семейное дело

«смятение и беспорядок», в переводе с латинского

;;

— призрак? — по данным Суена, да, вонгви, возможно. когда Феликс отрывается от ноутбука, Хенджин, сидящий напротив, поворачивает в его сторону собственный, позволяя прочитать открытые на экране скудные статьи маленькой местной газетки, до которой никому нет и дела, и несколько постов от городских групп о произошедших ранее случаях их нынешнего кейса. — ежегодно? — с 2014. Ёнбок тихо усмехается. — и Суен отправил нас только сейчас? Хван пожимает плечом, но ухмылку в уголках губ спрятать не может: двадцатилетние парни сидят за столом небольшого номера в хостеле, разбирая отданное их наставником дело скрупулезно — до мельчайших деталей. небольшой письменный стол у окна завален распечатанными делами местной районной полиции, архив которой взломал Сынмин, а на личных ноутбуках тысяча и одна открытая вкладка статей и преданий. — Бан Чан с Минхо слишком хороши для простых мстительных духов, не думаешь? годы шли медленно, но парни их почти не заметили: воды с тех пор, как маленький, одиннадцатилетний Ёнбок переступил порог того самого дома, утекло немерено — за ежедневными тренировками и попытками вырасти лучшим человеком, чем являлся до. краски жизни от яркого желтого ушли в зловеще грязные оттенки коричневого и серого за суетой занятий той среды, в которой удостоилось вырасти, изредка окрашиваясь сугубо личным колоритом названных семи братьев. в понимании Феликса, у каждого из парней был свой цвет — их собственноручно созданную радугу наблюдать было нетрудно. расти в вечном знании того, что тебя ждет — довольно просто, хоть у Суена и было железобетонное правило: личные охоты без наблюдения никому из подопечных до наступления совершеннолетия или одобрения самого Су не светят даже тусклой лампочкой общественного туалета на заправке, потому что «я приютил вас не для того, чтобы отправить на верную смерть». вот и пришлось ограничиваться изучением литературы да редкими вылазками со старшими, что позволяли лишь рыться в материалах и наблюдать за пределами горячей точки разразившейся охоты, а если повезет — то в ней поучаствовать в желательном отдалении от эпицентра событий: так, чтобы если прилетело, то несмертельно, еще лучше — вообще не сильно. не сказать, чтобы такое раздражало — скорее неприятно саднило, потому что конечности так и чесались наконец прибрать к рукам собственную ачивку: не в лиге легенд, а в жизни. хотя у Феликса даже в лиге легенд до сих пор серебро. законы их личных каменных джунглей не были придуманы просто так: понимал это каждый, и пришлось смириться, набираясь опыта так, как позволяла ситуация. да и жаловаться, если честно, было не на что: никто из них работой в сущности обделен не был. каждый раскапывал могилы, каждый видел настоящего оборотня, каждый знал, как умирает вампир и чем деактивировать ведьминские проклятия. но мальчишеский энтузиазм, на самом деле, — эгоистичное желание доказать, что ты справишься и без взрослых. ранжирование навыков все равно оставалось за Суеном, что доверял лишь мнению Чана, то кивающего, то качающего головой на некоторые из выводов — так Хан с Ёнбоком сидели на скамейке запасных достаточно долго, после чего Феликс и вовсе остался там один, стоило Джисону перейти черту девятнадцати с хвостиком, пока Чанбин вваливался в заброшенные домишки с ноги, а Минхо оставил на своем счету парочку (десятков) перевертышей. и вот это уже бесило, потому что — какого черта? Хенджин пошел на первую самостоятельную охоту уже через два месяца после своих девятнадцати, а был старше на каких-то жалких полгода. это возмущало — Ёнбок не мог скрывать собственной обиды, фырчал недовольным щенком, но вызывал только смешки, и этим был, если честно, даже отчасти доволен: ничьей вины, кроме его, в том, что он не готов, нет. неужели звание самого спокойного в их доме не добавило ни единого