — а отдельно жить можно? Чан, откинув голову назад, заржал, пока Хенджин и Джисон одновременно накинулись на Феликса с возмущенным «эй!». на втором этаже, оказалось, было три комнаты — Феликс наигранно надул губы, когда понял, что в третьей нет мебели, чем вызвал у Хана и Хенджина очередную волну негодования. Минхо одобрительно, мол, так им и нужно, кивнул головой, после чего протянул елейным тоном: — Хенджин живет в моей комнате, так что выбирай. пошли со мной. — какого черта это она "твоя"?! Минхо, как понял Феликс, искусством игнорирования чужих воплей владел мастерски. — вообще, у нас в каждой из двух комнат по четыре спальных места за счет двухэтажных кроватей. Суен, когда к нам присоединился Чанбин, решил сразу покупать с запасом, — старший Ли махнул рукой, — так что сам выбирай. в их комнате живут трое, и мне жаль Бан Чана, но он, вроде, пока терпит, а мы с Хенджином решили изолироваться сразу, как к нам приехал Джисон. — АЛЛО! Феликс уже не оборачивался, зная, что недовольство принадлежит Хану. — зато со мной нескучно! Феликс выбрал комнату с меньшим количеством жильцов — они показались ему более тихими; и, если честно, подобно было попросту логичнее. кровать ему также оставили на выбор, но Феликс лишь пожал плечами и побрел к первой попавшейся — хенджиновой. — если хочешь, я переселюсь наверх, — предложил Хван, когда Феликс поднял взгляд на спальное место. последний улыбнулся тепло, покачав головой, и старший вновь потрепал его по голове, улыбнувшись в ответ. — хей, Енбок, — за стуком в дверь скрывался Чан, что легко улыбнулся, заставив парней обернуться, — Суен накидал какие-то твои вещи, ну, еще там, — сглотнув, Бан Чан мимолетно поджал губы. рука Хенджина опустилась с макушки на плечо и мягко обняла, когда улыбка сошла с лица Феликса слишком быстро, а младший лишь кивнул, — через некоторое время, думаю, он повезет тебя обратно, чтобы ты взял все, что тебе нужно и.. в общем, держи. зажевав губу, Феликс не спешил тянутся за рюкзаком, что протянул Чан — завис на несколько мгновений, прикрыв веки, когда почувствовал, что глаза снова начало щипать. плакать больше не хотелось из глупой гордости, проснувшейся в окружении сверстников. голова все еще остаточно болела даже после короткого сна в машине, и Феликс не заметил, как Хенджин забрал рюкзак, оставив тот у ножки кровати, а Чан опустил виновато голову. — thanks, Чан, — выдохнув, Феликс выдавил из себя нечто похожее на улыбку. поднял глаза, когда убедился, что не расплачется больше, — за все. вам всем, — Феликс обернулся на стоящего рядом Хенджина и сидящего на кровати Минхо. — не за что, Феликс, — рука Хвана чуть крепче сжала плечо и слабо потрясла младшего, — совсем не за что.

;;

было страшно — страшно до жути. Феликс чувствовал, как дрожь сковывает тело и судорогой прошибает, словно огнем от любого сокращения, каждую мышцу. слезы застилали глаза, а зубы впивались в кожу ладони, что зажимала рот, лишь бы не закричать. криков родителей за стеной было достаточно. плач мамы бил по вискам, и мальчик жмурился, вжимаясь в угол стола. больно, страшно, тошно. жутко. последний наказ матери рушится страхами и осыпается пепелом любви к родителям. потому что они кричат там, а он плачет здесь. затишье пришло, казалось, спустя вечность: больше ничего не хрустело костями, не кричало голосами родителей и не чавкало за стенкой. и тогда Феликс услышал тихий скрип двери. в желании сжаться до размеров атома, мальчик впивался лопатками в угол своего письменного стола почти до боли. больше не было ничьих рук. противное, мокрое дыхание жаром обожгло лицо, и даже через ладонь ударил в нос запах металла. когда Феликс открыл глаза, перед ним сомкнулись челюсти. животные, окровавленные зубы, не сдерживающие брызжущей с краев рта слюны. они, как стрелы, целились — и целились в него. когда перед ним сомкнулись челюсти, Феликс открыл глаза, а из горла вырвался крик. твердая поверхность стола больше не давила на лопатки; одеяло, скомканное в руках, весило тонну, а одежда липла к телу от холодного пота. перед глазами — окровавленные клыки, в носу — запах железа. и мокрые щеки. темно, страшно, тошно. жутко. он все еще там. — Ёнбок-и? Ёнбок-и, хей, — тихий шепот откуда-то сбоку. Феликс жмурится, скукоживается всем телом и отчаянно трясет головой. не слышит — в ушах лишь плачь родителей и собственный крик, — Феликс, тише. мы с тобой, тут, — плеча кто-то касается, но Ли не видит: открыть глаза все так же страшно. он ожидает окровавленные клыки и острые когти, что прячутся за мягким шепотом, легким, почти оберегающим прикосновением — под ним на коже мягко расплывается тепло, и только сейчас Феликс понимает, что окоченел от страха. это помешало отдернуться, хоть и хотелось ужасно, несмотря на всю ласку, через касание передаваемую, — я с тобой, Феликс. ты слышишь? это был лишь сон. Феликс поджимает губы, кивает. чужой голос начинает принимать очертания, выстраиваться в загнанном страхом разуме в размытую картинку, но в отчетливых цветах: каштановый, голубой, золотисто-коричневый. красивый — теплый. касания с плеч обвивают туловище: обнимают — и дрожь медленно сходит на нет, возвращая ощущения контроля над собственным телом. и потому он прижимается к теплу сбоку ближе — полностью добровольно. — это всего лишь сон, Ёнбок-и. сейчас Минхо-хён принесет воды, — Хёнджин шепчет тихо и очень-очень мягко, успокаивающе, пока гладит рукой по волосам, — открой глаза, Феликс. ты в безопасности. ты же веришь мне? губы дрожат еще мгновение — и успокаиваются; Феликс сдерживает их от опрометчивой судороги, как и каждую мышцу в своем теле, ощущая как никогда четко, насколько же их много в совокупности, и медленно выдыхает, чтобы кивнуть. перед глазами — каштановый волос, голубой пижамы и золотисто-коричневый глаз; скромная комната с двумя двухъярусными кроватями, длинным, на всю стену, письменным столом под окном и безопасностью. перед глазами — Хёнджин, мягко улыбающийся и прячущий во взгляде беспокойство, но так и не прекращающий легко гладить по голове, словно ребенка, о котором нужно заботиться, забывая совершенно о, в действительности, совсем незначительной разнице в возрасте. — хорошо. все хорошо, Ёнбок-и, держи, — из-за порожка кровати, там, где заканчивается лестница, выглядывает голова, и Минхо поджимает губы; стакан воды Хёнджин не отпускает из рук даже тогда, когда Феликс подносит его к своим губам, все еще подмечая мелкую дрожь в пальцах мальчика, — вот так, сейчас пройдет, — Хван кивает сам себе, стараясь выглядеть убедительным, потому что у самого сжимается по-детски что-то внутри, почти делая больно, — все будет хорошо, Ёнбок-и, — и кончиками пальцев Хёнджин убирает с чужой щеки влажную дорожку, — мы рядом, и теперь ты в безопасности. Феликс не замечает, как поджимает губы, но чувствует, что выравнивается дыхание; хочется улыбнуться, извиниться, даже поклониться, потому что — какой сейчас час? но получается только тихое, заглушенное стеклом стакана: — спасибо. — не за что, Феликс, совсем не за что, — улыбка появляется, словно прочитав мысли, на лице напротив; Минхо уверенно и часто кивает, сжимая щиколотку Феликса через одеяло, — больше тебя никто не тронет. последняя тревога уходит с шумным выдохом, оставаясь конденсатом на внутренней стороне стакана. Феликс смотрит на нее, липкую в ощущении и тяжелую, словно увеличившую вес посуды в разы, и отдает вместе с опустошенным стаканом обратно Минхо, борясь с желанием броситься в ванную, чтобы смыть эту гадость, покинувшую его тело, на веки. последняя тревога уходит, и взгляд фокусируется беспрепятственно лишь на стоящих (громко сказано) рядом парнях; дверь приоткрывается, впуская слабый свет в комнату, и из-за нее выглядывают еще три обеспокоенных, молчаливых макушки. извиниться хочется еще сильнее — и сдержать нервную усмешку не получается, потому что поднятый на ноги почти весь дом смотрит на него так обеспокоенно и так по-детски отчаянно пытается это скрыть за напускной уверенностью, что Феликс прикрывает лицо руками. потому что да, Хёнджин; верю.

;;

Феликс настойчивым и непреклонным Минхо вместе с поддакивающим Хёнджином в ту же ночь был переселен на нижний ярус: шанс упасть и разбить себе голову на верхнем был равен, приблизительно, 0,46% из 100 возможных — Феликс, конечно, отлично считал в уме, но эту цифру придумал, пытаясь выглядеть убедительно в споре (спойлер: не сработало), — но уверить в этом старшего Ли было совершенно невозможно. в ту ночь Ёнбок проницательно запомнил несколько фактов: с Минхо-хёном спорить почти бесполезно, если дело касается безопасности и здоровья кого-либо из домочадцев. Феликс, подумав об этом изначально, решил, что берет на себя слишком много: и суток не прошло, как он приехал к ним, и мысль, что о нем заботятся так трепетно уже спустя двенадцать часов, была бы слишком высокомерной и чересчур смущающей. однако, оказалось, Чан был очень прозорлив — и это стало вторым открытием для младшего Ли: видимо, сложная смесь из смущения, негодования, удивления, попытки в сопротивление и, впоследствии, обреченности сложным коктейлем ощущалась только где-то внутри Феликса и лишь поначалу, а затем, специально для Бан Чана, выстроилась на компоненты точно в ряд у него на лбу, и составляющие даже не забыли рассчитаться, как на уроке физкультуры. Кристофер, когда Минхо вышел из комнаты, тихо засмеялся, находя дисциплинированность эмоций младшего крайне забавной, и рассказал, что такое поведение нормально: когда заболевший Чан в отсутствии Суена уверял Минхо, что он способен тренироваться, доказывая это тем, что температуры нет, а горло пройдет, Ли запер подвал, оставив в распоряжении Криса лишь жилые комнаты. самым забавным было другое: через пару дней, когда почти — по сугубо его мнению — полностью пришедший в себя Бан Чан решил хотя бы поотжиматься, Минхо на полном серьезе привязал его к кровати, тем самым крайне ярко уведомляя, чем грозит непослушание. Бан Чан, кидаясь с места угрозами под включенного Скуби-Ду, обещал отомстить сразу же, как его отпустит вернувшийся Суен — и отомстил бы, если бы не поднявшаяся вновь под вечер температура. хуже всего, безусловно, был взгляд Минхо, кричащий «я же говорил», когда его обладатель отвязывал болеющего, а Чанбин стоял рядом, держа наготове куриный бульон. по словам Чана, когда их было тут двое, Минхо был совершенно невыносим: сейчас он почти не изменился, просто сил в противостоянии поприбавилось, а еще Бин, спустя пару месяцев, перестал втихую трястись от одного грозного взгляда старшего. то, что Чанбин очень чуткий и совершенно точно ненавидит это показывать остальным, было очевидным — в равной степени, например, его громкому голосу. попытка убедить Минхо, что Феликс, собственно, может и сам решить, закончилась вздернутой в вызове бровью первого и капитуляцией поднятыми руками Чанбина: «окей-окей, злой пасхальный кролик» — тогда Феликс увидел, как быстро умеет ретироваться Бин и как заливисто смеяться Хенджин и Джисон, бьющий Хвана, в невозможности удержать руки, по плечу. правда, Хенджин почти тут же начал задыхаться — его вина; нечего так широко открывать рот в смехе, не оставляя Минхо никакого другого выбора, кроме того, как запихнуть туда парочку (десятков) удобно лежащих на тумбе салфеток. Хану повезло: смеялся он только широко улыбаясь, открывая зубы, и убегал крайне быстро, заливаясь хохотом лишь сильнее. Минхо обреченно вздыхал, показательно сдерживая рвущиеся наружу смешки; Хенджин откашливался, плюясь в только что вынутые изо рта салфетки оставшимся ворсинками; Хан, очевидно, удачно нагнал Чанбина, ударяя «пять» звонко настолько, что было слышно в оставленной комнате; Бан Чан, казалось, стал олицетворением безысходности, лишь разок проведя рукой по лицу. Феликс смотрел немигающим взглядом и не верил, что все это взаправду. слишком тепло — чересчур. мягко и обволакивающе, так естественно, словно эти пятеро родились в один день, иерархию возраста распределив так, в шутку, для большей наглядности. Феликс смотрел немигающим взглядом и не верил, что с десяток минут назад трясся от страха, с трудом пытаясь глотнуть воздуха.

