семейное дело

«там, где бушует огонь, остается лишь пепел»,

перевод с латинского

;;

решение отправиться домой с утра было принято практически без обсуждений ровно в тот момент, когда Феликс со строгостью Бан Чана и непреклонностью Минхо мягко толкнул Хенджина в плечи, вынуждая лечь на кровать, а Хану почти насильно впихнул небольшой пакетик льда, обернутый в полотенце, заставив приложить тот к боку, дабы гематома не разошлась по всему животу. Хван переглянулся с Джисоном, незаметно для Ёнбока хихикнув вместе с ним в унисон. Феликс учился крайне быстро — это удивило еще в тогда, в детстве. тренировки были тем периодом дня, в котором юный Ли менялся до неузнаваемости: отсутствие привычной яркой улыбки и полная сосредоточенность. Ёнбок схватывал на лету — буквально, стоило бросить ему боксерскую перчатку, и переносно, когда Чанбину было достаточно показать захват лишь раз, чтобы Феликс повторил его тут же. будучи жадным до способностей, он впитывал все, подобно губке, и даже не замечал, что в список принятых со временем умений стали входить и черты каждого из рядом живущих. Ли повторял за старшими и младшими неосознанно, время от времени в мимолетной фразе или движении напоминая любого из них с точностью лучшего пародиста и ровным счетом никогда об этом не задумывался. парни находили такое поведение милым чертовски; Хенджин всегда кивал, стоило подметить о феликсовой очаровательности хоть кому-то, и не забывал об этом упоминать самостоятельно при любом удобном случае, довольствуясь прелестной улыбкой на лице младшего, пусть иногда от нее и веяло чем-то отдаленно недовольным в стиле “я не милый, я вчера уложил Бан Чана на лопатки”. иногда Хван задумывался, насколько бы ярко улыбнулся Феликс, признайся Хенджин, что находит в нем милым абсолютно все. не смотря на то, что вчера он уложил на лопатки не только Бан Чана. впрочем, очаровательностью дело не заканчивалось: Ёнбок все еще был довольно упрямым, сильно бил левой и с ноги и всегда попадал подушкой прямо по лицу — спорить хотелось с ним крайне редко, если дело касалось той заботы, что он проявлял, потому что подобные дебаты были обречены на провал. но не потому что Феликс стоял на своем до последнего, как Чанбин, и не потому что грозился накормить салфетками, а потому что Хенджин определенно точно не мог вынести обеспокоенный и тревожный взгляд младшего, отдающий какой-то зародившейся в нем грустью. Хан же решил, что двух подушек по физиономии ему за несколько дней вполне достаточно. удачная охота всегда оставляла какой-то особенный след из пришедшего облегчения и ощутимой усталости, которая успешно пряталась за адреналином во время того или иного дела. этот своеобразный шлейф всегда накатывал резко, стоило пониманию завершенности и поставленной галочке в списке укорениться в сознании. по окончании дела каждого из них всегда стабильно сбивало с ног: прямо на кровать да лицом в подушку, оставляя единственное желание в теле — выспаться. так и случилось — с Джисоном и Феликсом, что чуть ли не уснул прямо на Хенджине во время разговора, обслюнявив плечо. сам же Хван, как ни вертелся с одного бока на другой, за закрытыми веками видел лишь рассыпчатый серый дым, оставшийся после вонгви, чувствовал в груди леденящий душу холод, прокручивая в голове сквозящее ненавистью шипение заевшей шарманкой, и дрожал под смердящей, испепеляющей яростью. такой же, как все они. они — буллеры среди студентов, гомофобка, не пожалевшая даже свою подругу, люди, избившие саму Сан Ми до полусмерти. злые, трусливые и эгоистичные. Хенджин в своей жизни ни разу не ударил невинного ни кулаком, ни словом. (в первом случае Джисон не в счет — он всегда были виноватым.) смиренное положение со взглядом на потолок дешевого мотеля ситуации не помогало никак. мысли метались от одного эпизода собственной жизни к другому в поисках причины такого вывода от кого-то, кто ошибаться в подобном не должен был. призраки не промахиваются в выборе жертвы, — обычно, — а ведь не будь Хван охотником в обществе еще двух таких же, именно ей бы он непременно стал. об этом напоминали ноющая тупой болью спина, рассеченный затылок и тошнота, осевшая на языке при резких движениях, когда у того же Хана, вставшего на ее пути точно так же, лишь синяк, ведь, видимо, оттолкнули не так удачно, как хотелось; Ёнбока не тронули и вовсе, когда именно он сжег злосчастный браслет. слава богу, что эти двое отделались лишь испугом. однако. ей не хотелось, чтобы ее упокоили, сказал тогда Феликс; Хенджин изначально был с ним согласен. изначально — не сейчас. концы не сходились, и черный дым превращался в тягучее месиво на потолке с каждой секундой его пристального разглядывания. она даже не задумалась об упокоении — потому на Феликсе ни царапины. стоило просто забыть, пропустив мимо ушей и собственных мыслей необоснованную клевету, фыркнуть на нечто подобное, сказанное кем-то, кто умер, когда ему еще было десять, и погрузиться в сладкую негу пятичасового сна до отъезда домой с раннего утра. должно быть, все бы так и случилось, не будь вся уверенность Хенджина в себе гребанным напускным фарсом. вера в себя стоила многого: это Хенджин понял еще в школе — откуда ее найти осталось неизвестным до сих пор; со временем пришлось смириться и сделать так, чтобы в нее поверили все остальные, если не получается самому. сие решение казалось превосходным преступлением — без сучка и задоринки, без лишних вопросов и ненависти к себе от того, что что-то не получилось по вине его личной неуверенности. казалось, что спустя годы в идеальный обман, ставший второй кожей, начинает верить даже он сам: ему идет и все об этом без остановки говорят. так почему и нет? потому что; потому что внутри — противные тентакли педантичности и требовательности исключительно к себе, тянущие на дно, и липкое понимание отвратительной лжи, что вскроется рано или поздно воспаленным абсцессом, пустив смердящий гной. не об этом ли твердят в каждой второй детской сказке? закрывая глаза на запятнанную тут и там чистейшей непримитивностью судьбу, Хван понимает, что ни его, ни остальных парней никто не учил, как это — жить правильно. когда-то давно, в возрасте, который Хенджин помнит эпизодически, родители старались вырастить его хорошим человеком — они же и окропили невинное полотно биографии алым; лет с одиннадцати, когда жизнь перевернулась с ног на голову и красные пятна на холсте собственной судьбы размазались под потоком его же детских слез, Суен положил все силы, чтобы продолжить некогда его родителями начатое: вырастить из Хенджина хорошего человека, научив при том быть первоклассным охотником. получилось ли у них — сказать трудно, ведь что те, о ком Хван так старательно хочет забыть, что Суен собственной персоной в рассыпчатом образе кумира для одиннадцатилетних мальчишек никогда на самом деле не знали сами, как это — жить правильно. никто вокруг не знает, как жить правильно; а жить правильно хочется. Хенджин не был плохим человеком. никогда не давал гарантий на собственное сердце в безвредном флирте и не пользовался чужой слабостью. не бил исподтишка, не искал выгоды в привычном меркантильном — до денег ли или чего другого — понимании. он не был таким же и никому не разбивал сердце. верно же? Феликс бы сказал, что да — и от этой мысли губ касается улыбка. поверил бы в это Хенджин? скорее «да», чем «нет», и для этого Ли не нужно многого — на самом деле, ему не нужно делать ничего вовсе; только посмотреть на Хенджина своими карими, в которых тепло и забота, а доброта за край плещется и оставляет после себя лишь отлетевшие с феликсовых крыльев белые перья. Хенджин привык к этому: теряться в ощущении безопасности и надежности, с пожизненной гарантией на понимание и принятие во всех минусах и недостатках, в котором любят — безоговорочно. просто так. Хенджин большего всего на свете хочет, чтобы его любили — просто так. Хенджин привык, что Феликсу ничего не надо делать вовсе; он может просто улыбаться глазами, хвалить хвановы рисунки и внимательно слушать, не перебивая, потому что ему — важно, и Хенджину будет этого достаточно, чтобы не тонуть в том ощущении брошенности, что засело в нем еще с восьми. настоящий мир в своем истинном облике — красный и жестокий; от него пахнет кровавым металлом, затхлым мертвым воздухом и фальшивой любовью, что подается Хенджину просто потому, что он — пока что — нужен. в несложном уравнении в хвановых характеристиках всегда кто-то находил недостающий «х», не задумываясь о том, чего Хенджину будет стоить его сокращение. это был неопровержимый постулат — любить могут лишь за что-то. по крайней мере — его. а потом Чанбин. потом Суен, Чан и Минхо, потом Сынмин, Чонин и Джисон. потом Феликс. его маленький мир сложился из игрушечных деталек от каждого из них, по одной заботливо вложенных прямо в руки, когда казалось, что кроме разрушения во всей вселенной нет больше ничего. Хенджин привык, что под феликсовым взглядом — у жизни другой цвет; от нее не пахнет железом и по сути алый — тот же рассветный розовый. что у Феликса на щеках и в глазах — звезды. никак не поглощающий все вокруг пожар. он не должен гореть, когда родился светить — Хенджин понял это еще в детстве, когда чужую боль, спрятанную за гордостью, заботой и благодарностью, видел лишь мельком и по ночам, потому что Феликс тысячу раз проехался бы голыми коленями по асфальту, если бы это смягчило падение остальным. Хенджин привык, что солнце в его мирке сложилось из недостающих деталек тогда, когда