;;

— собственно, вот, — подытоживает Бан Чан. собственно, Феликс в полнейшем шоке (спустя года четыре Ли будет описывать свою реакцию куда менее цензурно, впрочем, пока что ему одиннадцать). оказалось, дом, первым впечатлением у Феликса не вызвавшим совершенно никаких выдающихся эмоций, оказался самым что ни на есть чертом в тихом омуте. два этажа, полностью выполненные в стиле «мы самые нормальные — полный среднячок», были ни больше, ни меньше совершенным отводом глаз. незаметная лестница рядом со спальней Суена вела прямиком в подвал — в страну «мы совсем никакой не среднячок». в подвале было три двери: направо пойдешь — бойлерную найдешь, налево пойдешь — барахолку найдешь, а прямо пойдешь — смерть свою сыщешь за железной дверью, открывающуюся с пароля и пары ключей одновременно. смерть, потому что именно ее вызывает от восторга огромная оружейная, тренировочный тир и спортзал с оборудованным рингом для спаррингов у одиннадцатилетнего мальчика и фаната «marvel», воодушевленного атмосферой закулисной жизни этакого «преступного» мирка. да, не супер-пупер лаборатория Тони Старка, но все еще совершенно неописуемо невообразимо круто. — вау, — единственное, что выдавливает из себя Феликс, с два блюдца глазами оглядывая окружающее его помещение. на дне зрачка мальчишки сверкают молнии предвкушения, когда он ступает на шаг ближе к стоящей неподалеку боксерской груше; за его спиной Минхо лишь на мгновение ловит взгляд Бан Чана, и этого хватает, чтобы оба искривили уголки губ в легкой улыбке, возвращая взгляд к ушедшему вперед. — ага. мы отреагировали в свое время примерно также, хотя тут было и в разы меньше всего, — Чан ступает следом за Ёнбоком, опуская руку ему на плечо, — ты можешь изучить тут все, что.. Феликс не слушает: в два шага-прыжка он пересекает расстояние от одного угла комнаты до другого, несется от оружейного стенда до ринга, устремляется к шкафу со спортивным оснащением, оглядывает перчатки, бинты, наклоняется, чтобы осмотреть содержимое полок снизу доверху — ребенок, спрятанный им вчера, просачивается сквозь щели в броне и впитывает все, что может, заставляя наблюдавших за ним парней на мгновение удовлетворенно хмыкнуть. вот он какой на самом деле. — восхитительно, — выдыхая в полном восхищении, мальчик оборачивается на собеседников, — вы устраиваете спарринги? — иногда. в основном деремся только мы с Чаном, парни не каждый день залезают туда, — Минхо кивает на огороженный ринг, пожимая плечом. — у нас нет, скажем так, обязательных тренировок и списка того, что мы должны уметь. условие одно: быть готовыми настолько, чтобы.. ну, — Бан Чан слабо морщит нос. — чтобы не умереть на первой же охоте, — заканчивает за него Минхо, хлопнув старшего по спине. и тут же видит, почему Чан медлил: взгляд Феликса темнеет за секунду, и оглядывает он помещение в последний раз — с поубавившимся в разы восторгом. Минхо сглатывает, кидая косой взгляд на Бан Чана, мол, прости, но незачем его обнадеживать. Чан не оборачивается на друга, но кивает — так, словно смотрел в упор, на самом же деле лишь понимая: так правильнее. так понятнее и так нужнее — знать, на что ты идешь: не в спортзал, чтобы подтянуть фигуру; на тренировку, чтобы не отлететь посмертно от первого же встретившегося на пути оборотня. мутный взгляд самого младшего не останавливается на парнях, все так же стоящих у входа. Ли впивается взглядом в ринг, переводит взгляд на боксерскую грушу и отчаянно высчитывает закрутившиеся шестеренки; думает, медлит, решается, а после скидывает тапки и сковывающий движения вязанный жакет, оставаясь лишь в футболке со свободными шортами. — тебе необязательно начинать тренироваться так сразу, — встревает Чан, когда видит, что Феликс уже начинает разминать плечи, — Суен сказал о паре дней, но он не будет против и большего времени, тебе некуда гна.. Феликс не слушает: он начинает с шеи, плеч, методично опускается к разминке корпуса и шумно усаживается на маты, заставляя старшего осечься. — Ёнбок.. — не хотите попробовать спарринг со мной? — поднимая взгляд, младший щурится без доли лукавства. не прекращая собственных действий и поддерживая изгибом левого локтя правый, тянется, поворачивая корпус. Бан Чан хмурится только на мгновение и косит взгляд на старшего Ли, который: — «из огня — да в полымя» — не лучшая стратегия, Фелик.. — здесь нет стратегий, — хмыкает мальчик, вновь перебивая уже другого старшего: куда менее терпеливого, — мне просто смотреть, как тренируетесь вы? мне нечего скрывать: я не хочу ходить грустным пятном по этому дому, хотя вы все, почему-то, ждете от меня именно этого, — бурчит Ёнбок уже намного тише. о собственный переживаниях говорить нет никакого желания. Феликс прекрасно знал назубок элементарные нормы приличия в Корее или, например, таблицу умножения — как себя вести, когда ты потерял все, чем дорожил, и самые близкие тебе люди умерли в одночасье, оставив лишь зияющую пустоту внутри, смешанную с яростью и скорбью сразу вместе, ему никто не рассказывал. потому и справлялся он так, как мог — с мальчишеской гордостью наперевес отчаянно хотел доказать, что в порядке, что справляется, что носится с ним, как с ребенком, никому не нужно, а лезть ему в душу — тем более. два плюс два в реалиях новой, еще не изученной жизни, складывались как никогда просто: обычных, счастливых детей к себе под опеку Суен не берет, а из пятерых мальчишек папой называть его никто не стремится — все из них пережили если не то же самое, то отдаленное похожее, и все они сейчас смеются, заботятся друг о друге и о нем, без году пару часов тут пробывшем, не опускаясь в пучину своего детского отчаяния. чем он хуже? разговорами его грусть не уменьшить. обсуждением его родителей к жизни не вернуть. так в чем смысл? Феликс не знал, что отвечать на свои же вопросы; что хуже: Феликс не знал, что делать. поэтому Феликс делал то, что умел. складывал в уме, растягивал и разогревал мышцы и, тихо хмыкнув, ярчайше улыбался смотрящим на него старшим, продолжая беззлобно, но с очевидным вызовом — искрой той самой ребяческой спеси. — или вы боитесь меня? признавать, что такие очевидные провокации с попыткой взять на слабо на них не действуют, Минхо не хотел, потому что понимал своей обостренной заботой где-то внутри да не слишком глубоко. Бан Чан же просто был довольно проницательным, и в собственных закромах сознания рыться не приходилось. старшие в своем разном, но по итогу идентичном понимании переглядываются, отправляя друг другу по шаловливой усмешке. — ишь, как заговорил, Минхо, ты посмотри! — мы тебе хёны, вообще-то! и Феликс смеется, делая то, что умеет: вскакивая с насиженного места, где планировал растянуть ноги, и убегая за противоположный борт ринга, пока старшие окружают его с двух сторон, отчаянно разряжает атмосферу. потому что это то, что он умеет.

;;

в своей внимательности Феликс равных не знал никогда — она была особенной и индивидуальной, потому что вспомнить о том, где именно валяется второй из пары носок куда труднее, чем запомнить черты характера новых людей вокруг, пусть и без сложного анализа. Ёнбок помечал мелочи последовательно, даже не задумываясь, не делая заметок в блокнотике и не проводя сложного вычета и сложения для выстраивания чужих личностей в закономерный типаж. просто замечал — и все тут. делал так, как умел, и привыкал тоже так, как умел. слушался покладисто и вливался в новый ритм жизни, который за исключением главенствующих моментов мало отличался от привычных ему когда-то каникул в кругу друзей. и вправду, если бы можно было забыть о причине, забыть о тех фактах, что он узнал, и о новой, только изучаемой сущности мира, можно было бы представить, что он на ночевке у друга, где собралась вся компания. можно было представить, что это просто новые люди, с которым подружиться нетрудно, которые будут скоро его одноклассниками или соседями. представить можно было бы, да не получалось. помнить о том, что ты сирота, больно. но забыть об этом невозможно вовсе. так и выходило: Феликс жил день за другим, четко зная причину своего нахождения в этих стенах, так и не решившись поехать с Суеном обратно домой, чтобы забрать хотя бы парочку родительских фотографий. наставник молчаливо ждал — и все пятеро парней поступали так же. на тренировки его никто не тянул — Ёнбок приходил сам, растягивался, как умел, предлагал свою помощь в том, в чем был уверен, и с некоторой неловкостью поначалу просил научить его тому, что было в новинку. на самом деле, Феликс искренне удивился, когда увидел, как много раз может подтянуться Чан или как метко стреляет Хенджин по мишеням. оказалось, раньше Хван учился стрелять на бутылках — Хенджин поджал губы, блеснув во взгляде усталой тоской, и Феликс больше ничего не спрашивал. истории попадания сюда в принципе обсуждались редко, что было понимаемо, но все равно расчесывало любопытство; отчасти — пока Феликс не находил нечто, что по-детски перенимало его внимание. а был это не то чтобы очень тяжело сделать. — эй! забирай давай своего вальта, шулер недоделанный! дни незаметно растянулись в недели, и Феликс оглянуться не успел, как сидел в гостиной за небольшим кофейным столиком в позе лотоса на полу, играя со своими уже как месяц домочадцами в дурака. Хан хихикает, даже не пытаясь скрыть, что вместо козырного червового без зазрения совести отбился бубновым вальтом, пока Чанбин складывал из слов цензурных выражения, в которых эта характеристика становилось сомнительной. лето заканчивалось довольно стремительно, и конец июля давал этим о себе знать липкой жарой и красным ободком вокруг даты календаря, который, почему-то, Суен исправно вел каждое утро, начиная рутину с методичного передвижения указателя по прозрачной ленте — это Феликс подметил на своей первой неделе нахождения в этом доме. называть его «своим» было все еще трудно, пусть отторжения Ёнбок в его стенах ни разу не встретил: все шестеро жителей были дружелюбными до смешного, лаконично вписывая в свою жизнь каштанововолосое чудо так, словно готовились к тому еще раньше. потихоньку жизнь в самом деле становилась размеренной — Феликс привыкал, что ужинают они всегда вместе, моет посуду всегда тот, кто проиграл в "цу-е-фа", но со стола обязательно убирают совместными силами; что споры с Минхо легче переводить в шутку, заботу Бан Чана нужно принимать широкой улыбкой и «все правда хорошо, хён», а при виде зависнувшего на несколько секунд Чанбина нужно очень быстро ретироваться в дальнюю от него точку, прихватив с собой Хенджина, пока Со не повысил децибелы до тех, что разбивают звуком хрусталь, а Хан не покатился колбаской по ковру от хохота. заметить, как Хван молча и с чуть сморщенным носом закрывает указательными пальцами уши, стоит их сумбурной команде вновь превратиться в групповое олицетворение громкого хаоса, было несложно — со всеми предыдущим замечаниям по поводу его окружавшего для Феликса собственная внимательность стала бы не меньшим открытием, если бы он удосужился посмотреть разок и на себя. в один из будних вечеров, смотря с парнями относительного нового «человека-паука», которого Со и Хан еще не видели, младший Ли и сам от их удивленных вскриков дернулся в плечах, тут же обернувшись на не самого довольного Хвана, смешливо морщившего нос. ладошки младшего потянулись к нему тут же, накрывая чужие руки, пока Феликс шутливо шикал на позади сидящих: они с Хенджином довольно устроились на полу, окружив себя подушками и накрывшись пледом. — потише, хей! — проговорил Феликс строго, но сдержать улыбку от собственных мыслей не мог, — у Хенджина уши болят. морщиться после пришлось Ёнбоку — от того, как его хлопали источники шума по плечам, приговаривая, какой он милый, тыкали в щеку сидящие справа хёны, а Хенджин и вовсе, присоединившись к общему «о~ов, Ёнбок-и!», щекотал его почти яростно сквозь футболку. морщиться-то пришлось, но по-забытому тепло и уютно, отбиваясь от чужих рук и не сдерживая смеха. потихоньку и правда становилось привычно. никуда не делись терзавшие мысли, а по ночам Феликс исправно просыпался либо с криком, либо с пробившей испариной, и также регулярно оказывался перед лицом Хенджина, что свешивался за ним с верхней полки, позволяя чуть отросшим прядям устремиться вниз, пока Минхо незаметно соскальзывал с соседней кровати. — все хорошо, Ёнбок-и? — Феликс кивал, но Хенджин все равно умело спрыгивал со своего второго (Ли все еще было неловко) яруса для того, чтобы потрепать младшего по волосам и усесться рядом, если в положительный ответ на свой вопрос Хван не верил. сам факт того, что Хенджин оказывается рядом находящимся, а иногда и вовсе самостоятельно Феликса разбудившим, всегда без исключения, был открытием еще одним — если не самым изумительным. потому что по утрам старший вставал не с боем, а с самой настоящей войной — иногда приходилось включать музыку во всем доме, подниматься к нему на кровать и прыгать там на четвереньках, при этом щекоча Хвана и зовя подмогу, ибо вставать их провозглашенный спящий принц в ближайшее время не планировал. ходил он почти всегда после пробуждения понурый, сонный, заторможенный — на автомате чистил зубы и кивал на любой вопрос, даже если тот звучал чем-то вроде «Хенджин, ты вечером наигрался со своими куклами? теперь их собрать надо!» от Хана. нужно было минуты две, пока до Хвана доходило, и тогда он округлял глаза, стреляя из открытого крана в Джисона холодной водой. «со временем к кошмарами привыкаешь» бросил Феликсу однажды Минхо мельком со своей кровати, когда они уже разлеглись обратно — от того, что Ёнбок будил двух с ним живущих парней каждую ночь регулярно, стыд пожирал изнутри, но выдвинутая им идея переехать в свободную комнату была встречена в такие штыки, о которых младший Ли и подумать не мог: Хенджин на его кровати в ту ночь превратился в коалу, обхватив Феликса руками за плечи, ногами — за бедра и автоматной очередью повторял «нет», а Минхо повернулся к нему и сказал «че ты орешь, Хван? Ёнбок никаких глупостей не говорил». — ты мошенник, шулер, обманщик, я предлагаю его дисквалифицировать! — не унимался Чанбин, на что Бан Чан смеялся заливисто вместе с Джисоном, дающим ему пять, пока Хенджин заглядывал в карты всех пятерых на правах первого вышедшего, а после подсел к Феликсу, тыкая под шумок пальцем в трефового короля, на что получил легкий хлопок по ладони: во-первых, жульничать Ёнбок не хотел, а во-вторых — не настолько же очевидно, Хенджин! — откуда? из кмс по дураку? — не сдержал смешка Минхо, изогнув бровь, но не подняв от своих карт взгляда, — он все равно отбился, — кивнул старший Ли на брошенную козырную даму, — и зачем тебе это нужно было, гений? — да так же веселее, — прохрипел между смешками Джисон, заваливаясь плечом на Бан Чана. старшие закатили глаза почти синхронно, пока Чанбин чуть не кинул свои карты белке в лицо, а Феликс лишь тихо посмеивался. когда Ёнбок выложил на стол трефового короля, Бан Чан с выдохом его забрал, а Хенджин удовлетворенно хмыкнул, скосив на младшего взгляд. Ли незаметно для других усмехнулся. а что? никто не заметил. и жизнь становилась потихоньку еще привычнее.