Феликс в проеме их входной двери засиял своими звездами. и сейчас все — неправильно. Хван выдыхает шумно и в противовес беззвучно ударяется головой о подушку, путаясь в обернутых вокруг его тела цепях окончательно, пока их не разбивает в пыль тихий всхлип с соседней кровати. Хенджину не нужно вопросительно оборачиваться и искать источник; он знает лучше всех признаки того, что Феликс вот-вот начнет метаться по кровати в агонии. привычка прерывать приступ чужого страха на корню появилась почти сразу, как Ёнбок стал неотделимой часть самой хвановой жизни. Хенджин привыкал, пока ночь за ночью из первичного сочувствия рождалась элементарная неспособность поступить иначе. Феликс, когда просыпался, всегда смотрел преданным котенком с непролитыми слезами в глазах, и шептал тихое «спасибо» вперемешку с извинениями — Хенджин понять не мог, откуда столько благодарности к чему-то, что в сущности совершенно очевидно строится на эгоистичных мотивах. потому что видеть, как кто-то настолько светлый бьется в муках истинного страха и неподдельной боли, сродни пытке. Хенджин понять не мог, как Феликс этого не чувствовал. будь его воля, Хван давно бы пришил Енбока к себе, купил бы двухместную кровать и защищал его, так ярко улыбающегося, бесспорно сильного, но абсолютно невинного, от кошмаров каждую ночь. о Феликсе в самом деле хотелось исключительно заботиться — никогда не позволять боли коснуться его души или тела, закрыть от пуль и ударов, выжечь до основания то, что днем покрыло грустью сияющий взгляд, и кричать столько, чтобы пожар потух; желание стать кем-то, кто сможет обеспечить феликсово счастье беспрекословно, зародилось в ту же секунду, как понурая фигура переступила порог ставшего единственным безопасным и теплым дома, и после не пропадало ни на мгновение даже тогда, когда Ли самолично укладывал Хёнджина на лопатки, доказывая, что защитить себя может и сам. шуршание одеяла, и Хёнджин уже обвивает рукой дрожащее тело поперек, прижимая к своей груди. губы касаются затылка, пока Хван шепчет естественно, не задумавшись ни на секунду: — все хорошо, Ёнбок-и, ты в безопасности. веришь мне? тело, прижатое к собственному, заученно перестает трястись: Хёнджин не знает, как именно у Феликса выработался такой условный рефлекс, но ничто иное никогда более не могло вызвать тех чувств, что рождались в груди из раза в раз, почти каждую ночь, когда кончики пальцев больше не ощущали чужих мурашек. при возможности, Хенджин предпочел бы не думать. не искать причину собственной реакции на Феликса, — неважно, что делал младший, — и не копаться в этих эмоциях, зарытых за смесью разрушенного детства и неустоявшейся психики в песочнице из идеалистических ожиданий без лопаты — даже пластиковой. но так сложилось, что Хенджин думал: рылся в собственных разношерстных ощущениях горячо-холодно каждую свободную секунду и тонул где-то на периферии, так и не добравшись до сути. мысли спутывались в тяжелый шерстяной клубок, который под стать только дать коту (Минхо) поиграться, и может тогда он развяжется, разодравшись в клочья. Хёнджин подмечал очевидное, — тепло по коже и нежность где-то в эпигастрии, — но в более подковыристую суть занырнуть трусливо отказывался, лишь прижимаясь верной псиной к спине хозяина, даже если элементарное всегда понимал с первого раза. даже если вопреки приходится подставляться боли физической, прикладываясь затылком о железный замок. Хван позволяет себе мимолетно потереться кончиком носа о загривок в спутанных ворочившемся Феликсом длинных светлых прядях и шумно выдохнуть, теряясь лишь в ощущениях. легче находиться рядом, но поодаль, защищая и защищаясь по ночам, ловить яркие улыбки и сияние звезд в морщинках у глаз днем, путаться в желании прижать к себе и ходить кругами от ревностных мыслей о мини-свидании во имя успешного завершения дела, чем признаться вслух самому себе как минимум. трусливо и эгоистично. может он и правда такой же. но легче пасть от рук вонгви, чем допустить мысль о том, чтобы сделать Феликсу больно, когда этот ребенок единственным безопасным местом находит хенджиновы объятия. — Хенджин-а, — тихий, хриплый голос; низкий после становления гормонального фона и безжалостно рвущий в Хване какие-то тонкие красные нити клубка, — спасибо. Хенджин выдыхает, сжимая руки у Феликса на теле крепче. — знаешь, — шепотом под мерный, пока еще слабый храп Хана, — лет в пятнадцать на день рождения я загадал желание. никому не рассказывал, веря, что оно так исполнится. Ёнбок в его руках ерзает то ли от любопытства, то ли от привычного за очередное чужое пробуждение кисло-соленого, спиной касаясь груди, и у Хвана за закрытыми веками только созвездия чужих веснушек с отбрасываемыми на щеки тенями трепещущих ресниц. и если нужно обокрасть в мире все АЭС, чтобы эти сверхновые не взорвались, то он это сделает. — и как, исполнилось? — нет, — усмехается Хенджин, — я оплошал. надо было рассказать о нем моей личной фее. Хван чувствует, как мелко трясутся плечи Феликса, когда он тихо хихикает. должно быть, он единственный, кому в тишине ночи Хенджин может доверить собственные сантименты. потому что о них, кроме Ёнбока, больше никто не узнает. — я загадал, чтобы один мальчик перестал благодарить меня за то, что я делаю искренне и без задней мысли, — шепот становится тише, едва различимым, и плечи у Феликса потряхивает в последний раз, оставив их опущенными после, — за то, что я делаю просто потому, что он мне дорог. по сути, отчасти ради себя же. потому, что видеть тебя счастливым, Ёнбок-и, — самое заветное желание. — неудивительно, что оно не исполнилось, — хмыкает через мгновение Феликс, — это как пожелать мир во всем мире. теперь фыркает Хенджин. — наверное, — продолжает Ёнбок неуверенно, касаясь чужой ладони на собственном животе: «подожди и дослушай», — мальчику проще благодарить, потому что это единственное, что он может сделать. рука обвивает торс на мгновение крепче. причина в этом? или в чем-то другом? — неправда. он и так делает очень и очень много, — Хенджин носом трется о затылок Феликса снова и щекотно пыхтит, с мысленным стоном замечая на молочной коже мурашки; их бы распробовать на вкус — с веснушками вместе, — сегодня, вон, спас меня. только признавать это не хочет. Ёнбок ерзает снова, а после переворачивается в руках Хвана на другой бок. и жалеет тут же. Хенджин не двигается, замирает, затаив дыхание, когда кончика носа касается чужой — слегка вздернутый и в солнечных поцелуях. друзья так не лежат, думает Феликс, стараясь успокоить шумное дыхание, что разбивается где-то в миллиметре от хванового лица. друзья так не лежат, подмечает Хенджин, но отодвигаться не собирается точно, потому что второго такого момента может и не представиться. — могу предположить, ты спасал его чаще, — слова даются тяжело в такой близости, и Феликс искренне, изо всех сил старается не опускать взгляда ниже, хотя настойчивый взор в паре сантиметров и выкручивает что-то внутри до упора, — с дюжину раз. — неправда. — правда. — не спорь. — это ты не спорь со мной. — снимите комнату. Хенджин хихикает, обернувшись на Хана, когда Феликс со вздохом утыкается ему в плечо; Хван готов поспорить, что он снова тонет в чувстве вины за пробуждение их обоих, и чувствует себя виноватым сам, когда ловит за хвост пролетающей кометой собственное разочарование разрушенного момента. непонятного, неправильного, но приятного в тепле чужого дыхания где-то на коже и пересчете чужих солнечных созвездий. — я предлагал, вообще-то, — бурчит Феликс, а после вскрикивает шепотом, словно осталось кого будить, когда Хван щипает в назидание за бок. — купи беруши, — фыркает Хенджин, и возвращается взглядом обратно, не сдержав вздоха по ускользнувшему меж пальцев моменту с легкой подачи Джисона: остается только уткнуться носом в подставленную макушку. друзья так не лежат, и Джисон знает об этом прекрасно. как знает о том, что эти двое — полные идиоты. Хенджин думает, что Хан бессовестный — испортил идиллию и радуется. Феликс облизывает нервно губы, размышляя, прилетит ли ему очередным щипком и джисоновым недовольным ворчанием, если он постарается встать с кровати, и взвешивает «за» и «против», потому что в таком положении что-то внутри звенит очень громко, отдаваясь дрожанием разлетевшегося на осколки стекла прямо в уши. несбыточные мечты или сердце? иллюзия выбора. и если мысли у каждого из троих и пролетали в голове разные, то усталый стон в сторону позвонившего в три утра телефона был до крайности солидарным. Джисон тянется к тумбочке, схватив телефон, включает громкую связь и валится обратно на подушки, выставив руку с гаджетом в сторону даже не думая разлеплять взгляд, пока не вздрагивает от прозвучавшего на всю комнату: — хей, малышня! — от Чанбина. кажется, никогда раньше даже Джисон с Феликсом не были так единогласны, когда: — хён, час ночи. только Хван отличился с: — всего полтора года, хён. — серьезно, Хенджин? тебя возмутило только обращение? — как прошла ваша охота? — Чанбин продолжает ворковать, пропустив все прозвучавшее мимо ушей. — серьезно, Бин? — раздается на том конце более приглушенно. — и Минхо-хён с тобой там? — Феликс приподнимается на локте и поджимает губы, когда ладонь Хенджина соскальзывает с его бока в разрешении встать. казалось, двух зайцев одним выстрелом, но Ли не мог не почувствовать странное защемившее разочарование, — у вас двоих совсем нет совести? — поворачивай, блять! — шипит Минхо, и вот тогда Феликс хмурится, вставая с кровати окончательно, чтобы