;;

— эй, банда! такое обращение из уст Суена стало Феликсу настолько привычным, что младший Ли откликался на него, как на свое имя, исправно оборачиваясь вместе с еще пятью вопросительными лицами на наставника, ожидая продолжения балета. — объявляю праздник, — с довольной усмешкой охотник падает на свое кресло. именно свое: занимать его лишь в крайнем случае мог лишь Бан Чан, оставленный за главного и, уставший от выходок младших, падающий на первое попавшееся сидячее место; дело было не в том, что им нечто-то подобное делать запрещали, напротив — подобная дань уважения негласно всеми шестью была принятой традицией, которой они отплачивали Суену за крышу над головой, — с сегодняшнего дня, ты, Ли Ёнбок, — Су растягивает уголки губ в улыбке, медля, и наблюдает за тем, как воодушевлено оборачивается корпус самого младшего на него целиком, — официально находишься под моей опекой, совершенно законно становясь жителем этого дома. Суен, словно в замедленной съемке, наблюдает за тем, как растягиваются в широкой улыбке губы Феликса, через мгновение погребенного под пятью тушами, уже сейчас превосходящими его в габаритах. куча-мала поблескивает торчащими двенадцатью конечностями и отдается какофонией счастливых визгов вперемешку с хриплыми умирающими стонами младшего Ли, начинающего задыхаться, и вызывает в душе у старого — по его скромному мнению — охотника горящее в груди тепло, противиться которому нет ни желания, ни смысла. это тепло, такое долгожданное и хрупкое, и заставляет его засмеяться, речами побуждая пятерых мальчишек не убить только обретенного «брата» в первый же день его официального статуса. когда этот аргумент не действует, Суен с хрипом мученика встает с насиженного места, по-наставнически раскидывая парней в разные стороны для того, чтобы найти почти посиневшего Феликса на самом дне холма человеческих тел. — вы мне подопечного в первый день чуть не убили, придурки! — охотник глаза за смехом закатывает, фыркая, и поднимает за руку младшего Ли на ноги, отряхивая его плечи, — живой? Феликс кивает довольно, улыбаясь во все тридцать два, и Суен думает, что пацанчик-то мазохист. — что ж, чудно, тогда о формальностях, — кивает Су, вновь падая в кресло, — это не усыновление, лишь опекунство. особой разницы я не вижу, учитывая, что родных детей у меня нет, но на бумаге это имеет некоторые различия. если коротко, то в данном раскладе вещей от меня ты зависишь на капельку меньше. это я нахожу более удобным: в данном случае ты все еще можешь свалить от нас, посчитав, что эта жизнь не для тебя, — пожимает плечами Суен, с благодарным кивком и улыбкой принимая от Чанбина бутылку холодного пива, являющегося очередной, если так можно сказать, традицией: небольшой градус для лучшего сна, как любит приговаривать охотник. слова о возможности «свалить» Феликс, к собственному изумлению, принимает без особой охоты — очередным сведением в копилку возможного, монетой куда-то на дно керамической свинки, что достать можно, лишь упомянутую разбив, и это ощущение порядком младшего удивляет, — думаю, тебе совсем неинтересны мелочи, но я привык быть с вами честным до конца, такова моя жизненная установка, так что некоторые нюансы: я являюсь твоим законным представителем до совершеннолетия, получаю на твое содержание ежемесячные выплаты. эти деньги — твои целиком и полностью, но в силу того, что как-никак воспитывать я тебя, все-таки, собираюсь, получать их ты будешь в качестве карманных в том размере, в котором тебе будет необходимо. ограничивать вас, — Суен обводит пальцем руки, держащей бутылку, сидящих по комнате парней, и усмехается, — у меня в планах нет, но, зуб даю, у меня бы и не вышло, — за спиной Феликса где-то шумно пропускает смешок Чан, — оставшиеся деньги ежемесячно будут поступать на открытый на твое имя счет в банке, чтобы у тебя всегда была подушка безопасности, — охотник ловит взгляд быстро моргающих глаз младшего и посмеивается, — я знаю, я святой. расходы на охоту я беру на себя целиком, то есть не буду вычитать их из этих выплат. понял, малец? — Феликс кивает, — отлично. впрочем, на каждого из вас опеку я оформлял на равных условиях, так что всегда можешь поспрашивать парней. Ёнбок кивает снова, медленно моргая и чуть хмурясь: — а как ты так быстро. ну, сделал все это? — спас в свое время председателя органов опеки по нашему району, — Суен, хохотнув, делает глоток, почесывая затылок, — этот парень так наложил в штаны при встрече с банши, что каждого нового молодого охотника под моим крылом оформляет без проблем, лишь бы его больше ничего не настигло. каждый из вас обходится мне лишним нарисованным ноликом в пункте дохода, — смеется старший. — банши?.. — потом, мелкий, потом. так. что еще? — Суен поднимает взгляд на Чана, хмуря брови, и Крис качает головой, — все, ага. тогда самое главное. Минхо, — палец со всей той же блестящей зеленым стеклом бутылкой тыкает на второго по старшинству, и тот изгибает бровь, — у нас сегодня праздник, и ты готовишь барбекю. — я? — ты. я слишком стар и слишком устал, чтобы стоять у гриля. — тебе сорок пять, — привычно закатывает глаза старший Ли. — а тебе тринадцать, сопляк, — смеется охотник, — шуруй, мясо на кухне. впрочем, в одиночку Минхо никуда не шурует — младший однофамилец настигает его тут же, упираясь ладонями в плечи, чтобы весело подпрыгнуть, совершенно довольный; старший Ли хрипит, потому что тот, кто в групповых объятиях был сверху, что-то ему потянул, пока парень пытался где-то на дне перенести некоторый вес с Феликса на себя. Ёнбок смеется задорно, гладит по плечам ладошками совсем уж ласково, с искоркой в глазах спрашивая, чем можно помочь, и Минхо совсем не может сдержать легкой усмешки. — эй, банда, — проговаривает Суен уже сидя за столом, пока парни возятся с грязной посудой. поднимает бутылку почти допитого пива в воздух и улыбается так по-отечески тепло, что у Феликса щемит где-то под ребрами, — поздравляю с еще одним. Ёнбок снова улыбается, оглядывая рядом стоящих, и через мгновение падает жертвой своего же очарования: его тискает за щеки Хан, приговаривая, что он их малыш (Феликсу приходится нечленораздельно возмущаться по поводу всего лишь двадцатичетырехчасовой разницы в их возрасте, что Джисон благополучно пропускает мимо ушей, обещая Ли, что хён о нем позаботится; Ёнбок закатывает глаза), кружится в объятиях Бан Чана, перекидывающего его в руки Чанбина почти тряпичной куклой, переживает, кажется, первый в своей жизни шлепок по заднице от Минхо, и тут же оказывается спрятанным в руках Хенджина. — хён, ты бесстыдник! Феликс не возмущается — ему не до того: где-то в объятиях навалившихся на него парней он обвивает корпус Хвана рукой, свободную ладонь устраивая у себя на груди в попытке успокоить зашедшееся сердце и озаряясь очередным открытием. почему-то рад он слишком сильно. и, почему-то, засыпая на полу в куче одеял и подушек между тел старших перед телевизором после праздничной ночи фильмов, Феликс не просыпается от кошмара. впервые за три месяца.

;;

библиотека, занимающая собой весь чердак, обустроенный в полноценный, пусть и мансардный, этаж, такого же восторга в душе Феликса, как тренировочный подвал, не вызвала. отвели его сюда еще в самом начале, но младший только кивнул, не поддаваясь особому удивлению. книжки как книжки да большой стол в середине помещения. Суен, услышав о впечатлении Ёнбока, только покачал головой — мальчишка, что с него взять? — большинство из этих книг старше меня раза в три, — проговорил тогда охотник, поднявшись вместе с младшим подопечным в библиотеку в очередной раз, — интернет штука хорошая, но именно здесь в достоверности найденных преданий сомневаться не приходится, Феликс. именно тут эпицентр нашей работы. Ли, по правде сказать, немного погрустнел, услышав это. представление крутых парней, дерущихся со злом, вступающих в драку и навалявших злодеям все еще четко сидело в сознании, особенно после просмотра «железного человека» прошлым вечером. романтизация этой жизни, судьбы охотника рождалась в душе мальчишки сама собой, и воспоминания с речами наставника запирались подальше под гнетом переживаемых эмоций вместе с остальными грустными мыслями, и так было проще. потому что легче представлять, что сложнее, чем уже есть, быть не должно. — махать кулаками — круто, конечно, малец, но большинство монстров от этих самых кулаков никогда не умирает, — Суен касается корешка одной из книг, доставая ее с полки, а после усаживается за стол, со знанием, казалось бы, содержания наизусть, принимаясь перелистывать страницы, — вот скажи мне: чего боятся вампиры? Феликс пару раз хлопнул ресницами. так просто? — эм. серебряных пуль, чеснока, осинового кола в сердце. пришлось остановиться, когда Ёнбока прервал смех старшего, что положил ту самую книгу на стол, перевернув ее для парня так, чтобы читать тому было проще. Феликс пробежался глазами по строчкам и не сдержал легкой, почти виноватой улыбки — ничего; ничего из им перечисленного, вампиры не боятся — совершенно. лишь отрубленная голова способна убить их, а кровь мертвеца — замедлить. — кровь мертвеца? — ага. прям от трупа, — старший поднял взгляд на подопечного, пожав плечом, мол, вот она, подоплека жизни охотника; точнее — сотая, если не тысячная, ее часть, — эффект на вампиров она производит «снотворный», — охотник очертил пальцами кавычки в воздухе, — наркоз, можно сказать — в овощ они превращаются стабильно на некоторое время. успеваешь либо покончить с ним без препятствий, либо связать, чтобы узнать, где остальная стая. — они живут стаями? — Феликс в удивлении вздергивает брови, поднимая редкий взгляд на наставника, что в основном впивается в смазанные местами строчки и пожелтевшие страницы, — я не знал. — еще бы, малец, ты знал. да и, будучи честным, слава богу, — Суен с выдохом поднимается со своего места, потрепав мальчишку по каштановым волосам, — я рад, что хотя бы десять лет своей жизни ты прожил без всего этого дерьма. грустно улыбнувшись, наставник направился к лестнице с чердака, оставив Ёнбока наедине со своими мыслями и тоннами сокрытой в старых книгах информацией, пока Феликс поджал губы, скрипнув ножкой стула, чтобы отодвинуть тот от стола и сесть. — Суен. — аю? — обернулся охотник у самого выхода. Ли мельком прошелся кончиком языка по губам, шумно сглотнув, и прикрыл веки, так и не подняв на старшего взгляд. — а где. ну, книги о вендиго? слуха мальчика коснулся тихий, совсем не радостный смешок. — если я скажу тебе повременить с этим, ты же не послушаешь, да? — усмехнувшись, проговорил охотник, пока Феликс вновь поджал губы — очевиднее ответа старшему и не нужно было, — на том же стеллаже. там все под буквой «в». однако, пусть это и, наверное, бессмысленно говорить, но, Феликс, не нужно. не сейчас. дай себе время — хотя бы немного, — уперевшись взглядом в раскрытую книгу, Ли не видел, как сжали руки Су перила, — хотя бы пока не перестанешь просыпаться в ужасе, не зная, где ты находишься. с губ мальчишки сорвался рваный выдох; черт. будил он, получается, не только парней. под шаркающие шаги уходящего Суена Феликс старается переключить внимание на книгу в своих руках, оглядывая обложку с черными буквами по бежевому переплету: «демоны во плоти». содержание, титульный, рисунки на страницах — Ли изучает все, перелистывая книгу медленно, в попытке вникнуть, но признается даже себе, что это пустая трата времени. мысли снуют от одного угла каморки его сознания к другому, и желание оглянуться на стеллаж, хранящий книги под буквой «в», ощущается почти физическим зудом в разных участках тела — мальчишка трет то колено, то чешет пальцами правой руки ее же ладонь, то нервно поправляет пряди челки, касаясь лба. вампиры, упыри, вурдалаки. клыки, кровь, репродукция. слова проносятся в голове, пропуская ступень анализа, и вылетают из свободного уха, пока Феликс нервно кусает губы, пытаясь справиться с зудящим желанием обернуться. ведь старший — прав, и станет только хуже. ему ли не все равно? видимо, нет. потому что неудобство, приносимые им жителям этого дома, совершенно не эфемерные, и будить их криками собственного ужаса еще и следующие два месяца крутой и классной перспективой мальчику не кажется. но тело — будто свинцовое, потому что подняться со стула не кажется возможным: Феликс прилип, приварился к деревянному стулу этой библиотеки, совершенно неспособный встать и уйти, как бы сильно не хотел. стеллаж за спиной ощутимо исходил жаром, обжигая даже сквозь ткань одежды. дерьмо, думает Феликс, шипя английское ругательство, перенятое у редко шепотом высказывающегося отца, где-то у себя в голове. полное дерьмо. — hey, Felix! — на периферии между корейским, английским и шуточным акцентами звучит с начала лестницы, окрашиваясь под конец короткими смешками; собственное имя в подобной интонации стало почти прозвищем, дергающим где-то внутри, и Феликс оборачивается в сторону лестницы, даже не замечая, что спину — буквально за секунду — больше не жжет, — Хан сказал, что его толё-чаги лучше твоего, а я сказал, что это вранье! идем, выиграй мне его танец цыпленка, мы с ним поспорили! — голос под аккомпанемент шагов по лестнице становится все громче, пока и вовсе не обретает форму Хенджина, смотрящего на Ли со скрещенными на груди руками, уже на этаже чердака. Хван смотрит с улыбкой, щурящей взгляд, и стоит на месте, не отрывая глаз от сидящего за столом, — давай, эта квокка слишком зазналась. Ёнбок кривит губы в легкой усмешке, шумно выдыхая, и вновь возвращается взглядом к страницами, смотря на строчки печатного текста еще потеряннее, чем до этого. — да, секунду. — хочешь, я сам тебе расскажу? Феликс вскидывает круглые, почти жалостливые глаза с блестящими там удивлением и изумлением на Хёнджина, и Хван думает, что младший — буквально открытая книга. — как ты. чего? — бурчит Ёнбок, и Хёнджин посмеивается, а после чешет нос костяшкой указательного пальца. — это несложно понять, — Хван подходит ближе, за корешок книги утаскивая ту из-под пальцев Феликса, и оглядывает обложку, — тебе, пока что, точно нельзя видеть картинки. — а с каких пор ты моя мама? — все так же бурчит себе под нос Ёнбок, складывая руки на груди, но даже не пытается противиться. чужая забота ощущается настолько иррационально, насколько это вовсе возможно: странным сумбуром из чувств где-то внутри пять парней под этой крышей во главе со странным дядькой так отчаянно хотят окружить Феликса комфортом, что на кончике языка чувствуется горечь — горечь собственного предательства в отношении родителей, еще недавно самолично окружавших его именно этой заботой без каких-либо «но» или «почему». воспринимая отдаваемую ему любовь как должное, Феликс понял, как много упустил, когда это самое важное вырвали из его груди с корнем, оставив лишь разорванный грунт, трещину в асфальте и разбитые в кровь коленки, которые мама больше никогда не будет осторожно обрабатывать. и сейчас, когда это кровоточащее месиво так неожиданно и так кропотливо пытаются залатать, не требуя ничего взамен, все это кажется розыгрышем, подставой глобального масштаба и игрой собственного воспаленного утратой разума — мол, смотри, мы, говнюки где-то наверху, можем отнять у тебя и это, стоит тебе лишь проснуться. семья Феликса никогда не была набожной — сейчас, так и не смирившись с горечью на кончике языка, Ли ощущает наиболее остро, что Бога нет. Хенджин смотрит тепло, чуть наклонив голову к плечу — собственный язык хочется вырвать с корнем, потому что отвечать на заботу такой грубостью ему никто не позволял. но Феликса никогда не учили тому, как нужно вести себя в подобных ситуациях. — мама? я даже не пытался, — пожимает плечами старший, будто и нет в этой острой на язык попытке спрятаться за мальчишечкой спесью ничего такого. Феликс не понимает, почему этот парнишка перед ним такой идеальный — в легком жиме плеч и мягкой улыбке, еженочном успокоении и вечном нахождении рядом такой хороший, что на него хочется равняться, хочется ответить на заботу чем-то похожим, в то же время сорвав с глаз какие-то непонятные Ёнбоку розовые очки, потому что, хей! Хенджин, прием! разве Феликс заслужил все это? разве он не мерзкий трус, что прячется то под столом, то под улыбкой, то за острым языком от всего, что вновь может ранить — морально и физически? Хван, ку-ку! а Хван понимает: не закрой себе Феликс так прочно глаза, так и не прикрыв веки, он бы увидел, как это понимание буквально написано на чужом лбу — сложно поверить во что-то хорошее, когда нечто настолько плохое буквально только что на тебя обрушилось. никого из них, и правда, не учили ничему такому — как скорбеть, а потом браться выстраивать свою жизнь заново; как поддерживать так, чтобы эта самая поддержка не казалась злой насмешкой судьбы, и как справляться со всем тем, для чего они еще слишком малы. — с недавних пор я просто твой друг, Ёнбок-и, — Хенджин улыбается вновь, и у Феликса внутри что-то хрупкое разбивается, как будто что-то еще осталось. тут же страшно, тут же — боязно, ведь сам в отношении любого под этой крышей Феликс таких громких слов себе пока не позволял. страшно ведь; друг — нечто большее. друга — любишь сильно. а то, что любишь сильно, терять очень больно. Феликс это хорошо усвоил. дерьмо, думает Феликс. полное дерьмо. потому что если будет так же больно еще раз, он просто не выдержит. — так что? выиграешь мне позор Хана? — Хван тему переводит виртуозно, возвращает книгу на полку и подходит к Феликсу, укладывая руку на его плечо, — давай, будет весело. Феликс не понимает, почему парнишка напротив такой идеальный; не понимает, почему ему хочется, где-то глубоко, верить и поддаться, даже если друга — любишь, а любить больно. не понимает, но все равно поднимает глаза, поджимая губы в немом «прости», и кивает, вставая со стула. и не замечает, что больше не припаян к нему. Хан, впрочем, надеялся, что Феликсу будет лень прийти и доказать, что хвастовство — грех, но Ёнбоку, к сожалению, лень не было. он так отточенно и ловко ударяет по груше пяткой с разворота, а после так добродушно объясняет Джисону, в чем его ошибки, что хочется рвать и метать, потому что: — какого черта, Ликс? ты почему такой хороший? — хмурится Джисон, вызывая у Феликса сначала поднятые в удивлении бровь, а после тихий смех. — хороший? я тебя выиграл. — да-да, Хани, мы выиграли! — довольно давит лыбу Хенджин, закидывая руку на плечо Феликса, — с тебя танец, и я собираюсь это снимать на видео, так и знай. — мы? — не сдерживает возмущенного смешка Ёнбок, оборачиваясь на наглеца, что так ловко присвоил его заслуги в их общий капитал, даже не моргнув; впрочем, возмущение наигранное — Феликс осознает это, когда даже без нажима на плечо боком облокачивается на Хенджина, притираясь поближе в зарождающейся тактильности, — я сделал всю работу. — все твое — мое тоже, — отмахивается Хенджин, и Феликс давится возмущением. — конечно, хороший, Феликс. ты терпишь вот это, — Хан рукой обводит стоящего перед ним Хвана, — недоразумение, а еще учишь меня, чтобы в следующий раз я ему сразу дал пинка, пока он не ушел звать тебя. улыбка на лице Джисона такая же искренняя, как и раздраженно сведенные к переносице брови Хенджина: он тут же ногу вскидывает, ударяя Хана по голени, и Феликс не успевает моргнуть, как перед его глазами развязывается драка — шуточная аль нет, он еще не знает. потому и стоит поодаль, посмеиваясь и раздумывая, разнимать их уже или еще потерпеть немного. «друзья». когда Феликс наклоняется, чтобы оттянуть Хана за пятку от Хенджина, а после оказывается поваленным на пол вместе с ними, пытаясь отдышаться от смеха и атакуя снарядами в виде щекотки ребра Хвана, ему думается, что, возможно, не так и страшно, если будет больно.