подойти к телефону Джисона и взять тот в руки. сам Хан, наконец обратив внимание, перекатывается на бок, приподнимаясь на локте, а Хенджин садится на край, свесив ноги. сон ему в эту ночь будет сниться только следующей. — что у вас там, эй? — да ничего такого, — Чанбин усмехается, Феликс готов поставить на это, — просто пытаемся оторваться от стайки вампиров, что гонятся за нами. Феликс знает о страхе больше, чем кто-либо — какой он холодный и всепоглощающий; как он забирает души за так, даже не заключая сделок, как делают это демоны, и как тяжело потом вернуть ее, потерянную в ужасе и беспомощности, если воля недостаточно сильна. Феликс знает, как страх бежит по позвоночнику тысячью муравьев; чувствует. — вы что?! — чепуха, Ёнбок-а, — отмахивается Бин, — но шестое чувство мне подсказывает, что вы недалеко, а помощь нам бы не помешала. это в стиле Чанбина: звучать так, будто все лучше и быть не может, когда на деле горит его машина; будто все под контролем, когда пол расходится трещинами под его ногами. — они идут по нашему запаху, — дополняет старший, и за его понизившимся голосом парни слышат, как трещит земля, раскрываясь рифтом. Ёнбок округляет глаза, посмотрев на столь же испуганного Хана напротив. значит, оторваться они не смогут. Феликс знает, как страх умеет захватить все существо целиком, подчинив себе и тело, и разум. — шестое чувство? — нервно усмехается Джисон. — или Чонин. — кидайте точку, мы едем, — Хенджин пытается встать с кровати, но тут же усаживается обратно под напором феликсовой ладони на плечо. Хенджин чувствует, как она подрагивает. или это он сам? — тебе разбили голову. — ерунда. — Хенджину разбили голову? — Минхо хмурится, и это слышно по голосу. — да. — просто царапина, — Хван перебивает Феликса, схватив младшего за запястье, чтобы приблизить трубку к своему лицу, — кидайте геолокацию. сколько их? — восемь по нашим наблюдениям. может больше, — отвечает старший Ли, между делом кидая Чанбину звонкое “налево!”, — Хенджин. по шкале от одного до десяти насколько все плохо. — ноль. — минимум четыре, — встревает Феликс, наклоняясь к телефону корпусом, и смотрит прямо в глаза Хвана, в недовольстве закусив щеку. Феликс знает, что тошнота имеет определенный вкус, когда она вызвана ужасом. она зудит в горле — первичной реакцией тела. не разума. — их минимум восемь, Феликс, — парирует Хенджин и хмурит брови, сжимая пальцами запястье младшего то ли в утешении, то ли в убеждении, да бегает взглядом по чужому беспокойству, отраженному в каждой черте лица даже за отчаянной попыткой перекрыть его деланной в себе уверенностью, — а ты ни разу не ходил на вампиров. Хенджин такой феликсов взгляд стерпеть, правда, не может — и сейчас еле держится. — ничего сложного: кровь мертвеца и отрубить голову, — Ли головой дергает возмущенно, сморщив нос. — Ёнбок, — зовет Чанбин, — приезжайте втроем, а там посмотрим. дальше — сброшенные гудки. и, при таком раскладе вещей, ослушаться Феликс не смеет. так быстро, как поднимаются с кровати Джисон и Хенджин, они не покидали постели никогда. сборы занимают минут десять в тревожной, суетливой тишине, прерываемой короткими фразами, что перекидываются от парня к другому волейбольным мячом: “паспорта” — “есть”; “мачеты?” — “три штуки в багажнике”; “Суен будет недоволен” — “бери выше”. напряжение не заканчивается и в машине, когда хлопают дверцы, а Хан заводит мотор и срывается с места — сразу под восемьдесят с пустой стоянки мотеля. навигатор начинает отсчет с двух с половиной часов дороги, и Джисон чувствует, что они выйдут не самыми комфортными, даже если это время он срежет в два раза. об этом говорят и повисшая в тишине тревога, и бледный, болезненный вид Хенджина, и красноречивый взгляд Феликса с пассажирского сидения, что отражается короткими, слабыми молниями в зеркале заднего вида. Хан хочет присвистнуть; когда в Феликсе проявляются черты, перенятые в наследство от Минхо, ждать хорошего не приходится. он уверен: в других обстоятельствах Хенджин уже был бы пристегнут к кровати наручниками с открытым больничным, сроки которому устанавливает лишь Феликс. — ты во мне дырку прожжешь, — отзывается Хван с переднего пассажирского; знает, а все равно играет с огнем. и если старший Ли умел сдерживаться в необходимые моменты, то от Чанбина Ёнбок перенял вспыльчивость, интерпретировав ее в накопительный запоздалый взрыв. Джисон видел: еще немного, и чеку сорвет. потому что у Феликса уголки губ растягиваются в усмешку, а руки скрещены на груди. — я думал, ты мечтаешь об еще одной для симметрии, — язвит Ли. — Феликс. — Хенджин. — Джисон, — добавляет Хан, а после ловит на себе сразу два недовольных взгляда, — что? я все еще тут. — у тебя может быть сотрясение, это не шутки, — выделяет Ли последние слова интонацией, одарив Джисона пренебрежительным коротким взором. Хенджин больше на Хана даже не косится. о, теперь они притворяются, что его все же тут нет; просто класс. — его нет, Ёнбок, — прерывает Феликса Хенджин; и даже если старшего и тошнило, говорить он об этом не собирался, словно это скрыло бы хоть что-то, — прекрати это. — прекратить что, Хенджин-щи? — проговаривает Ёнбок нарочито елейным голосом. пиздец, думает Джисон, именно так выглядит конечная. как же не вовремя. — эти бессмысленные препирания, я участвую — точка. — бессмысленные, блять? — прекратите оба, — вякает Хан, оборачиваясь на мгновение хмурым взглядом на Феликса, а после одаривая подобным и Хенджина, — вы оба знаете, что сейчас нет никакого, черт его дери, плана, и танцевать мы будем фристайл по ситуации, поэтому, пожалуйста, завалите свои очаровательные мордашки, — отпускает он совершенно невеселый смешок, — Ёнбок, выключи маму, а ты, — Джисон тычет пальцем на Хвана, не отводя глаз от дороги, — перестань делать вид, что ты в полном порядке, чтобы нам не пришлось вытаскивать из дерьма три задницы вместо двух. — я не включал маму, — цокает Феликс. — я в полном порядке, — закатывает глаза Хенджин. — черта с два! — не сдерживает смешка Джисон, — вы кому врать пытаетесь, детки? мы выросли вместе. бред, думается и Феликсу, и Хенджину, когда вокруг повисает тишина, нарушаемая редкими ударами капель начинающегося дождя о лобовое стекло. жизнь — штука сложная, и как в эту плохую версию LoL играть правильно — не знает никто; точно не те, у кого на плечах ответственность за еще несколько десятков, если не сотен, чужих игрушек, что так легко ломаются монстрами под кроватью. тут со своей бы справиться. Феликс прав — Хенджин тоже; и об этом знают они оба, все равно отдавая первенство точке зрения Джисона. утопичный мир идеальных решений остался в сказках на ночь — не в их бесконечном карьере, где ухватиться, чтобы не упасть, не за что. не за что, кроме колющей кончики пальцев нервозности. и это злит до невозможности. потому что восемь — красивое число, когда это не сумма нечести, гонящейся за теми, кого считает обедом, а ты — близкими людьми; когда это не неожиданный второй подход стремительно за первым, от которого странное послевкусие, сон два часа, победа только благодаря фортуне и перебитые в разных местах друзья. когда оно порождает не страх, а гордость. Феликс нервничает, касаясь двумя пальцами сонной артерии, и старается просто не пропустить вдох. и злится. пульс бьется о подушечки пальцев частым, напряженным ритмом в секундном перерыве: раз, два, три. три мачете. два часа сна. один Феликс. — у нас же есть кровь мертвеца? — спрашивает Хенджин, и его голос бьется о стенки черепной коробки Феликса так, словно усиливает боль в висках нарочно. — откуда? последняя ушла на вампиров в Пхочхоне, — отзывается Хан, но Ёнбок все внимание уделяет мелькающими мимо знакам ограничения скорости, чтобы отвлечься. четыре, пять, шесть. четыре друга. пять ударов. шестьдесят шестой километр. — …заточены ли мачеты? — Феликс прикрывает взгляд, поджимая губы, и старается не думать, как легко им троим взять — и просто не успеть; как легко облажаться в первый раз, поставив на кон четыре другие жизни, дороже его собственной; как просто будет отбить Хенджина одним ударом, если у него закружится голова, потому что старший, как назло, упертый баран под стать каждому из них; как Феликса злит собственная несостоятельность, потому что будь он лучше, уже давным давно разбирался бы со всем подобным — быть может, этих вампиров уже бы и не стало; как в груди рождается что-то шипящее, колющее, горящее яростью, перекрывающее холодящий ужас, почти привычный за этот десяток лет — и все вкупе лишь от того, что где-то там, через два часа дороги его парни, которых вот-вот, да нагонят. Феликс старается не думать, но не получается. семь. восемь. девять. седьмой знак на дороге. восемь блядских вампиров. мотор ревет, когда Джисон прибавляет газу. злость внутри звучит примерно похоже. она проще, чем пугающие картинки будущего; элементарно понятнее. девять. а что девять? — Феликс? — звучит голос с передних сидений, и Ли кажется, что звучит он на фоне, пока Хенджин не повторяет громче, перекинувшись через подлокотник передних сидений, чтобы потрясти Ёнбока за колено. девять. что девять? Хенджин с переднего пассажирского смотрит хмуро, кажется, взволнованно. его губы шевелятся, и Ёнбок даже слышит, но слушать не хочет. ему стоит многого — просто молчать. — все хорошо? Феликс снова глаза на мгновение прикрывает, вдыхает глубоко, наполняя легкие воздухом, который, почему-то, жжется изнутри солью на открытое кровоточащее мясо, и хочет сказать, что с ним все нормально. в