;;

— бро, это подстава! — это стратегический ход! — это стратегическая подстава! Джисон кидается в парня свернутым в маленький шарик фантиком, и Феликс ловит тот в воздухе, смотря с лицом «а чего ты еще хотел?» и трет ноющую ногу. собственно, Хан не знает, чего он хотел — но точно не этого! потому что именно сейчас они оба стояли перед разбитым горшком в куче чернозема и ждали, когда на шум спустится Бан Чан, чтобы надавать им по голове и заставить убираться. то, как быстро спелись Джисон с Феликсом, ни для кого новостью не стало — отделенные жалкими сутками, они точно вылезли из материнской утроби двумя небольшими катастрофами для того, чтобы встретиться и стать одним целым, мать его, апокалипсисом. и все бы ничего, Бан Чан, может быть, с ними двумя и справился бы — может быть, если бы еще трое сверху не становились вишенкой на этом взрывном торте. Суен уехал ни свет, ни заря, оставив Чана мало того, что за главного, так еще и на телефоне — чтобы нарыл то, уточнил это, перезвонил туда и позвал подмогу. у старшего из шести, право слово, уже болела голова и гудели напряженные мышцы, чему грохот внизу под аккомпанемент взрывного хохота никак не помогал. взрывной хохот, к слову, принадлежал как раз тем трем вишенкам: Чанбин тычет пальцем на двух младших, хватаясь за живот, пока Хван, навалившись на его спину, утирал слезы от смеха, а Минхо дрыгал ногами на диване, слишком откровенно радуясь тому, что сейчас кому-то прилетит. Феликс и Джисон, в свою очередь, очень обреченно смотрели на любимый, каким-то боком, цветок Суена, своими ошметками украшавший в данную секунду не только подоконник, но и всю гостиную. впрочем, если бы только цветок — как ни хотелось, но трещина в окне выглядела слишком ярко даже на фоне общего хаоса. кто же знал, чем кончится небольшой армрестлинг, на который младших подбили гребаные вишенки — именно, черт возьми, тогда, когда на столе так удачно остался стоять заварочный чайник. как эти факты связаны между собой? очень просто — феликосовой вкупе с хановской неуклюжестью и абсолютным отсутствием какой-либо удачи. потому что чайник от великой радости Джисона, что, стоило лишь кисти Феликса коснуться стола, взлетел со стула, празднуя свою победу вскинутыми в разные стороны конечностями. одно из них как раз и задела несчастный чайник: тот отлетел в стену, задевая цветочную — железную, на минуточку, и охереть тяжелую — стойку вместе с керамическим горшком, весом в тонну, который так удачно вписался прямо в окно, словно всегда об этом мечтал, смел с подоконника все остальные горшки, разбил одну из ваз и чудом — ногой Феликса, удачно подвернувшейся, сменившей траекторию движения и жутко теперь болящей, — не вписался в напольные часы, сделанные в стекле. а ведь намерения были самыми что ни на есть невинными. — прости, Хани, но каждый сам за себя. именно это прозвал Джисон стратегической подставой, озвученной чуть раньше, когда Феликс, завидев на лестнице заставшего в шоке Чана, испарился за дверью во двор под усилившийся ржач остальных парней. — я тебе это припомню, Феликс! пряди челки Бан Чана обдуло ветром, когда за той же дверью скрылся со скоростью света и Джисон. — какого черта? я на пять минут ушел! Минхо от смеха скатился с дивана. — че ты ржешь, дубина! кажется, от хохота старшего Ли затряслись стены — ничто не могло остановить его, даже декоративная подушка, которой Банчан ласково (как мог) придушил друга. по подзатыльнику получили все трое — и все трое свалились на ковер, тяжело дыша и держась за животы, потому что «господи». между тем, хоть Феликс и выкрикнул свое вероломное кредо, следовать он ему не собирался — не тогда, когда схватил Джисона за предплечье, заставив вскрикнуть от страха, и потянул на себя, пряча за дверью открытого гаража. Ёнбок притянул Хана к себе, закрыл его и свой рот ладонями, стараясь хоть так сдержать совершенно неуместно рвущийся наружу смех. вот черт. Хан смотрел выразительно, бровями показывал, в какой они заднице, а Феликс сжимал трясущиеся от рвущегося наружу смеха губы, потому что ради бога. стоит ли говорить, что разгневанный Чан нашел их меньше, чем за три минуты, провинившимся котятами за шкирку притащив в дом? Феликс был разочарован — ему казалось, убежище стоящее! Джисон был не согласен — уверенность, что их выдала выглядывающая пятка Феликса, была прочнее всех его былых убеждений вместе взятых. никто из двоих точно не знал, почему они побежали из дома, когда нужно было сломя голову бежать внутрь на поиски совка, пылесоса и, желательно, нового окна, однако в ту самую секунду побег казался самым рациональным и правильным выбором — лишь когда Бан Чан с треском сжимал шиворот футболок, чуть не закидывая Джисона на плечо, до парней дошло, что план был, ко всему прочему, еще и заведомо провальный. пока оба младших с опущенными головами, но без единого видимого признака сожаления убирали с пола и стен землю из разбившегося горшка под монотонную лекцию Бан Чана о необходимости быть аккуратными всегда, адреналин в крови Ёнбока, наконец, сошел на нет, выявляя наружу ноющую болью ногу. под задернутой штаниной на коже красовалась на сантиметров десять внушительная и достаточно глубокая царапина, раскрасневшаяся по краям и выглядящая довольно нелицеприятно — капли крови остались на ткани домашних штанов. тогда Феликс понял, что Чан, оказывается, до этого не злился вовсе. — серьезно, Феликс? — хмуро проговорил старший, усадив Ли на стул и вручив швабру в руки Чанбина: открывшийся в возмущении рот захлопнулся тут же, стоило Бану поднять недовольный взгляд. Минхо уже вернулся с аптечкой, оттолкнув плечом самого старшего, и аккуратными движениями промачивал ватку в спирте. — все случилось нечаянно, Чанни, — кусая щеку изнутри, пробурчал Ёнбок, не поднимая взгляд, и в полной мере понимал, как неприятно бывает щенку, которого тыкают носом в собственную лужу. — знаешь, — начал Джисон, — если после этого ты не сможешь больше выворачивать свои крутецкие приемы ногами, я стану твоим главным учеником и буду каждый удар посвящать тебе, Ли Феликс, — с важным видом закончив, Хан сморщился тут же, получив тот же подзатыльник, что и все в этой комнате, но уже от Хенджина; Бан Чан, стоит сказать, разрывался между чувством удовлетворения, что руку пришлось поднимать не ему, и желанием прикрыть веки, взмолившись Богу, чтобы тот лишил его этих мучений, — ауч! я же шучу! — все правда в порядке, ребят. Джисон, у Минхо чаги выходят лучше, — пропускает смешок Феликс, укладывая руку на макушку Хана, чтобы потрепать ему волосы — мол, шучу я, твои чаги тоже неплохие, — пока что то— ай! Минхо со знанием дела и без особой церемонии прижал ватку к открытой царапине — Феликс сморщился, посмотрев на него, как на предателя; первый лишь пожал плечами. — больно? извини. просто после совершенной истины ты хотел сказать такую глупость, что меня слегка коротнуло. лицо у Минхо, впрочем, было крайне довольное и сожаления не выражало. — ага, хён, дай сюда, а ты пока решай свою ошибку 404, — пробурчал Хван, забирая из рук старшего ватку. — я могу сам обработать, парни. — этого тоже коротнуло, — кивнул Хенджин, аккуратно обрабатывая края раны на голени младшего. Феликс шипел, а Хан возмущался, когда Чанбин очень старательно пытался впихнуть швабру в его руки. — я не могу! тут везде кровь, я боюсь крови! — это земля, придурок, — встрял Минхо. — земли я тоже боюсь. — а чего не боишься? Джисон на секунду задумался. — вафель с шоколадом. — так давай я тебе их в задницу запихну, — Минхо и бровью не повел. — давай только Феликса подождем, как-то не по-пацански оставить его без сладкого. окровавленная ватка, которую Хван уже заменил, прилетела Джисону в нос с легкой подачи самого Феликса. — а! — без особого актерского мастерства, но с точным знанием дела Джисон взвизгнул, — страшно, сказал же! когда Минхо потянулся, чтобы главному пугливому человека дома что-нибудь да выдернуть с его трусливой головы, Чанбин целился шваброй прямо по заднице Хана, Бан Чан закрыл лицо руками, шумно выдыхая молитву, а Хенджин предоставил Феликсу на выбор цветные пластыри, словно за его спиной не разворачивался цирк, никто не заметил, как щелкнул дверной замок. надо сказать, свой первый день в этом доме Сынмин с Чонином запомнили навсегда.

;;

уезжая на охоту, Суен, честное пионерское, новых подопечных находить не планировал — однако те сидели теперь в гостиной, из светло-бежевой превратившейся в жалкое подобие артхауса с размазанными следами земли и разбитым окном, сложив руки на коленях, и мысль о том, что они попали в дурдом читалась прямо на лбах. зато Феликс на все сто понял, как тяжело было парням держать язык за зубами, стоило ему переступить порог, потому что сам сейчас отчаянно кусал губы, чтобы не взболтнуть чего лишнего. вышло плохо, ведь: — мы вообще нормальные, знаете. Сынмин обернулся на него, как на умалишенного. — любой ненормальный так бы и сказал. Ёнбок прикусил кончик языка. как там говорил Суен? «туше». сам Су злым не выглядел — он выглядел раздраженным, уставшим, вымотанным и совершенно точно недовольным, что было, по скромному мнению Феликса, хуже. когда Суен злой — он уходит пострелять, а когда он раздраженный, уставший, вымотанный и недовольный, то он сверлит взглядом всех шестерых, приковывая тем самым к полу, и ждет хоть чего-то от проглотивших язык парней. и рот, почему-то, открывается только у Феликса — ведь Бан Чан его принципиально открывать не собирается, и это видно по глазам. — это случайно вышло, Суен, — нервно проведя языком по губам, Ёнбок начал свои оправдания, — мы просто хотели. — мне не интересно, — холодно отрезал старший, даже не повернувшись в сторону сидящего на стуле Феликса, которому красноречиво одним лишь взглядом Минхо посоветовал не напрягать хотя бы первые минут двадцать слегка посиневшую от увесистого удара ногу, — твоя нога в порядке? — Феликс промычал тихое согласие, — чудно. тогда послушай меня: оправдания «почему» не интересуют никого и никогда. важен результат. запомнил, Ёнбок? строгий голос буквально вынудил младшего кивнуть. — а теперь уберите все здесь и попробуйте реабилитироваться в глазах парней, поэтому что я это за вас делать не буду. сомневаться в этом не приходилось: все, что сделал за это время Суен, — это устало выдохнул, представил всех друг другу почти скороговоркой, а после отчитал младших, все равно не сводя недовольного взгляда с Бан Чана. неловко; Феликс чувствовал это кожей, покрывавшейся мурашками от каждого шага уходящего охотника, и негромко хлопнувшая дверь успокоения особого в напряженную обстановку не привнесла. это Феликс тоже чувствовал кожей. видимо, не он один: вставший первым Джисон, наконец взявший в руки швабру, заставил Минхо поднять легко удивленный взгляд. — и часто у вас так? — Сынмин — Феликс понял это еще с прошлого ответа — в списках робкого десятка, должно быть, не числился никогда; и за это хотелось душевно поблагодарить, потому что неудобство шести живших тут парней светилось так же ярко, как и голубые пластыри с кроликами у Ёнбока на голени. — тебе честно или лучше соврать? — подал голос Чанбин. — понял, не продолжай, — Ким кивнул, и Феликс удивленного обернулся, когда его слуха коснулся глухой смешок. Сынмин, сидя на диване, закинул руку на плечо все так же молча сидевшего Чонина, уткнувшегося в свои руки, и оглянулся на него, — что ж, Йени, нам хотя бы скучно не будет. сам «Йени» неуверенно скосил на Сынмин взгляд, почти тут же уткнувшись обратно в собственные руки. и Феликс отчаянно захотел ляпнуть хоть что-нибудь — вот и ляпнул: — это все из-за того, что я слишком добрый, — сложив руки на груди, Ёнбок с видом знатока прикрыл взгляд, когда остальные семь уткнулись в него с совершенно разными эмоциями — от непонимания до удивления, — мы с Ханом собирались посоревноваться в армрестлинге, и если бы я не поддался этой белке, ничего бы этого не случилось. — вранье! — топнул ногой по полу Джисон, — у тебя рука тряслась, как осиновый лист, так что это все — последствие твоей мышечной слабости, Ликс. — вот так тряслась? — протянул Феликс руку, уперевшись локтем в свое колено, демонстративно превращая ту в «осиновый лист», пока смотрел на Джисона с выгнутой бровью; голос, все еще скачущий с преисподнии до рая, вновь умирающе прохрипел, вынудив обладателя глухо прокашляться. — неа, вот так тряслась, — Хан, облокотив швабру о стол, встал в позу, не сулившую ничего хорошего, сжал руки в кулаки, прижав к груди, и наигранно затрясся всем телом, — «пожалуйста, Джисон-хён, не бейте меня». пародия на собственные руки смешной Феликсу совсем не показалась, но с боку послышался тихий, неуверенный смешок Чонина, и Ёнбок слабо усмехнулся, лишь увереннее выпрямился и сощурил взгляд: — давай реванш, Хан. — нет! — вскрикнул Чан, вскакивая с пола, где собирал осколки горшков, и острым концом одного из обломков былого керамического величия тыкнул в Феликса, переводя прицел после на Джисона, — только через мой труп. никакого армрестлинга в этом доме. — даже нам? — обернулся Чанбин, — отвечаю, я тебя уделаю, хён. — господи боже, за что мне все это. когда смешки Чонина стали громче, Феликс улыбнулся; Минхо взглянул на него, одобряюще подмигнув с ухмылкой. и Феликс улыбнулся шире.

;;

за дальновидность Суену можно было смело ставить пять баллов: совершенно уверенный в том, что больше шести ртов он не потянет, спустя четыре месяца пребывания Феликса в их радушной обители все равно сорвался и купил в пустующую третью комнату еще одну, последнюю двухъярусную кровать — как он сказал «на всякий». изначально под «всяким» подразумевался сдавшийся Бан Чан, решивший свалить из комнаты двух оболтусов, или выигравшая у Хенджина в камень-ножницы-бумага совесть Феликса, уставшая поднимать еженочно весь дом на ноги, но ни тому, ни другой выбора не оставили. Чонин и Сынмин, как оказалось, были друзьями детства — последними, кто остался друг у друга, потому каждый и последовал вслед за вторым в неприглядное будущее за уставшей спиной Суена. отсутствие детальных подробностей не удручало: мальчишки рассказали минимум, требуемый для социального взаимодействия с шестью другими парнями, и этого хватило для неприглядного обмена в стиле «мы вам радушный прием с диким приветствием — вы нам историю собственной жизни». дружили парни, в самом деле, с рождения — мамы, подруги с университета, забеременели с небольшим разрывом, главной целью в жизни, казалось, поставив нерушимую дружбу сыновей. так и случилось — неразлучные с пеленок, мальчишки стали друг другу братьями, коих не имели, всю свою и родительскую жизнь пройдя бок о бок. под «у нас новый макнэ!» Джисона Чонин вымучено улыбнулся, кивнув, и, кажется, этой новости особенно рад не был, но Феликс с уверенностью об этом говорить еще не мог — Хенджин видел, как Ёнбок целиком и полностью превратился во внимание собственной персоной, ненавязчиво изучая и находя подход; такое отношение младшего Ли всегда вызывало спонтанную улыбку. Минхо наблюдал и делал выводы, пока Бан Чан, казалось, проводил в уме сложные расчеты, как собственную заботу расширить еще на двоих парней в своем окружении. старший Ли заметил и это — ровно как и то, насколько лаконично вписался Феликс в роль старшего, кружась по гостиной в попытке вернуть ее в первоначальный уютный вид, выпрашивая у новеньких об их увлечениях, желаниях и предпочтениях на ужин; пришлось усаживать его на диван силой, заставляя продолжить свои расспросы уже там. — да это просто царапина! — не сядешь на жопу ровно — она будет не единственная, — фыркнул Минхо, но потрепать по каштановым волосам все равно не забыл. выглядящий уставшим Сынмин буквально вынудил Чонина упасть ему на плечо — тогда и порешили третью свободную комнату отдать именно этим двоим. ощущалось происходящее странным — не потому, что Феликс был против пришедших парней, вовсе нет; сама ситуация, инициатором которой Ёнбок невольно стал, вызывала щемящую в груди неловкость, что обязательно заканчивалась где-то посередине желанием переписать непонравившийся кусок сценария, выкинуть тот к чертовой матери и замарать листки новым, куда более приятным сюжетом. это и кольнуло под ребрами, заставив чуть сморщиться — переписать не получится, и Феликс знал это так хорошо, как никто другой. думать о том, что сидящие по правую руку парни только что потеряли самых близких и дорогих людей, выворачивало наизнанку, норовя вернуть съеденное мясо обратно на тарелку. тошно и больно. должно быть, им тоже. Феликс в самом деле не заметил, когда уют этого дома перестал казаться чужим, а стал своим собственным — въелся в кожу и заполонил мысли; когда Бан Чаг начал восприниматься старшим, Минхо уже привычно трепал по волосам, от криков Чанбина перестало закладывать уши, выходки Джисона перестали быть «его» выходками, превратившись в общие, а улыбка Хенджина вкупе с его в самом деле ангельской заботой скручивала уголки губ, заставляя улыбнуться в ответ. он не заметил — и не был этому против, потому что со всей противоречивостью положения отчаянно этого хотел: за прошедшие несчастные четыре месяца так сильно желал стать частью чего-то настолько родного и теплого, впустить это «что-то» себе в грудную клетку и остервенело защищать, словно собственное сердце, что расплылся под кривоватой улыбкой Минхо, когда тот хочет быть серьезным, и выдохами-молитвами Бан Чана, а еще зубастой улыбкой Джисона, чутким похлопыванием Чанбина по плечу и Хенджином — ими пятерыми целиком. и сейчас, глядя на сидящих по правую руку, сонных и изнеможденных, Феликс думал, что ему, должно быть, все тридцать — иначе почему так сильно хочется доказать, что и эти двое станут частью чего-то хорошего? что они им понравятся, станут родными, что Феликс впустит в грудную клетку еще двоих, отточит собственную меткость и будет стрелять во всех, кто хотя бы подумает навредить кому-либо из живущих в стенах этого дома и за его ребрами. почему так хочется потрясти недоверчиво косящегося Сынмина за плечи, рассказать, какие тут все хорошие, что сейчас невыносимо плохо, да, но потом будет лучше; что они помогут ему и Чонину создать это самое лучше, что парни в этих стенах — золотые и что Феликс из-за всех сил будет стараться, чтобы стать хотя бы на сотую долю на них похожим — ради всех этих семерых и ради Суена тоже. хотелось почти физически больно сделать все это, сказать, крикнуть, расплакаться, но Феликс поджимал губы и затыкал щемящую тошноту глотком воды: рано. сам-то разве быстро дошел, еще пару недель назад пугавшись слова «друг» как раскаленного? черта с два. за всем юношеским максимализмом и не в меру рано пережитым Феликс привязался слишком быстро, как бы сильно не отрицал и не пытался отдалиться — впустил и сам поддался, совсем ни о чем не жалея и даже не задумываясь о том, что пожалеть можно. не задумываясь в принципе — мальчик изучал себя и собственное отношение к новой, с ног на голову перевернувшейся жизни исключительно на эмоциональном уровне, следуя ощущениям. словно помнил в начале, что конфету у незнакомца из рук брать нельзя, а потом в эту самую конфету вгрызся, изголодавшись, даже не подумав, что ему, оказывается, повезло, и из миллиона отравленных конфет ему досталась единственная, которую подарили от самого сердца. сейчас эту конфету хотелось выплюнуть, чтобы подарить теперь этим двоим. им ведь нужнее. но Феликс молчал, потому что глупым никогда не был и отлично считал в уме: шесть плюс два — последнему слагаемому нужно чуть больше времени, чтобы перестать отрицать сумму. это ничего; пять плюс один за эти жалкие четыре месяца как-то ведь сложилось.

;;

когда Феликс сказал, что хочет перед сном немного почитать в зале, Хенджин ему не поверил, но кивнул. когда спустя полчаса после того, как все улеглись, Феликс не вернулся, Хенджин хмыкнул, ведь верить этому прохвосту — себе дороже, и умыкнул из комнаты так, чтобы на разбудить хёна. потому-то очень хотелось, чтобы Ёнбок в самом деле зачитался, заигрался — да хоть зарылся с головой в библиотеке, вычитывая вдоль и поперек все про вендиго, ведь видеть Феликса на веранде, обнявшего собственные колени и уткнувшегося в них же, было хуже всего. с первого дня, стоило этому парню переступить порог их дома и неловко ему улыбнуться, Хенджин поклялся самому себе, что будет о нем заботиться во что бы то ни стало — костьми ляжет, но больше не позволит появиться хмурой складке меж бровей и тем паче неконтролируемой истерике, изводившей младшего ночами. Ёнбок напоминал Хвану ребенка — светлого и ласкового, абсолютно не заслужившего всего того дерьма, что на каштановую макушку свалилось, и хотелось во что бы то ни стало этого ребенка от всего защитить, даже если разница в возрасте составляет каких-то несчастных полгода. осознание пришло неожиданно, удивило, но почему-то совсем не напугало — ни на йоту; Хенджин сам был ребенком — взбалмошным, местами драматично-эгоистичным и очень-очень добрым, но перед феликсовым светом эта доброта в раз меркла. не самый покладистый характер, баранья упертость, сильный удар с ноги — на самом деле Феликс был таким невообразимо мягким и заботливым, что от вида того, как он разрывался, желая доставить вновь двум пришедшим максимальный комфорт, хотелось завизжать и парня затискать, как котенка. такое отношение, странное в своем появлении, ощущалось как никогда правильным — словно все, через что пришлось каждому из них пройти, должно, просто обязано было привести их к этому порогу, скрепить общей целью и горьким прошлым, а потом скинуть на голову это живое солнце, прячущиеся в теле Феликса за веснушками. Хван готов был поклясться, что четыре месяца назад в их доме стало светлее. — ты чего тут? — тихо, словно от повышенного до обыденного тона голоса могло что-то разбиться, спрашивает Хенджин, усаживаясь на качалку рядом с другом. Феликс, обернувшийся еще на скрипнувшую дверь, улыбается легко-легко, тут же отведя взгляд, и Хенджин в то, что все в порядке, не верит ни на секунду. а Ёнбок поджимал теперь губы, понимая, что спалился с потрохами — с ним ни книги, ни телефона, ни черта, только грустная рожа, да и ту спрятать на получается. — спать не хочется пока что. а ты чего не спишь? — в том же тоне, и поворачивает голову, щекой так и прижавшись к коленям. у Ёнбока глаза карие, и Хенджин очень любит, когда они светятся, если Хан предлагает новую шалость или Минхо соглашается с ним на спарринг; если он попадает по мишени, в которую Хенджин учит стрелять, если Бан Чан треплет по голове или Чанбин подхватывает младшего, кружа по комнате; Хенджин любит, когда глаза у Феликса светятся по-настоящему, а не врут, глядя в упор, что все в порядке, по краю радужки надеясь, что Хван поверит. — без тебя не спится. кто-то должен сопеть с нижней кровати, — Хенджин приваливается к спинке качалки, с ногами на нее забираясь в позу лотоса. Феликс больше ничего не говорит — Хенджин тоже; молча лишь сидит рядом, играясь с дыркой на носке пальцем, ловя в тишине редкие звуки пролетающих мотыльков. Хенджину кажется, что так правильнее — комфортнее, аккуратнее, ненавязчиво; так, как нужно, потому что Ёнбок не хочет говорить и тем паче — не хочет слушать, у него рой мыслей в голове жужжит, разбирается между собой, и Хван почти ощущает на себе, на коже, как тяжело младшему определиться, найти ту мысль, за которую стоит зацепиться, чтобы успокоиться, ведь она, как назло, чертовка вертлявая. Хенджин не знает, сколько времени проходит — он не засекал; может, минута, а может несколько тысяч подобных, и у него на висках уже седина; Хенджин не знает, сколько, но знает, что достаточно, потому что Ёнбок наконец подает голос — тихо, едва слышно, словно их подслушивают, но подает. — думаешь, им понравится здесь? Хенджин голову поворачивает, наклоняет к плечу и щурится шутливо: — конечно. здесь же ты, — за что получает по плечу почти ворчливо, но нисколько не дуется; напротив, улыбается довольно, касаясь рукой поврежденного плеча, потому что у Феликса уголки губ слабо вверх ползут. — я серьезно, Хенджин-а. — а с чего ты взял, что я нет? — пожимает плечами, словно это само собой разумеющееся, и Феликс понять не может такой простой истины, что приходится на пальцах объяснять, — ты ведь из кожи вон вылезешь, чтобы им тут хорошо было. уже сегодня чуть из штанов не выпрыгнул. его бьют по плечу снова — уже слабее, а после на это же плечо головой и заваливаются, позволяя вместо собственного рукой обнять чужие. Хенджин, по правде сказать, физический контакт с малознакомыми людьми не любил никогда — еще дома и еще совсем мелкий уворачивался, когда незнакомая тетя (на самом деле, его тетя) пыталась только научившегося ходить малыша затискать и зачмокать; Хван этого благополучно не помнил, но знал — не нравится ему, когда его трогают без причины. не потому что вредный или зазнался, а потому что — зачем? он же не хочет. рука на плечи Ёнбока ложилась правильно, уместно — прижать к себе по какой-то никому не известной причине очень хотелось, как и почувствовать тепло, что исходило от парнишки тонкими, ласковыми лучами от самого сердца: Хенджину казалось, что в такие моменты Феликс рассказывает ему страшный-страшный секрет, что только ему и может доверить, и этот секрет вместе с Феликсом ото всех очень хотелось спрятать, чтобы защитить. — я не хотел пугать их сегодня ночью, — добавляют шепотом Ёнбок, тут же поджимая губы, и смотрит все так же на утопающий в ночи сад, как будто ищет там что-то — например, ответ, почему он от своих чертовых кошмаров так и не смог избавиться, — они казались такими. уставшими? на календаре, что Суен исправно ведет каждое утро, последняя неделя августа. рука Хенджина сжимает плечо Феликса чуть крепче. — ночь такая теплая, — выдыхает Хван, щекой касаясь чужой макушки, — хочешь, сегодня поспим под звездами? слегка заерзав, словно предупреждая, что сейчас двинется, Феликс взгляд на Хенджина поднимает, щурясь шутливо. — на небе ни звездочки, Хенджин-а. когда Хенджин улыбается, у Феликсом магнитом поднимаются уголки губ; Ёнбок смотрит внимательно, почти чувствуя на кончиках своих волос тепло чужой щеки. — как так? здесь же ты.