той же манере — шипящей содой, что залили уксусом. насколько легко — взять и не успеть? насколько легко — отшвырнуть Хвана к противоположному концу Кореи, пока они притворяются, что Ли не видит, как тот морщится от резких поворотов машины? — да, — запоздало выдавливает из себя Феликс, кивая, и отворачивается к окну, чтобы не видеть, как явно в глазах Хенджина читается то, что он ему не верит. насколько тяжело драться со стаей вампиров с преимуществом в количестве? насколько сложно отрубать упырям головы? может, он знал бы, не просиди на скамейке запасных с ебанных пятнадцати. — Феликс? — заевшей шарманкой в другом голосе; Джисон косится на зеркала заднего вида и Ли дергает дрожащими пальцами отошедший заусенец от ногтя. девять. что девять? злость жжется — уксусом на соду. страх кусает — тысячей клещей по позвоночнику. а машина останавливается. — нахуя? — хмурится Ёнбок, переведя взгляд на друзей с передних сидений. у них что, есть время на перекуры? Ли слышит, как Хан щелкает языком, когда Хенджин хлопает дверью — дважды, пока пересаживается на заднее сидение; Джисон срывается с места сразу, стоит закрыться последней. — захотелось. Феликс чувствует руку на своем колене и поджимает губы, игнорируя пробежавшие по бедру вверх мурашки. злость колется — осколками разбитой о чужую голову бутылки под голыми ступнями. и эти двое рядом с ним в этом не виноваты. — хей, Ёнбок-и, — рука гладит по колену, а плечо касается собственного, чуть подталкивая; Хван наклоняется, ссутулившись, и Феликсу в глаза заглянуть хочет — этими своими заботливо-ласковыми. Хенджин улыбается успокаивающе, являя собой мягкость во плоти — Ли кажется, он может его обжечь, если просто посмотрит в ответ на секунду дольше. потому сглатывает, сжимая челюсти, и валится головой на грудь другу, что путается пальцами в длинных прядях в ту же секунду. — все будет нормально, — шепчет Хван, — веришь мне? девять. точно. девятый год, как он по уши вляпался в Хван Хенджина. — да, — Феликс кусает губы, прикрывая глаза, — просто не выспался. он никогда не высыпается. просто страшно — до жути. и черт бы побрал этих вампиров, из-за которых Чанбин с Минхо, наверное, ездят по кругу второй час в попытках оторваться; из-за которых темный, взволнованный и усталый с залегшими тенями под веками взгляд Джисона бегает с дороги на зеркало заднего вида; из-за которых Хенджин, вместо положенного отдыха, возится с феликсовой несостоятельностью — что личностной, что профессиональной. им бы домой. спать. играть в last of us. будь феликсова воля, они вообще бы никогда на охоту не ездили — и черт побери то, что Минхо раза в три опытнее. но если у Феликса мечты и несбыточные, то, например, лечь где-то из-за “отсутствующего” сотрясения Хенджин может с легкостью. будь феликсова воля, никому из этих семерых парней никогда не грозила бы опасность; будь феликсова воля, он был бы достаточно сильным, чтобы защитить их. но Хенджин в успокаивающем жесте перебирает пряди волос Ёнбока, а Джисон каждую секунду косит взгляд с дороги — на него; все девять лет все, что они делают — заботятся о нем, когда, будь феликсова воля, было бы наоборот. Ёнбок злится и ненавидит все то, что чувствует. когда Феликс думает — дыхание сбивается; кончики пальцев давят на шею уже больно, а тревога разрастается по бронхам почти физически ощутимо. Феликс думает — и делает ошибку. а злость жжется, потому что страх — кусается. но Хенджин обхватывает кисть младшего рукой, убирая давящие пальцы от чужой шеи; гладит большим по коже неспешно, укладывая кончики чужих от указательного до безымянного на собственное свободное запястье и прижимает. его пульс бьется о кожу. один. два. три. три охотника. два друга. один Хёнджин. Феликс смотрит вниз, на причудливо касающиеся руки, и считает каждый прошедший по подушечкам пальцев удар. странно ли, что дышать проще? что больше ничего не жжет — лишь слабо покусывает? все-таки Ёнбок уже девять лет по уши. Джисон открывает окно со стороны Феликса, впуская в салон свежий воздух. — ты точно в форме? — с водительского места. — мечтай, Сон-и, — фыркает Феликс, — я лучше всех. — ага, — Хан скользит взглядом через зеркало заднего вида по друзьям: цепляет хмурые складки на лбу Хвана и устало прикрытые веки Ли, — я вижу. чеку сорвало; и лучше бы Феликс орал на них с оскорблениями, а не искал в списках виноватых собственное имя. но ведь не в его стиле.

;;

под мерный, пусть и чуть участившийся стук под собственным ухом пришло забытье — если не тотальное, то необходимое. Феликс считал удары под пальцами и стучание в чужой груди, чтобы не думать — ни над очевидным, ни над потаенным, ни над тем, что это было вовсе. некое нечто, что в определении не требовалось, зато с легкостью под себя подбирало тысячу и одну причину — для неизвестного результата. плохой сон, потраченные нервы, стрессовая работа. неспособность сдержать собственное непонятно что и заставить всех вокруг переживать еще сильнее; внимательность и чуткость, проявленные к нему даже в такую минуту. до тошноты от того, что это вообще понадобилось. думать — очень просто — больше не хотелось. и когда Хван тихим, убаюкивающим голосом завещал о живописи и последней выставке, на которую он хочет сходить, когда они разберутся со всем этим, думать больше не смоглось. ни о чем, кроме самого Хенджина и того, насколько он исцеляющий. Хван ласково перебирал феликсовы пряди волос, перекидываясь с Джисоном бессмысленными диалогами туда-обратно в удивительной способности делать вид, что все под контролем. пока Хан видел, что отправленная старшими точка их местоположения движется, блуждая по дорогам Чоныпа, эту иллюзию удавалось поддерживать. настолько, что Ёнбок даже смог беспокойно подремать с полчаса-час в распространяющемся от Хенджина покое до того, как раздался звонок Минхо. чтобы увидеть спящую темную макушку уже у себя на плече. — мы оторвались. я кину точный адрес, но это ненадолго. поторопитесь, — сообщает Минхо через помехи в сотовой связи; видимо, мотель еще более дерьмовый, чем был у них до этого. Джисон вбивает адрес в навигатор, кивает самому себе и съезжает во дворы на повороте. — через двадцать минут будем. зачем вы вообще останавливались? встретились бы на какой-то обочине и поехали вместе, — бурчит Хан, — какой у вас план? — о, мой любимый, — усмехается старший Ли, — разделяй и властвуй. Минхо шутит. — он шутит, — бубнит Ёнбок. вашему вниманию: Ли Македонский Минхо. — ничуть, — безразлично хмыкает старший, — по моим, — шуршание заевшей связи искажает голос, — наблюдениям, в машину, что… гналась за нами, влезло бы максимум пятеро — получается, остальные остались в гнезде. а что это значит, Сон-и? — мурлычет Минхо. — больной, — фыркает Хан, и Феликс не может сдержать нервного смешка, поглаживая все еще дремлющего Хенджина по колену, — они решили, что вас только двое. — бинго, — на том конце провода что-то хрустит, заедая и сжирая человеческий тон Ли, — им…но… вы — … т… в рук…е. — бля, хён, тебя слышно суперплохо, — хмурится Джисон. на там конце что-то падает, шуршит, бьется, чтобы потом: — конченая хуйня. — о, а вот это было слышно идеально. Феликс смеется бесшумно, и тут же об этом жалеет — на слабо трясущемся от смеха плече, заерзав, открывает глаза Хенджин; хмурится умилительно, моргает медленно, а потом, спустя минуту-полторы, бурчит: — а когда мы успели поменяться местами? Феликс смотрит на еле-еле размыкающиеся сонные веки, медленно шевелящиеся губы, чувствует тяжелое дыхание у себя на шее, слышит хриплый после дремоты голос и думает, не противясь этому, что в самом деле окончательно вляпался. — не знаю. когда я проснулся, мы уже лежали так. Хенджин улыбается сонно, слабо дует губы, но вставать не планирует — ерзает, устраиваясь на феликсовом плече поудобнее, и Ёнбок щеку кусает изнутри, чтобы позорно не заверещать влюбленной школьницей; Джисон на переднем что-то все еще недовольно бурчит и, видимо, пытается дозвониться до Минхо или Чанбина уже в тысячный раз. когда навигатор пишет, что до точки назначения у них остается пять минут, у него получается. — короче, — начинает Бин, — сидите в машине. у нас пятнадцатый номер, вход с парковки по лестнице — пропустить никого не сможете. как увидите, что к нам пытаются вломиться, подключайтесь, — тараторит старший, пока Минхо не подключается к разговору. — да. они не ожидают, что мы ждем подмогу. впервые наш возраст сыграл на руку: они уверены, что мы зеленые. — так мы зеленые, — глаза закатывает Джисон, сворачивая на парковку мотеля. — это ты зеленый после глотка пива, — Минхо смешливо повышает голос на последних слогах предложения, — Хенджин-щи, срочно напомни ему, как нужно разговаривать со старшими. фамильярности в отношении этих восьмерых всегда сужались к шуткам о возрасте. — Хенджин дрыхнет у Феликса на плече, — посмеивается Хан под недовольный взгляд Хвана, останавливая машину на легком для выезда месте; и все равно последний не сдвигается с места. — а-а, — тянет старший Ли, — Феликс, тогда ты. — без проблем, хён, — усмехается Ёнбок, — только я младше. на том конце провода молчат. — хён, серьезно, блять? ты думал, он старше? — нет, — говорит Минхо, и Джисон ловит взгляд Феликса в зеркале заднего вида, кричащий «он реально так думал», — у Феликса четырнадцатого. — у Феликса пятнадцатого, — перебивает его Хан, закидывая руки за голову, и откидывается на кресле припаркованной машины, зевая, — перезвони, когда выучишь наши дни рождения. — не успеет, — шепчет Хенджин, щуря взгляд на