;;

когда Минхо просыпается, он не может сказать точно, что чувствует первым — бьющий в глаза свет из штор, что они не задернули перед сном, или предвкушение какой-то подлянки: кажется, второе, потому что на корне языка кислит вкус наебалова, а соседние кровати пустые и, судя по их виду, давно холодные. ведь он точно помнил — Феликса не было в комнате, когда он засыпал. — вот же ж, — поджимает губы Ли, с веранды замечая двух спящих парней, устроившихся в саду на пледе, что, очевидно, украли с дивана в гостиной, и зябко друг к дружке жмущихся. это ни в какие рамки, совершенно — Минхо уже видит, как привязывает их к кровати, тыча градусником во все трудно и не очень доступные места. и дело далеко не в его повышенном чувстве ответственности или гиперопеке о младших, тщетно, но тщательно скрываемой за дразнящими смешками. дело в том, как щемит у Минхо в груди, стоит подойти к спящим ближе. переплетенные ноги и откинутый на газон второй плед: у Феликса вместо подушки — хенджиново плечо, покуда сам Хван, видимо, замерзая, нашел своему носу убежище в чужих волосах. теплая ночь быстро сменилось легкой прохладой утра, и это то, что должно было раздражать: неосмотрительность чужих действий и, черт возьми, отсутствие хотя бы мимолетной мысли о последствиях в виде заложенного носа, саднящего горла и поднявшейся температуры. Минхо стоит над двумя младшими, сложив руки на груди, и думает о том, что должно было бы раздражать, но со всем усилием воли не может найти и толику взрослого, рассудительного недовольства — у Феликса на редкость расслабленные, мягкие черты лица во сне, заменяющие собой хмурость и влажность веснушчатых щек после очередного кошмара, а Хенджин зябко передергивает плечами, но только причмокивает во сне, кутая конечности в импровизированное одеяло, имя которому Ли Ёнбок. существование состоит из моментов, и Минхо понял это очень хорошо, когда жизнь, эта властная сука, не оставила ему ничего, кроме этих самых мгновений; понял, что от родителей ему осталась лишь горсть воспоминаний, осыпавшихся песчаным замком под волной, играющей по воле кого-то там наверху, и понял, что каждый день в этом доме — момент, который повторить он не сможет, но который запомнит надолго, бережно спрятав к горстке предыдущих. Ли чувствует себя нумизматом, начищая каждое из воспоминаний до блеска, чтобы аккуратно расположить в альбоме собственной памяти, и слишком отчаянно для тринадцати-почти четырнадцати-летнего ребенка стремиться сохранить в безопасности тех, кто целиком и полностью составляет его личную финансовую биржу. обанкротиться вновь за столь короткий период Минхо хочет в последнюю очередь. все его акции до этой жизни разбились о нетрезвого водителя, выехавшего на встречную полосу — буквально; Ли прекрасно помнит худший день своей жизни покадрово, в замедленной съемке прокручивая в памяти вывернутый руль под руками отца и истошный крик матери. вкладываться в новые, неизведанные инвестиции — сложно, особенно когда эти самые инвестиции работают теми, кто умирает на поле боя только так или, не задумываясь ни на секунду о возможной пневмонии, ночуют на улице под клочком ткани. поэтому именно этим клочком ткани, откинутым подальше, Минхо бьет по бедрам сразу двоих — замахивается, но силы не вкладывает, зато очень показательно демонстрирует, насколько недоволен. кинутое: — мозгов совсем нет, да? — звучит куда менее строго, чем хотелось бы, когда Феликс разлепляет заспанные глаза, не понимая, кто, что, а главное — почему от него хочет, но быстро вскидывает брови, тыча локтем Хенджина в живот, который морщится, наверняка ожидавший не такого пробуждения. Минхо думает, что так ему и надо. потому что никто — никто, слышали? — покуситься на его инвестиции права не имеет; даже они сами. но злиться все равно не получается — не под заспанный, хриплый голос Ёнбока, складывающегося в бессвязные оправдания, и не под вымученный взгляд Хенджина, мечтающего о «еще пять минут, хён». в нос еще после пробуждения ударил противный, кислотно-раздражающий запах какой-то подставы — Минхо уверен в этом более чем, когда хриплый и низкий голос Феликса звучит болезненно и нездорово, а Хенджин подозрительно кашляет. старший ударяет краем пледа обоих по бедрам прежде, чем растаскивает спящих красавиц и усаживает на диван с обещанием влить им в рот горячий чай, если они не выпьют его сами. такая агрессивная забота рождается у Минхо сама собой — он не может ее ни объяснить, ни обуздать, целиком и полностью погрязнув в ощущении, что если не способен дать этим парням максимум, то обязан дать больше. потери пропитали стены небольшого дома, в котором нашли приют восемь мальчишек, крайне прочно — они сочатся черной жижей из щелей и мимолетных взглядов грустных детских глаз, щиплют слизистую непрошеными слезами и смердят для каждого индивидуально: для Минхо потери воняют запахом жженной резины и больничной палатой, а их горький вкус оседает на языке так, что хочется растереть его полотенцем, выскрести из собственного тела, чтобы уверенно и навсегда забыть. и почему-то когда он тычет кружками в промозглые носы младших, обещая вылить им этот чай на голову, а потом эмоционально жалуется Чану, убеждая последнего в том, что это недопустимо и ему стоит включить серьезного строгого дядьку, поругать и наказать двух оболтусов, а потом помочь Минхо закутать их во все пледы, которые они найдут в доме, горечь с языка пропадает сама, а запах жженной резины уходит на второй план, прячась за ароматом чабреца. хоть его инвестиции и раздражающе кашляют потом следующую неделю.

;;

Сынмин, проснувшийся тем утром, разглядывал потолок выданной им с Чонином комнаты очень упорно и придирчиво цепко: нашел все пожелтевшие пятна и одну паутину в углу под тревожное сопение под боком. перестать представлять вместо морщин на потолке этого дома выпученные глаза родителей и холодную, серую тень, уверенно бегущую на них с Чонином, чтобы вырвать им сердца — тяжко. Ким трясет головой, жмурится, отвлекается, а только после слышит смешливые крики с первого этажа и уже крайне четко визуализирует пылко расходящийся спор на любую из возможных тем — казалось, повод для перепалки этим парням был вовсе не нужен. все случилось быстро. так, словно мимо пролетел мотоцикл. вспышка, гудок — и семьи у него больше нет. призрак, сказал Суен. чертов призрак, пролетевший мимо леденящим холодом и свирепой синевой отблеска света: мурашки по коже и пар изо рта. холод, крик — и они с Чонином сироты. не успеешь даже моргнуть. как Сынмин узнал уже в машине этого странного мужчины, что выскочил перед ними с железной кочергой, спасая от участи родителей, именно картина, перекупленная отцом Чонина, стала причиной. верить, правда, не хотелось: будучи сыном двух экономистов-аналитиков, полагаться Ким был научен лишь на известные обществу факты, что он слышал от папы или вычитывал в учебниках. в школьной же литературе умалчивалось, в свою очередь, о том, что купить картину в антикварном магазинчике чревато оставить единственного сына сиротой — верить не хотелось, ведь разве может быть реальным то, что принято считать выдумкой? холод был ощутим. страх пробирался сквозь кожу, а белые, дымчатые глаза покойника он видел так же четко, как и шкаф у стены этой комнаты. верить не хотелось, но можно ли отрекаться и дальше, если родителей больше нет, а их убийца перед твоими собственными глазами расплылся в белесый дым от железной кочерги прежде, чем сгореть минутой позже с истошным воплем? Сынмин не знал. хотелось закрыть глаза и проснуться от кошмара — зажмуриться до белых пятен и увидеть мамино лицо. после темноты взгляд снова падает на пожелтевшие пятна потолка, а хрипловатый голос с первого этажа все еще кричит и умоляет не выливать на него чай. — они кажутся милыми, — тихий, еще не проснувшийся до конца голос Чонина обдает ухо жаром, хоть лучший друг и смотрит прямо: Сынмин понимает это по тону голоса, а хрящик все равно жжет. реальность оставляет ожоги. — ага, — поджимает губы Ким, ерзая на втором этаже выделенной им кровати, — они классные, кажется. — громкие — жуть. улыбка трогает губы, когда Сынмин поворачивает голову: Чонин, и правда, не отрывает взгляд от потолка, и Ким готов сделать ставку на то, что друг пересчитывает желтоватые изъяны. — ты тоже не самый тихий. Чонин прикрывает веки, шумно выдыхая носом. — ты тоже. когда хочешь. — ага. молчание обдает прохладой горящие следы осознания на коже. верить не хочется, но вот они — тут, в чужом доме, где каждый первый пережил то страшное, что прячет за улыбкой, а пятна на потолке режут взгляд. родители далеко — примерно за сотню миль в другой жизни, где нет ни видео-звонков, ни даже голубиной почты, и рядом осталось только сиплое, еще сонное дыхание друга. — ты же знаешь, что.. — мы не будем об этом говорить. Сынмин раздраженно выдыхает через нос и вскакивает на кровати, принимая сидячее положение. руки трут закрытые веки, переходят на лицо вовсе, а одна пятерня теряется в прядях волос, что мальчишка зачесывает назад. — но мы должны. — нет. — Йени, — Ким оборачивается резко, сводя брови к переносице, но Ян как смотрел в потолок, так и не отводит взгляда, игнорируя намеренно. Сынмин в курсе — потому и тычет пальцем в бок друга, — не веди себя, как ребенок. Чонин от руки дергается и смотрит наконец в ответ — лучше бы не смотрел: стеклянный взгляд бьет Сынмину под дых, вынуждает поджать губы и приложить всю силу воли, что имеется, чтобы не отвернуться; в связи с нынешними обстоятельствами той, в сущности-то, совсем немного осталось. хватает не надолго, потому что: — нам одиннадцать. мы дети, Мин. пальцы мелко трясутся, а под веками — желтые пятна. Ким отворачивается, застывает на мгновение, затем — копошится, вставая и скидывая одеяло в угол кровати. — больше нет. Чонин морщится, как от ожога.

;;

экскурсия по дому для двух младших прошла по высшему разряду — Хан с Феликсом думали именно так; Чан бы не согласился, но кто его спрашивает? удивление отразилось на лицах обоих довольно очевидной гримасой, а у Минхо отозвалось тихим хихиканьем — обеих новеньких больше привлекла библиотека, и два близнеца с разницей в сутки восприняли это с некоторым неодобрительным осуждением. — серьезно? — ага. — но там же тир и.. — и? — воу, — ошарашенным синхроном. отчасти Феликс понял чувства остальных пяти парней, когда он сам переступил порог этого дома — сейчас смешанные ощущения внутри почти заставили прыгать вокруг двух младших раздражающей бабочкой, уточняя, как им и что, куда их отвести и показать ли им что-то, достаточно ли уютно и не хотят те чего-то, пока рациональная сторона всячески старалась удержать навязчивую заботу в узде; будучи честным целиком, рациональной стороной в большей степени стал Минхо, оттащивший парнишку за шкирку с вопросами о раненой ноге. еще больше помог Суен, пришедший с пропеведческой лекцией, через которую было суждено пройти каждому. мальчишки кивали, слушали, запоминали — Чонин понял, что сможет уйти, а Сынмин увидел, как глаза близкого друга просветлели, стоило ему понять, что выбор все еще при нем. жить становится легче, когда ты знаешь, что в принципе, теоретически, желтые пятна можно убрать, перекрасив потолок, а паутину в углу смести, устроив уборку; жить становится легче, когда ты осознаешь, что не стал заложником ситуации или какого-то психа. Чонин, будучи честным, верил во все происходящее плохо, хотя и очень старался — понимание, что реальность такова, жгло и саднило, а стойкое ощущение, будто все не взаправду, уходить совершенно не собиралось. вцепилось пальцами-крючьями в детскую мягкую кожу и тянуло, норовя разорвать: именно так воспринималась и экскурсия, проводимая двумя слишком дружелюбными, пока остальные в тихой заботе молчали за их спинами, и тренировочный зал, и библиотека, и этот мужчина, взявший под свою опеку восьмерых парней без единой выгоды для самого себя. крайне утопическое положение дел: Ян был мальчиком умным и читать любил больше всего — вот и знал прекрасно, что если все складывается как-то больно хорошо, значит за всем этим стоит что-то больно плохое. Сынмин мог прочесть все эти мысли с одного взгляда на родное лицо, — зная Чонина с рождения, читать его было несложно, — но он лишь поджимал губы и в чужую мысленную баталию с самим собой лезть совсем не хотел. потому что говорить о том, что все эти люди, наоборот, пытаются скрасить их ужасно плохое чем-то минимально хорошим — значит разбить друга полностью, когда тому и так придется собирать себя по крупицам, как только реальность оставит ожоги. Ким знает — она оставит. у него вот до сих пор горит ухо.