лестницу мотеля, и тут же вскакивает с чужого плеча, — они тут. с громкой связи, блютусом подключенной к машине, слышатся гудки, и три двери хлопают одновременно спустя ту минуту, которой хватает пяти вампирам для того, чтобы выбить дверь номера. быстрые, как смерть от инсульта в отсутствии оказанной помощи, они теряются за стенами комнаты, оставляя после себя лишь мельтешение — голов, рук, клинков мачете и клыков. — блять, я не спросил, есть ли у них кровь мертвеца. — больше уделяй времени препираниям, — сквозь зубы бурчит Хенджин, выглядывая из-за открытого багажника. в проеме двери мелькает Чанбин, ударяющий какого-то парня головой о стену, — надо вырубить хотя бы одного, чтобы выудить у него место гнезда. остальных можно убить. — понял, — кивают Джисон с Феликсом в унисон и ловят переданные Хваном мачеты. мимолетно Ли понимает, что ошибался. Хенджин старший — это становится видно в ту же секунду, как он захлопывает багажник и бегом устремляется к дверям снятой их парнями комнаты; он прокручивает рукоять мачете между большим и указательным пальцами и кивает им, отдавая разрешение наступать. быстро, уверенно, решительно. Ёнбок слушается. Феликс чувствует учащенный вновь пульс, но руки к собственной шее больше не тянет — кровь, вместо страха, теперь бьет по мозгам адреналином, и все существующее, что в имеется в мыслях, оборачивается возрождающейся затихшей злостью, когда в проеме раскрытой настежь двери о голову Чанбина разбивается декоративная ваза. забежать в номер мотеля не составляет труда; перепрыгнуть две лестницы за шаг, перехватить мачете в руке и тут же сжать челюсти. сложнее не броситься сразу к Минхо, которого в этот же момент роняют на пол два вампира, угрожающе шипя и обнажив зубы. старший Ли прокатывается по ламинату, ударяя по ногам нависшего над ним существа, и восстанавливает вертикальное положение. чтобы сзади поймать на плечи второго вампира, что обнажает клыки поблизости минхоновой шеи. упырь шипит, скалясь, и тянется ближе к открытой коже, сдерживаясь лишь мощными ударами локтя Ли по солнечному сплетению. Феликс чувствует, как что-то в нем падает и разбивается, оставляя вместо себя лишь пузырящийся уксус поверх соды под влажным рваным дыханием на шею его хёна. сложно проанализировать ситуацию за секунду, правильно распределив силы и выделив акценты окружающей суматохи: например то, что в комнате лишь два вампира, нет Чанбина, а дверь в коридор мотеля открыта нараспашку. Феликс и не замечает, тут же бросаясь вперед, чтобы рукоятью мачете ударить в висок того вампира, что висит на старшем Ли. никакого эффекта, кроме злого раздражения в глазах монстра, Ёнбок не получает — зато получает несколько секунд, пока вампир отвлекается на него: успевает повернуть оружие и замахнуться, лезвием разрезая плоть на шее упыря. он не знал, что звук точно такой же, как в мясной лавке. Феликс чувствует дрожь в руках и понимает, что так крошатся позвонки. видит кровь на лезвии, чувствуя запах ржавого металла, и думает, что парни хорошо заточили мачеты; наблюдает, как отрубленная голова вампира падает на пол, оставляя на полу капли темно-фиолетовой, мертвой крови, смешанной с вампирским ядом еще в чужих жилах, и не ощущает ничего, кроме эйфории. думать больше не получается — и то не пролонгированное ощущение былого спокойствия. тело ведет лишь соль по кровоточащему мясу. Ёнбок отпинывает обезглавленное тело и разворачивается на шипящий крик другого монстра за спиной старшего: бросается вперед мимо Ли, блокируя предплечьями замах по чужой голове и отталкивая вампира назад. парень перед ним скалится, обнажая кривые клыки, перекрывающие ряд псевдочеловеческих зубов, и кидается на Ли вновь, разрывая рукав рубашки на плече по шву, другой рукой пытаясь перехватить феликсову шею. Ёнбок не дает ему желаемого — останавливает выдвинутым вперед клинком мачете и перехватывает за плечо, чтобы развернуть; сжимает челюсти, морщась, и толкает упыря в захват Минхо. старший Ли перехватывает локтем чужую шею в удушающем, чтобы не сдвинулся, и в тот же момент втыкает в мертвую плоть шприц с трупной кровью; Минхо шумно дышит носом, давит на поршень, чувствуя, как размякает тело в руках, и поднимает взгляд на Феликса, чтобы кивнуть одобрительно. но вместо привычного донсена видит нечто иное. видит, как чужие веснушки оттеняются алыми брызгами на светлом лице; ловит удовлетворенный огонь в карих глазах и впервые за девять лет чувствует, как от взгляда на младшего по собственному хребту пробегают мурашки. Минхо помнит, как в свою первую вылазку на одного вампира было страшно хотя бы представить, что отрубаешь голову кому-то, кто так похож на человека. Минхо знает, как улыбается настоящий Феликс. а то, как кривится угол пухлых губ сейчас, напоминает тонкий натянутый шнур над телом повесившегося. секунда — порвется. но Минхо бы тоже рычал, поменяйся они местами. — Феликс. когда Хенджин возвращается из коридора, то обхватывает пальцами косяк панельной двери, и шумно, загнанно дышит; помутненное ударом о железный замок сознание давало знать о себе тошнотой еще до того, как в двери мелькнули тела трех вампиров и одного повисшего на них бессознательного Чанбина. пока Хенджин отсекал голову одному, двое других, оторвавшись от подоспевшего Джисона, скрылись на стоянке. пока Хенджин думал, что быстрее будет двух Ли позвать за ними в погоню, реальность ударила накатившей с новой силой тошнотой. потому что Ёнбок с каплями крови на лице и шее посреди комнаты в самом деле — пусть и мимолетно, на секунду, но — ухмыляется, носком ботинка откатывая отрубленную голову так, словно это футбольный мячик. Феликс ухмыляется, а Хенджин не может узнать в нем того, кто улыбался ему двадцать минут назад на заднем сидении автомобиля. не видит в его взгляде ни страха, ни паники, ни нежности — ничего, кроме злорадства и бурлящей злости. и, казалось бы, ничего нового. Феликс умеет быть пугающим, когда его семье делают больно. — Феликс. Ёнбок! — Минхо, грубо отбросив вырубленного вампира на пол, хмуро хватается за плечо младшего, — смотри на меня! в норме? Ёнбок моргает, переводя внимание на старшего, и кивает, бегло проведя языком по губам. его ладонь — крошечная и чертовски милая, как думает Хенджин обычно; а еще отрубающая вампирам голову с первого раза, — касается щеки тыльной стороной и размазывает по коже алые капли. — в полной, — Феликс мельком кидает взгляд на руку; и, кажется, сейчас ужаснется — но лишь вытирает размазанную по коже кровь о ткань своей же футболки на груди. а потом оборачивается на Хвана, — где Чанбин и Хан? Хенджин сглатывает, морщась, косясь на руку Феликса, что сжимает мачете так, словно ищет следующую шею. даже не от того, как Джисон ударяет его в спину всем телом, цепляясь за плечи и находя в нем точку опоры, чтобы остановиться от бега. не от того, как Хан задушено дышит на ухо, пытаясь вдохнуть, и не от того, как хмурится Минхо. когда Джисон рвано выдыхает, перед тем, как заговорить, Феликсу кажется, что что-то трещит. — Бин у них. когда Феликс слышит имя, то понимает, что это было. вырванный с корнем ручник. все идет не так, как они ожидают. Минхо видит, как провод обрывается. Феликса приходится держать — буквально; от того, как он рвется оставшегося из пятерых вампира изрубить на месте после того, как Джисон ловит его, рванувшего вон из комнаты, за плечи. Хан трясет его, не давая пуститься вслед за исчезнувшими вампирами, и повышает голос, чтобы вразумить — и лишь тогда Феликс выдыхает, останавливаясь на месте, и смотрит Джисону в глаза. — я убью их. Хенджин сглатывает, отворачиваясь; Минхо ловит его взгляд, касаясь языком верхней губы, и качает головой, кивая на тело беспамятного существа, чтобы Хван ему помог. все нормально, Хенджин-и. убеждай себя в этом. — мы убьем их, Ликс, — хмурится Джисон, тряхнув чужие плечи в последний раз, — а сейчас успокойся, блять. понял? Хан думает, что кивнуть Феликса заставляет нечто извне; успокаиваться он не собирается — и это очевидно. особенно тогда, когда Джисон косится на Феликса, связывающего вместе с Хенджином все еще находящегося в прострации вампира на заднем сидении их автомобиля, и видит только отсутствие спокойствия. нужно было просто заткнуться — крутится у Хана в голове, когда Минхо рядом выворачивает руль, выезжая на трассу. лишние две минуты — Чанбин был бы здесь. — ты уверен, что они свернули сюда? — хмуро качает головой старший, шумно выдыхая. Джисон кивает; он в самом деле может услышать, как громко у них дома клацает клавиатура под пальцами Сынмина и Чонина, пытающийся взломать камеры дорожного наблюдения и выследить продиктованный Ханом номер машины. сердце стучит в груди безбожно — пять ударов в секунду — и кажется, что волнение в салоне этой машины синхронизируется у всех четверых: старший Ли сосредоточенно едет на яростных ста, гневно сопя носом в шумном дыхании, у Хенджина наверняка нервно трясется нога. у Феликса недобрый — далеко не — блеск в глазах, когда он макает острие кинжала в банку с кровью мертвеца, и Хенджину кажется, что он в замедленной съемке видит, как на чужих белках лопаются капилляры. — Ёнбок-и, ты.. — начинает Хван. — мне плевать, — отрезает Феликс, даже не задумываясь, что именно хотят ему сказать, и грубо тормошит вампира за плечо, — wakey-wakey, princess. пока наводок нет — они делают, что могут. расфокусированный хмурый взгляд на вид слишком молодого парня, после того, как вылезает из темноты, пытается поймать хоть одну точку на феликсовом лице, чтобы