;;

ничто не может остановить время — пусть то горе, скорбь или разрушенная на самом истоке жизнь. бегущая вперед секундная стрелка незаметная ровно до тех пор, пока ты не уткнешься в нее взглядом напрямую: а покамест минуты теряются за суматохой жизни, пока непривычной, попытками разобраться, что к чему на этой стороне мира, и трясущимися в неверии руками, когда под прикрытыми веками всплывает жуткое бело-серое лицо, перекошенное яростью. как-то так пролетает время для Чонина — и ему не нравится. не то чтобы это понравилось кому-то — Ян, в свою очередь, о гипотетических других не думает. лишь старается приспособиться. поначалу игнорирование происходящего раздражает: все вокруг стараются отвлечь и упорно делают вид, что все в порядке, уже, как оказалось, заученно опуская в речи слова и фразы, что могут стать отпускной точкой, не трогают его, словно хрустального, лишний раз, а вокруг в первые дни и вовсе ходят на цыпочках. Суен еще в первый день сказал, что они могут адаптироваться столько, сколько посчитают нужным, и пообещал, что, если они с Сынмином захотят, первые недели уже скоро начинающегося учебного семестра они совершенно официально пропустят. они посовещались и не захотели. но, все равно — происходящее было странным, непривычным и словно неправильным; Чонину не нравилось. не то чтобы это нравилось кому-то другому; например, Сынмину, что гипотетическим уже не был и в мыслях Яна засел крайне прочно — якорем и тихой пристанью. Ким молчал тогда, когда это нужно было, и говорил тогда, когда нужно было — все делал так, словно с книжки, по правилам, и Чонин совершенно не понимал, откуда он эти аксиомы вычитал. мог бы и поделиться с другом автором. потому что понять, что делать, чтобы правильно, хотелось почти удушающе. книжек у Сынмина, за исключением библиотечных, не было. и это грустно. не хуже всего остального, разумеется. надежда на получение ответа мелькнула нежданно-негаданно: мелькнувшей на веранде макушкой младшего хена, что с ногами забрался на стоящую там качалку. по их совместным с Сынмином наблюдениям, происходило это еженошно: Феликс уже был на улице, когда все укладывались спать, то с книгой, то с учебником, широко улыбался сквозь стеклянную дверь и, маша ладонью, желал доброй ночи. Чонин ни разу не замечал, чтобы старший возвращался домой до того, как сам Ян уснет. случайности существуют — раз, второй; на пятый вышеупомянутые становятся закономерностью, в которых обычно находятся ответы. анализ — штука такая. тихая, как открывающаяся дверь на веранду, и многообещающая, как поднятый на вошедшего макнэ взгляд Ли. — привет, — улыбается Феликс, захлопывая книгу на своих коленях: взгляд Чонина скользит по печатному названию учебника по корейскому и возвращается на старшего обратно, уменьшаясь в прищуре слабой улыбки. — чего ты тут? — качеля отшатывается назад, когда Ян занимает место рядом с Феликсом, пока старший, большим пальцем подперев нужную страницу, поднимает учебник в воздух. — пытаюсь заниматься, — Ли чешет макушку, — корейский… сложный. Чонин уже знает — и то, что Феликс не местный, и то, что иногда в его предложениях слова звучат совершенно несвязанные: до хмурого удивления на лбу и мягкого тона Минхо, что младшего поправляет с тихим смешком. — ты всегда по ночам занимаешься? — кивает на учебник Ян, косясь потом на собеседника. днем, казалось, информация должна усваиваться лучше. Феликс опять чешет макушку — так и до царапин недалеко. — типа того, — старший морщится, как от лимона, и за мелькнувшими смешками пытается зазвеневшую неловкость спрятать: споличным. снова, — а ты почему не спишь еще? Чонин взгляда от Феликса не отрывает. губы дует по-детски умилительно и тише на пару тонов выдыхает: — не могу. учебник с тихим шорохом опускается на мягкую обивку качалки, а старший смотрит внимательно — слушать готовый. Чонин губу жует, переходя на внутреннюю сторону, долгую минуту, и только потом спрашивает: — ты же последний попал сюда? ну, до нас с Сынмин-и. Феликс кивает. Чонин во рту чувствует привкус металла, осевший на брекетах. — как ты.. справился? со всем, — младший рукой взмахивает, обводя в воздухе и дом, и веранду, и их двоих на этой качалке — все вместе; и свою жизнь, едва начавшуюся, в это “все”, кажется, вкладывает тоже, — этим. ладонь опускается на колени с тихим хлопком, а голова назад откидывается: на щеке четко ощущается чужой взгляд — в меру жалостливый, в меру понимающий. Чонину не то чтобы нравится. но уже не то чтобы раздражает. вопросы, не по годам взрослые, бьются о стенки черепной коробки — уже дней пять кряду. у Феликса, наверняка, дольше. может хотя бы парочка смогла выбить себе ответы? но у Феликса только сердце сжимается в груди, потому что сказать — нечего, и это в настоящем кажется самым худшим исходом: какой он хён, если помочь не может. — все такое.. не знаю. все сложное. и непонятно, что делать, чтобы, — Чонин вздыхает, опуская наконец подбородок, — ну, знаешь. легче стало? — повернув голову на собеседника, Ян поджимает губы. обнимает плечи руками, сжавшись, как от холода, пока на улице теплый август, — только несколько дней назад у меня было все, а сейчас, — Чонин сглатывает, — ты не подумай, вы крутые, очень, и я ценю то, как вы все стараетесь ради нас, просто, — Чонин видит, как Ли ладонью взмахивает в воздухе, мол, я понимаю, не беспокойся. Чонин выдыхает, — у меня были родители, дом, а сейчас — только Сынмин и. короче, — младший морщится: носом, бровями, душой; претит ему вся эта откровенность, которая еще за дверью на веранду о себе давать знать даже не думала, зато вылилась с нахлестом, стоило только рот открыть, — сложно. — сложно, — Феликс кивает, соглашаясь. Чонин губы поджимает, когда плеча касается чужая ладонь; теплая, — в первый день, как я тут оказался, мне понравился только тир. Ян смешка не сдерживает. понимаемо. — скорее даже.. ну, знаешь. как будто ошибка все это, — ладонь соскальзывает с чонинова плеча, но Феликс придвигается ближе у младшему по сиденью, — как будто я проснусь, а мама приготовит чай и все такое, чтобы я кошмар забыл поскорее, — Ли взлохмачивает пятерней волосы, мешкаясь, и облизывает губы, — если что, это не обидит никого тут. твои такие мысли. все себя так чувствовали: как бы мы друг другу не нравились. Чонин кивает. но — разве не обидит? Феликс, казалось, эту неуверенность кожей почувствовал. — мы понимаем, на самом деле. не до конца, конечно, — старший пожимает плечом, — все разные и все такое. но суть мы все понимаем. и, знаешь, — Феликс взгляд отводит на сад, в котором горячий воздух после дневного зноя слабо шумит листьями посаженной вишни: чтобы цвело по весне, — так я и справился по началу. потому что парни были рядом. Ли замолкает, а Ян от его профиля взгляд отвести не может: там вкрапления веснушек на коже и слабый блеск глаз от лампы с веранды; мягко шевелящиеся губы, медленно, но верно подбирающие корейские слова, и задумчиво спавшая на лоб челка. — вы с Сынмином отчасти везучие. не пойми неправильно, пожалуйста, — Ёнбок поворачивается на младшего резко, словно боясь не успеть, и продолжает, — то, что вы остались друг у друга — правда удача. это не делает все менее сложным и ужасным. — но это уже что-то, — Чонин тихо хмыкает, упираясь локтями в колени, и ладонями обхватывает щеки, — я знаю. мне правда повезло, что он есть. тихий шелест листьев. слабо свистящий ветер. — это не делает легче, — Феликс выдыхает шумно, — сейчас ты думаешь, что ничего не сделает. я тоже так думал. боже, я ужасен в словах, во всем этом, наверное, — морщась, снова поправляет пятерней волосы: ерошит каштановые пряди, а потом бросает руки на колени, теребя ткань штанов пальцами, — просто хуже всего поверить в это. ну. что лучше больше не будет. не отнимая ладоней от щек, Чонин голову поворачивает на рядом сидящего мальчика. им по одиннадцать. они сидят на веранде дома, который даже старшему только-только начал казаться уютным, и говорят о смерти и что делать тем, до кого она добраться не успела лишь по счастливой случайности. Ян чувствует, как его спины касается чужая ладонь и мягко гладит; она все еще теплая. — я знаю, что сейчас все кажется.. — Феликс хмурится, едва заметный, короткий взгляд кидая на оставшийся сбоку учебник, в отчаянных попытках вспомнить слово; Ян находит это умилительно забавным, — невыносимым и чужим. но не верь этому, пожалуйста. потому что вы с Сынмином есть друг у друга, — поджимая губы, Ёнбок наклоняет голову к плечу, — и все мы тоже есть у вас двоих. мне помогло, знаешь, — тихо хмыкает Феликс, но взгляда от младшего не отводит, — драться внутри с этим чувством. попытаться доказать хотя бы самому себе, что я справлюсь. и, знаешь, — слово-паразит, мелькающее в речи добрую ее треть, звучит тихо и неуверенно. как будто собирать предложение никогда настолько трудно еще не было, — когда садился в машину к Суену, все думал: а какова вероятность, что меня сейчас везут в лес, чтобы убить, — слабый смешок; кому же в детстве не говорили не садиться в машину к незнакомцам? — а потом подумал: ну и что мне терять-то? и уснул. а когда проснулся, был уже тут. не в лесу и даже живой. и в шоке наблюдал за тем, как меня встречали. э-э, — неловко облизав губы, Феликс продолжил, — лучше, чем вас, конечно, но все равно было странно. Ёнбок продолжает смотреть. и если не опускать взгляд на смявшие страницы учебника пальцы, может показаться, что он совершенно спокоен. — было еще странно в начале. все вот это, — Ли обводит ладонью дом, веранду и их двоих — в точности, как сам Ян делал это несколько минут назад, — и эти все тоже такие добрые, как назло. фрукты мне таскают и обращаются как с хрустальным, — закусив губу, старший тихий смех не сдерживает, — страшно было очень привязаться к ним. и как будто.. нечестно? моя семья… — Феликс смотрит хмуро, с вопросом: непонятно, не уверен ли он в слове или в том, понимает ли Чонин то, о чем он говорит; слово, думается, правильное. и Ян понимает тоже, — но потом как-то. легче? они заботливые. и каждый день заставляли меня улыбаться, даже когда я думал, что лучше больше не будет. и я просто попробовал им довериться. со временем мне захотелось, чтобы они тоже, — Ёнбок выдыхает шумно, поджимает губы, — улыбались, в плане. а теперь мне хочется, чтобы и вы тоже. Чонин видит, что у Феликса взгляд блестит в свете лампы. Феликс видит, что щеки, которые Чонин прячет за ладонями, красные — в цвет к глазам. и продолжает чуть тише: — мы поможем, Чонин-а. чтобы все таким.. таким не осталось. чтобы лучше стало. тихий шелест листьев. слабый свист ветра. последнее, что Ёнбок ожидает — упавшего к нему на грудь младшего, что обвивает его корпус руками и всхлипывает как можно тише, чтобы не заметили ни бьющиеся о крытую лампу светлячки, ни сам Ли. Феликс ерзает чуть, чтобы перехватить Чонина покрепче: так лучше. так, наверное, правильнее. хоть им все еще по одиннадцать. — спасибо. я.. постараюсь, — Ян шепчет куда-то в ткань футболки, и в Феликсе что-то трещит: как палка под ногами в саду; как разбитое пять дней тому назад окно; как блестящий на свету взгляд, что стремительно становится все более влажным, — называй меня «Йени». так, наверное, правильнее. потому что, хоть и больно, но словно легче. как рискнуть всем и получить что-то еще более ценное. и Феликс рискует снова. — совсем не за что, Йени. совсем-совсем не за что. и может этот риск когда-то оправдает шампанское.