зацепиться за нее, и это видно — не знай Хенджин, кто рядом с ним сидит на самом деле, ему бы стало жаль; но Хван только крепче перехватывает чужие связанные за спиной запястья и держит на месте. на самом деле, веревки, вымоченные вербеной — чуть крепче шнурка для упыря в расцвете сил, хоть и обжигают; обычному представителю вампирского рода ничего не стоит порвать их небольшим приложением силы, но их спасает факт влитых десяти кубиков — почти лошадиной дозы — мертвой крови в чужое тело, чтобы обезопасить себя. Хенджин чувствует, как вампир брыкается, и сжимает его конечности сильнее. — даже не пытайся, — проговаривает Хван. — в теле лошадиная доза крови мертвеца, — хмыкает Феликс, поднимая закрытую банку вышеупомянутой на уровень своего лица, — и у нас есть еще на случай, если ты не захочешь сотрудничать. — не надо с ним нежничать, — цедит сквозь зубы Минхо; он, должно быть, шутит, думается Хенджину. собственная ненависть в отношении представителей этого звена эволюции всегда казалась самым зловонным из того, что Хенджин вообще мог чувствовать — потому что с ненавистью никогда на короткой ноге не был при всей палитре испытываемого. но вампиры всегда были другим. а Чанбин и вовсе — особенным. и сейчас вся смесь гнева, отвращения и отторжения даже к ним меркла под феликсовым взглядом, смешиваясь с нарастающей тревогой — уже не только за Бин-хёна. обернувшись, Хенджин видит вжавшегося в кресло Джисона и пылающий злостью взгляд Минхо. у однофамильцев Ли много схожестей: совершенно необузданная ярость в отношении безопасности их родных, должно быть, одна из самых выраженных черт духовной близости этих двоих. он не шутит. — я ни слова не скажу вам. вы все равно убьете меня, — шипит вампир, привлекая внимания, и Хенджин чувствует, как тот дергает плечами, потому вжимает его в кресло крепче. — а ты сообразительный, — выплевывает Хван в чужое лицо. Феликс недовольно и звучно цыкает языком где-то сбоку: в его понимании, пытать кого-то на заднем сидении не самого большого авто — крайне неудобно; но эта мысль не останавливает, когда Ёнбок грубо, схватив за волосы, задирает чужую голову, впечатывая затылком в обивку сидений. — конечно, убьем, — Минхо в отвращении морщит нос, — ты и твоя стая разве давали иную возможность людям, чтобы мы дали ее тебе? — ведет Ли бровью, сверяясь с приходящими на телефон наводками от сидящих дома младших, — однако мы дадим тебе выбор, — капли крови с острия ножа опадают на разорванную одежду вампира, когда Ёнбок касается клинком чужой шеи, — можешь умереть безболезненно, а можешь стать тем, кто будет умолять убить его. взгляд старшего Ли через зеркало заднего вида ловит чужой — инородный, неестественный; уже лет двадцать, как мертвый. и под взором живым плечи обессиленного вампира опускаются так, словно на них давят чем-то весом в пару тонн — чем-то, что даже его сила, превосходящая человеческую, удержать, почему-то, не может; как и идентифицировать причину такой реакции. темные радужки человека сверкают искренним обещанием, не оставляя сомнений: он может сделать больно. и сейчас, держа в узде собственную ярость титановыми цепями, сделать больно он хочет. — нам не будет тебя жаль, уж поверь, — низко проговаривает Феликс; грубый бас обжигает ледяную кожу, и именно этого Ёнбок и хочет добиться — чтобы монстр перед ним дрожал от страха так, как дрожали его жертвы, — сколько вас всего и где ваше гнездо? — записывай, — упырь косит замыленный взгляд на Феликса, медленно выговаривая каждую букву; не для большей драматичности — просто не может в нынешнем состоянии иначе, — от-со-си. Хенджин не может сдержаться — сжимает концы веревки так сильно, чтобы на коже вампира остались прошедшие волдырями ожоги от экстракта вербены; кровь пачкает одежду на теле монстра и порванный рукав рубашки Феликса, когда он оставляет на чужой шее глубокий порез. тогда упырь скулит, морщась, и скукоживается в абсурдной попытке исчезнуть с заднего сидения все еще движущегося автомобиля. клыки, безобразно покрывающие весь ряд зубов и сверху, и снизу, оголяются, когда вампир пытается дернуться, чтобы клацнуть ими перед лицом Ёнбока, находящегося ближе. Феликс даже не моргает. Хенджин дергает чужие руки, чтобы голова вновь ударилась о сидения. — даже если вы найдете его, моя стая просто разорвет вас в клочья, — ухмылка, искаженная вампирским естеством, и бешеный взгляд загнанного зверя, — хотя тебя, может, не сразу. личико у тебя смазливое. Хенджин очень жалеет, что кресла машины не выполнены из металла — приложить этого выродка о что-то очень твердое головой и, желательно, разможить ее же хочется пиздецки. в этом, наверняка, причина. Феликс толкается языком под нижнюю губу, ухмыльнувшись вампиру в ответ. — о, правда? — дернув бровью, он наклоняется ближе, — тогда рассматривай внимательно, — сделав паузу на короткий вдох, Феликс теряет ухмылку на губах; в карих радужках рождается что-то, что заставляет Хенджина заметно лишь для себя сглотнуть, — потому что если хоть волос упадет с головы нашего брата, именно я со своим смазливым личиком стану тем, кто, после того, как мы сравняем ваше гнездо с землей на твоих глазах, отрубит тебе голову. и знаешь что? — приложив нож, вновь опущенный в кровь мертвеца, с другой стороны шеи вампира, Ёнбок сжимает челюсти, поджав губы, и рывком оставляет еще один порез; упырь кричит, морщась, — на один складный удар даже не рассчитывай, как было с твоим.. а, — Феликс ухмыляется вновь, и Хван мельком облизывает пересохшие губы, — а кем он там тебе был? вампир снова вырывается, клацает клыками, приходя в бешенство, и Хенджину приходится надавить предплечьем ему на лопатки, опустив головой к ногам, чтобы Феликсу что-нибудь не откусили. потому что этот гордый дурак вновь даже не дергается. — еще раз — и останешься без пальцев, — цедит Хван, — вы, конечно, регенерируете, но больно тебе будет. — вырубайте его, — бросает Минхо и замолкает, а в следующее мгновение машину круто выворачивает на девяносто градусов; чуть не ударившись головой о спинку заднего сидения, Хенджин раздраженно шипит, локтем прижимая тряпичную куклу, коей стал монстр в их руках, обратно к сидению; видимо, от младших пришли наводки, — парни нашли точку. убьем его сразу, как доедем. — нет, — встревает Феликс, и это последнее, что слышит вампир перед тем, как Хенджин впрыскивает ему в шею очередные десять кубиков, — я сдерживаю обещания. заявление Феликса удивляет всех четверых: Джисон оборачивается в хмуром вопросительном взгляде, пока Хенджин, пару раз подняв беглый взгляд, скидывает вампирскую тушу с сидений, после того, как перевязывает ей ноги, а Минхо чертыхается сквозь зубы, говоря что-то о том, что мелкий спятил, и нет у них на выебоны Феликса никакого времени. Ёнбок молча закручивает банку с кровью мертвеца после того, как набирает десяток шприцов — просто на всякий случай, — и игнорирует слишком явно. однако времени не хватает на иное: думать хотя бы о чем-то, кроме Чанбина, когда Минхо небрежно паркуется (просто останавливается как можно ближе к дверям какой-то заброшки, по данным младших являющейся прибежищем местной стаи) на месте назначения. тушу вырубленного вампира, который должен был оставаться в подобном состоянии минимум ближайшие полчаса, учитывая те пятьдесят миллилитров крови, что в него добросовестно влил Хенджин, оставили прямо в машине, предварительно ее заперев, чтобы не спорить с Феликсом лишние пару минут. когда в руки снова попали мачеты, ничего не имело значения. но старшие не могли позволить ни себе, ни Хану с Феликсом больше действовать безрассудно. Минхо молча, одарив Ёнбока лишь строгим взглядом, остановил того касанием к плечу, а после двинулся к ближайшему окну. Джисон отправился к двери, спиной прислонившись к ее поверхности, и поглядывал короткими взглядами то на Хенджина, то на Минхо в ожидании разрешения. Феликс глубоко дышал, но держался поближе к Хвану. Хенджин косился на него взглядом из-за плеча, считывая движения поднимающейся грудной клетки. если так говорит Минхо, то пусть так и будет. Феликс потерпит — подождет где-то.. раз. два. три. Минхо кивает. терпеть больше нет смысла. ворваться в выбитую Джисоном дверь, тут же просканировать обстановку — Феликс быстро учился на своих же ошибках. Чанбин, прикованный к трубе, куда по обычной планировке дома должна была цепляться батарея, выглядел сносно: потому что в нынешнем положении вещей разбитая бровь, губа, пару гематом на открытых участках кожи и расфокусированный взгляд для них действительно были сносными. Чанбин дернулся, когда четверо влетели в помещение — значит, был в сознании; и этого факта хватило для того, чтобы успокоиться, найдя для себя иной объект внимания — пять вампиров, тут же бросившихся к ним, и еще двух, выглядывающих с лестницы второго этажа. больше, чем они думали. плохо, думает Минхо; в целом — осуществимо, думает Минхо. где-то минута, пока их четверо на четверых. и тут же приседает, уклоняясь от замаха по лицу, которым его неприветливо одаривают. — разве так встречают гостей? — цедит Ли, рукой с мачете ударяя чужие колени, и вскакивает за спиной вампира после. ответить ему не успевают. минус один. сойдет. другой вампир, ускоривший шаг на пути к Хенджину, теряет голову, не успев к нему подойти: Джисон морщит нос, отпинывая упавшее тело. нужно скорее. — Хан, сзади! — выкрикивает Феликс, уклоняясь от попытки третьего упыря схватить его, и Джисон оборачивается, тут же скорчившись от удара, приходящегося по животу. оголенные клыки блестят от слюны и кажутся светло-розовыми — Феликс видит их, фокусируя взгляд ровно на секунду, а после валит вампира, нападавшего на него, на пол точным чаги в солнечное сплетение. если они посмели пить кровь Чанбина, Ёнбок не оставит от этого места и камня. если они его обратили… Хенджин не думает об этом, когда отталкивает одного из двух нападавших от Хана, занося мачете — но промахивается, сморщившись и прошипев сквозь зубы от оглушающей боли, зазвеневшей в затылке. двое со второго этажа успели точно вовремя. Феликс видит; голова вампира, прижатого сапогом в грудь к земле, отпадает от его шеи крайне нелицеприятно — тремя рубящими ударами и разгоревшейся яростью. Феликс отскакивает от уже точно мертвого тела и бросается дальше. вокруг Джисона и Хенджина четверо — двое на каждого. Хан уворачивается от приходящихся по нему ударов, отступая назад в попытке зажать вампиров у стены, не оказавшись в ловушке самостоятельно, и даже успевает надменно дразнить нападавших на него упырей; манит на себя пальцем и подмигивает перед тем, как лишить одного из двух жизни. в своем стиле. Хенджин толкает одного из вампиров в грудь ногой, отталкивая, и пошатывается, возвращая себе устойчивое положение. потому не успевает увернуться прежде, второй ударяет его по затылку. Хван морщится от звона в собственной голове и Феликс чувствует, как закипает — снова. он, блять, говорил. — эй! — скалится Ли, разводя руки, чтобы обратить внимание обоих вампиров с Хенджина на себя, — станцуем, девочки? упыри шипят. Феликс думает, что это — почти Вивальди. когда первый рывком бросается вперед, Феликс уворачивается, надеясь ударить сзади, но не может. занесенную для удара руку перехватывают, выворачивая назад, и Ли бьет свободным локтем в чужую грудь в попытке отцепить от себя повисшего упыря, а после заносит локоть выше — по лицу. получается. вампир стонет, отшатываясь назад, и отпускает. сжимая рукоять мачете, Ёнбок разворачивается, крутит кистью по кругу, снимая напряжение после перехвата, и шумно выдыхает. — какой ты назойливый, — дергает Ли головой. рывок. голова на полу. он помнит, что за спиной еще один. он знает, что сейчас нападут. так почему не нападают? в носу — запах железа, когда вампирская кровь пахнет ржавчиной. обернувшись, Феликс замирает. — ХЕНДЖИН-А! — кричит Джисон, только расправившийся с последним нападавшим на него. в носу — запах железа. вокруг — кровь Хенджина. и Феликс не может сдвинуться с места все те секунды, что сжимает дрожащие челюсти. Хван — на полу; распоротое ножом плечо он держит рукой с мачете и загнано скользит по паркету, уворачиваясь от приходящихся по нему ударов. вампир смеется. кровь шипит — брошенным раскаленным железом на ледяную воду. — ты похож на щенка, которого пнули, — скалится упырь, наступая на вспоротое хваново плечо и прижимая к земле, да обнажает клыки вновь; Хенджин кричит, а Феликс, бросаясь к Хвану, думает лишь о том, как будет дрожать рука, когда он переломает чужой хребет, — и надо было лезть дружка своего защищать, когда сам едва ходишь? перед глазами мутнеет, когда Феликс ударят ногой по руке, держащей нож. — и надо стоять выебываться, когда ты в меньшинстве? Минхо стоит сбоку. Феликс его не замечает. Ёнбок встает перед Хенджином, и видит только то, как отпадают от вампира его же конечности под ударами феликсова мачете. — я разберу тебя на запчасти, — шипит Ли и наступает, перехватывая клинок. — ой ли? — смеется вампир, играя бровями, — если бы не пацанчик на полу, разобранным уже был бы ты. едкий привкус во рту тяжело спутать с чем-то другим. Феликс не видит Минхо; Феликс видит реку темно-фиолетовой ядовитой крови. Минхо видит и Феликса, и разъедающую его темноту. может, это не то же самое. может, зеркало — кривое. а может, так выглядит дорога туда, откуда не возвращаются. Джисон тихо чертыхается. — Ёнбок! — кричит Минхо и кивает сразу, как ловит взгляд Хана, чтобы оговорено перехватить руки вампира — каждый одну. Ёнбок матерится себе под нос, игнорируя дрожащие колени. Феликс исполнительный. хорошо, хён. и это, блять, бесит. но он подходит к упавшему на колени упырю, меняясь с Минхо местами, чтобы старший встал у оставшегося вампира перед лицом. Хенджин, прижимая рукой кровоточащее плечо, встает на ноги с громким стоном, шатаясь, и подходит ближе. быть может, Феликс выкручивает руку упыря в суставе неоправданно сильно. ему похуй. но сбоку Хенджин пыхтит, зажимая рану, и за шипением собственной злости у Феликса на языке разливается лимонный сок с солью. — глубоко? — обернувшись на Хвана, Ёнбок сглатывает; Хенджин уголки губ кривит в подобии улыбки, качая головой в привычной попытке успокоить, и Ли тихо цыкает, опуская глаза на грязную вампирскую макушку; Феликс знает — Хван врет, — кажется, Чанбин-хёна пили, — хватается за запястье, что держит Джисон, и на непонимающий хмурый взгляд кивает в сторону Чанбина и Хенджина, — отведи их в машину, Джи. в удивительной способности исцеления — лишь взглядом под вопросом, бьющим по вискам; а заслуженно ли? тошнота ярости меркнет, пока Хенджин тяжело дышит сбоку, заставляя Феликса прикусить губы; Джисон смотрит, сводя брови к переносице, и в теплом взгляде лучшего друга бултыхается яркое непонимание, которое Феликс игнорирует. потому что ответить нечего; злость просто жжется. Хван смотрит — заботливо-ласковыми в читаемом опасении, и Ёнбок чувствует яркое желание бросить все и сразу, бегая между ним и Чанбином чехардой. почти откровением — на фоне только-только сковывающего желания рвать и рубить. но пока что — кровь все еще шипит; уксус на соду и соль на мясо. вдруг, помимо всего прочего, он еще и обожжет? Хан поджимает губы, но отдает вампирскую руку в феликсов захват, перехватывая Хвана за талию. — сколько вас еще осталось? — цедит Минхо в лицо вампира. — выкуси. Феликс бьет вампира коленом по спине; старший Ли вжимает острие в горло. — кровь у него сладкая, — ухмыляется вампир, демонстративно оголяя окровавленные клыки в открытом манифесте — терять ему нечего, — крепкий он у вас. жаль, обратить не успели. — ты сдохнешь у меня, как крыса, — Минхо хмурится, морща нос, и Джисон, направляясь к выходу, клянется — эти злые блики в потемневшей радужке передались Феликсу по наследству. упырь дышит шумно, загнанно — тяжело вздымает грудь и пытается вырвать руки из захвата, но лишь морщится от боли, когда Ёнбок перекручивает оба запястья. Хенджин оборачивается на выходе, поджимая губы, и пытается помочь Джисону, что тащит на плече бессознательного Чанбина; Хан дергает головой, отказываясь. — или это будете вы. нас еще четверо. — учитывая тех двух, что остались в мотеле? — Феликс наклоняется, и упырь скашивает на него взгляд, — видимо, учитывая. тогда соболезную. когда вампир шипит сквозь клыки, Минхо заносит мачете. голова с выпущенными клыками укатывается Ёнбоку за спину. как и следующие две, которых поджидают они с Минхо следующие десять минут. когда Феликс спустя тридцать минут грубо пинает прикованного к трубе теми же наручниками, что были на Чанбине, вампира и хриплым голосом говорит «wakey-wakey, princess», упырь перед ним вновь морщится, открывая глаза с явно гудящей головой. Ёнбок искренне интересуется — как может болеть голова, если ты, по сути, мертв? — и невесело усмехается своим мыслям: вампиры — не ходячие мертвецы, как написано в преданиях; вампиры, по сути — другой вид. мутация в эволюции, если угодно. но, как любят в тиктоке — сердце может разбиться, если оно не бьется? Феликс, обрабатывавший раны на шее Чанбина, так и не пришедшего до конца в себя, проверяющий вместе с Минхо джисонов бок, подносящий все же вырвавшему после очередного удара по так и не прошедшей голове Хенджину воды и перевязывающий хваново плечо всего десять минут назад, очень хочет это узнать. — с пробуждением, — Ёнбок присаживается на корточки перед вампиром, и наклоняет голову к плечу; в руке теплится рукоять мачете, — как тебе мое смазливое личико первым, что ты видишь? — иди нахуй, — вампир морщится, прикрывая веки, и касается затылком стены. — как грубо. впрочем, неважно: я не обидчивый. ты лучше глянь.. — толкаясь языком в щеку, Феликс наклоняется корпусом в бок, открывая собеседнику обзор, — ..сюда. за его спиной — десять разбросанных тел отдельно от голов. и когда глаза, только что закрытые, расширяются, Феликс не чувствует ничего. — как я и обещал. наручники звенят, когда упырь дергает руками, пытаясь вырваться, и вскидывает ногу, чтобы ударить — Ёнбока чужой обессиленный замах даже отчасти забавляет. он уворачивается, едва ли меняя положение своего тела. вампир перед ним видит это — видит и принимает вещи такими, какие они есть, обречено осев на полу. может, блеск чужих глаз Феликсу мерещится. может, сердце разбилось. но не стоило покушаться на его семью. и вдруг это потушит пожары. — гори в аду, — сглатывает упырь, и Ёнбок тихо хмыкает. — там и встретимся, — проговаривает на выдохе; поднимаясь на ноги, Феликс крутит в руке мачете, поднося ее к чужой шее, чтобы примерить замах, — ты ведь запомнил мое личико в мельчайших деталях, не так ли? вампир шипит — Ёнбоку не интересно. существо перед ним не более, чем откатившаяся к остальным голова. и Феликс не чувствует ничего, кроме шипения внутри поверх лимонной кислоты. и когда Ёнбок видит обращенные на него взгляды с сидений машины, на которой они едут домой, уксус выдыхается полностью, оставляя лишь кисло-соленое. Минхо, смотрящий не Феликса, не чувствует ничего, кроме чужой горечи. панический страх всегда горчит.

;;

тишина давила, как мокрое одеяло — Джисон знал это ощущение, как никто другой. в их семье «если ты сейчас не встанешь, я принесу ведро» было далеко не просто угрозой. он всегда просыпался рывком — от леденящего холода, вылитого на него под шумный гогот семи парней, кого он считал братьями, и поднять это одеяло было тяжело без ударившего в голову адреналина. сейчас смеха не было, а адреналин остался в разрушенном вампирском логове, и тишина казалась Хану неподъемной. усталость ударила по коленям как обычно резко — стоило лишь сесть в машину и откинуться на спинку сидения, после того как пришедший в себя Чанбин пару раз кивнул на их вопросы и тут же вырубился снова, а плечо Хенджина, после обработки и перевязки, начало выглядеть хотя бы сносно. это успокаивало — ничего, дай бог, смертельного, нужен только отдых. но физические раны были самой грозной и самой легкой деталью всего окружающего одновременно. Джисон в глаза Минхо не смотрел — не хотел порезаться; благо, не приходилось, пока старший со сжатыми челюстями вел машину, не реагируя ни на что, кроме звонка взволнованного Бан Чана. оставшийся с младшими дома и от них же все и узнавший, он не находил себе места и собирался рвануть к ним — в гребанный Чонып — в ту же секунду, если бы Минхо не успокоил и не убедил в том, что они со всем разобрались. — Чан-и, — перебил его Минхо еще в самом разгаре тревожного монолога под шуршания суматошных сборов, не отрывая взгляда от дороги впереди, — я уже здесь. Чан помолчал с мгновение, прекратив любую возню, и ответил «хорошо». отношения этих всегда были тем, что кажется совершенно элементарным — до тех пор, пока не открываешь рот, чтобы попытаться обличить это понимание в слова. какими бы грозными они не казались, Джисон никого из них не боялся никогда — даже в детстве, когда пугающий лидер и серый кардинал за его спиной внушали трепет каждому человеку, что находился с ними в одной комнате; потому что просто был Джисоном. его тормоза сломались в тот момент, как он вылез из материнской утробы, а инстинкт самосохранения проявился у него — спасибо и на том — только в недалекие восемнадцать. но сейчас лезть на рожон он элементарно не хотел; не из страха. из рациональности. кто-то же должен был. пока Минхо освещал молниями сдержанной злости и волнения каждый мелькавший мимо дорожный знак, Хенджин на заднем, придерживая пострадавшую руку, хватался за пакет на своих коленях каждые две минуты, стоило им проехаться по кочке, а Чанбин спал в отключке, облокотившись на сидевшего посередине Феликса. который за все время от своих рук не поднял взгляда ни разу. между этими двумя слова никогда не были нужны. как-то так сложилось: отбивать чужую ладонь в звучном хлопке даже не глядя, когда мысль сразу обоим наворачивается особенно удачная, и тут же находить необходимую строчку без лишних указаний в пододвинутой ближе книге с нужным преданием; в заученном лукавом прищуре глаз находить непрозвучавшую шутку и отдергивать друг друга от неудачных выкрутасов. как-то так просто сложилось: Ёнбок чувствовал слишком много, мечтая, чтобы никто этого не понял, а Джисон, как назло, понимал все до последней запятой. и молчал, думая, что это — лучшее, что он может. видимо, ошибся. но как так получилось, что слова им все же понадобились? — напиши Сынмину, — тихо заговорил Минхо, и даже этот тон заставил Джисона дернуться, выныривая из собственных мыслей, — пусть согреют суп и подготовят постели. мы будем через тридцать минут. хён быстро поворачивает голову, ловя взгляд кивающего донсена, и Джисон усмехается, чувствуя руку на своем колене. опрометчиво думать, что Минхо может не замечать хоть что-то. так было всегда — и Ли хотел, чтобы так было; чтобы ни одной чужой эмоции не пробежало мимо него, если та может отражать то деструктивное, что эти парни могут позволить в отношении самих себя — без его-то ведома. ни за что. Минхо помнит, каково ему было потерять все на свете в одну минуту, в следующий раз открыв глаза в больничной палате. он знает, каково это — бояться потери панически, хватаясь за каждую соломинку, чтобы ее — разрывающую на части — больше не допустить. поэтому понимает. явная позиция лидерства никогда не была нужна: дело не в признании или титуле, пока он успевает в нужные моменты подставить руки, чтобы поймать, или заметить тот момент, когда на плече не хватает его руки, чтобы убедиться — в чем бы то ни было. ему было достаточно места связующего звена — за спиной Чана и перед лицами младших, — потому что с этой позиции наблюдать за каждым — проще всего. Минхо как никто прочувствовал, что такое одиночество, и до определенного времени выбирал его самостоятельно, чтобы больше не обжигаться о костер скорби. сам же он выбрал свою аскезу от общества нарушить, когда в его жизни появился Бан Кристофер Чан — первым. открытые на телефоне карты молча пишут об оставшихся полутора часах дороги, идущих вразрез с озвученными им временем, но Ли не собирается соблюдать ограничения скорости. как, впрочем, никакие вовсе. отключенный звук навигатора не мешает думать — прокручивать, переворачивать, анализировать; Минхо научился этому давным-давно, живя еще по ту сторону изгороди, где все просто-рациональное и подчиняется законам физики, а не чему-то, что живет в темноте, разрушаясь и разрушая. и сейчас он разбирает интересующее его выражение лица до деталей. брошенный лишь единожды взгляд в зеркало поймал двух покалеченных младших, остановившись на поникшем Феликсе, и вернулся на дорогу, больше не отрываясь, пока горечь на языке саднила рецепторы. это как если съесть мешок карамельных конфет — без вкуса какого-либо сахара. но врать себе — не в его стиле, и удивление чужой трансформацией Минхо скрывать от себя не собирался. попытка убедить себя в полной обоснованности распалась кучкой обезглавленных тел несколькими десятками минут позже. непривычный образ вызывал диссонанс, пока не напомнил собственное отражение — до тех пор, пока не выкрутил его в максимум. но прошедший шок впоследствии оставил после себя лишь осознание. Ли Ёнбок больше не тот дрожащий мальчик, которого они с Чаном вытащили из-под стола и кому он исправно таскал по ночам воду, чтобы успокоить, цепляясь за дрожащую лодыжку. «к кошмарам привыкаешь», и то правда — старший Ли видел это на Чане и прочувствовал на себе. но у Феликса обидчики, оказалось, — стойкие, когда их разбежались сразу, стоило им дать в нос. раньше Минхо думал, что Ёнбок просто весь из себя нежный и любящий, лелеющий каждого, кто ему на пути встретится, даже когда они того не заслужили. раньше маленький Феликс таскал воробьев со сломанными крыльями именно к нему, со слезами на глазах умоляя помочь, будто Минхо мог бы сказать «нет», и грустно уходил с кухни, стоило ответить ему, что помощь сегодня в приготовлении обеда не нужна. раньше Феликс тянул к Минхо руки, смотря своим щенячье-милыми, и старший не мог ему отказать совершенно ни в чем. раньше Минхо думал, что для хука по лицу Феликс слишком мягкий. сейчас Минхо во всем этом лишь убедился — потому что нет ничего, что порождает ненависть легче любви. просто Минхо, видимо, пропустил протянутые руки. может, не только он; а может, Феликс опустил их слишком быстро. это неважно, если итог все равно один. но ударить по рулю, разломав его в щепки, выйти из машины, закурить и продышаться — все равно хочется, даже если дело — не в явном лидерстве. а у него трое перебитых младших за спиной. — Джи, — бурчит Минхо, — дай воды. раньше Минхо думал, что даст обидчикам Феликса в нос вместо него. облажался, получается. Чан бы сказал, что это ничего; что они — решат и что этому научил его Минхо. может и так, потому что то, что Минхо умеет лучше всего — это идти наперекор. задирам в детском доме, чужому о себе мнению, разрушающей злости и тем, кто, сидя в темноте, думает, что он главный. черта с два. в том цель существования — сгнить или бороться. простая истина, что он пытался вдолбить в голову еще Чану бесчестных четырнадцать лет назад. Минхо знает лучше всего лишь одно: если кто-то из парней упадет, он не будет думать ни секунды перед тем, как прыгнуть следом. — Хенджин, — проговорил Ли, отдавая открытую бутылку воды Джисону и не отрывая взгляда от дороги; все еще, — держишься? уперев взгляд в подголовник водительского сидения, ровно за которым и сидел, Хенджин не сдержал скользнувшего вверх в ироничной усмешке уголка губ. настолько вскользь? — нормально, хён, — повел Хван плечом, чуть сморщивший — двигается — уже хорошо, — и косится на Феликса, что, кажется, собирается оставить свои пальцы без кожи, — я нормально. в отличии. Хенджин больше не притворяется, что голова не вертится, словно он на американской горке, а руку не жжёт от боли так, словно скоро оторвет — кажется, ножевым задели нерв. и все равно это — даже вместе — не было хуже, чем наблюдать за тем, как Чанбин не может держать глаза открытыми дольше минуты, а Феликс, с залегшими под веками тенями — уже не от усталости, — дергает заусенцы у каждого пальца по очереди и не поднимает глаз. они все — грязные и потные; кровь и пыль на одежде, испачканные от падений чумазые лица, а кожа тут и там синяя от пропущенных ударов. у Феликса на кистях капли темной крови, которую он видит, но не стирает. Хенджин думает о том, как хочет Енбока коснуться; хотя бы мизинцем, чтобы хоть часть его переживаний забрать, если не может уничтожить. но помнит, как отшатнулся от него Феликс, стоило лишь попытаться, когда они только сели в машину. это не обижало, даже если в привычном характере — могло; на Феликса у него обижаться не получалось никогда. прыгающие перед глазами картинки стоящей в горле тошноте не помогали никак, и выстроить собственные мысли в складное утверждение, связав концы — не получалось без усиливающегося головокружения. потому в мыслях мелькал только огонь — по карей радужке; ухмылка на губах и ярость в движениях на фоне знакомого, привычного солнечного тепла и безграничной доброты. только картинки. размытыми фотографиями, которые никто не делал — галлюцинациями в делирии. отказом от прикосновения. потому что Феликс на своих кистях видит темные капли крови, но не знает, имеет ли право стереть их. пока Хенджин косится на него так, словно он бы не заметил, Джисон то и дело оборачивается с переднего пассажирского, а Минхо роняет на него тот единственный взгляд через зеркало заднего вида, Феликс больше всего в их глазах боится увидеть то, о чем думает сам. «если бы не этот пацанчик на полу.» когда Ли от чужой руки дергается, то делает это намеренно — знает, что в этом касании Хенджин все, что разорвано внутри когтями его собственной натуры, залечил бы в ту же секунду; потому что просто умел, в какой-то необъяснимой суперспособности затягивая те раны, которые Ёнбок временами не мог даже распознать. но заслужил ли он это, если Хенджин придерживает этой самой рукой свое разрезанное плечо, потому что бросился его защищать? снова. если Чанбин рядом спит, мелко дергаясь на его плече от боли и истощения, а он ничего — ничего — сделать не может? Феликс знает, как злость жжет и колет, а страх — кусает; знает, что он с ебанных пятнадцати готов не был. готов ли он сейчас? или все три взгляда, от которых он прячется, кричат, что без него было бы проблем меньше? он не хочет знать. внутри все дрожит — от самого себя. или это не он вовсе? он не хочет знать. потому что все, что у него есть — стены приближающейся на виду «золотой середины». те, кто в этих стенах живет. и тысячи муравьев по позвоночнику.