выигрышного балла? а Ёнбок, как ни странно, в самом деле был самым покладистым. о многом, кроме степени сумасшествия их команды, раз Феликс был на почетном первом месте по тихушности, Суену это не говорило. Ёнбок это понимал — и все равно недовольно бурчал, в очередной раз оставаясь неудел. часики до совершеннолетия тикали, и скоро его никто бы не смог удержать. теоретически. но, как и в свои одиннадцать, Феликс мальчиком глупым не был; а у любого решения были причины. прошел год с наступления феликсова девятнадцатилетия — самого распространенного возраста пропуска «во взрослую жизнь» в их семейке — Чан все еще отрицательно мотал головой, а Феликс, перекатывая на языке карамель со вкусом вины, кидал то жалостливые, то раздраженные взгляды, но с авторитетом лидера спорить не пытался — до прошлой недели. — what the hell, Чан-хён? — на очередное качание головы справа налево. возможно, взбунтоваться стоило раньше, даже если у каждого решения — есть причины. потому что сейчас он сидит в мотеле на окраине какого-то мелкого городка, разбирая с Хенджином старые ведомости о смертях молодых девушек, пока Джисон бегает за обедом. на самом деле, многого бунт не принес: Хван, сидящий напротив, считался куда более опытным, как и Джисон, строчащий им вопросы про курочку и рамен, поэтому личной целиком эту охоту назвать было нельзя, но так было даже проще. проще, потому что это были не вечно опекающий Бан Чан и, господи упаси, Минхо. проще, потому что Хенджин старшим как таковым в глазах самого Феликса не был. Джин-и был многим: лучшим другом, мягкой улыбкой, заботливым голосом, примером для подражания и спасательным берегом; чем-то бóльшим — был, но старшим, чье слово идет впереди твоего беспрекословно — не был. Хван просто не такой: Хенджин всегда слушал внимательно, а слышал и того более цепко, внося в план поправки или же с мягким озарением на лице допуская коррективы в выстроенный сюжет импровизированного сценария; обязательно замечал любую, даже малейшую изменившуюся эмоцию на веснушчатом лице — еще с тех пор, как ловил в саду за попытками не разбудить кого-то в собственном крике ужаса или убаюкивал перед сном после очередного пробуждения, что мучили до сих пор. «к кошмарам привыкаешь» сказал когда-то Минхо, и маленькому Феликсу, еженощно просыпавшемуся в новом, ранее неизведанном ужасе и холодном поту по линии позвоночника это казалось невозможным; двадцатилетний Ёнбок просыпался реже, раз в пару дней, все с тем же ужасом, но уже молча — сжимал губы в тонкую полоску и часто дышал. привык; к кошмарам и к тому, что в конечном итоге Минхо действительно зачастую прав. но Хенджин все равно просыпался, между шорохами покрывал перехватывая ладонь младшего. иногда Феликсу казалось, что подобное происходило уже на автомате, но теория разбивалась вдребезги о моменты, когда в более резком дыхании или тихих стонах ужаса Хван укрывал теплом и прятал в объятиях с ласковым «все хорошо, Ёнбок-и. ты же веришь мне?» за прошедшие годы и утекшую воду, Феликс понял, что да; еще как верит — и даже больше. — нам бы поспрашивать жильцов.. — женского общежития? — не сдерживает смешка Феликс, поднимая взгляд от бумаг на Хёнджина, — ты бы пустил не пойми какого парня в дом, Джин-и, расспрашивать о своей умершей подружке? о комендантах я даже заикаться не буду. — «не пойми какого»? ранишь в самое сердце, Ёнбок-и! — притворно вскидывает руку Хван, укладывая ладонь себе на грудь. свободная кисть теребит чуть отросшие на висках черные пряди, что красили в более темный ржущие Минхо и Джисон, а пухлые губы расползаются в ухмылке, — мы оба прекрасно знаем, что с этим проблем не будет. Феликс тихо фыркает; знает — и еще как. в школе заметил, усвоил, принял — хватило. пусть и до сих пор корил себя за жгучие уколы где-то под ребрами за одно лишь наблюдение Хёнджина в обществе тех, кто виды имел на него далеко не дружеские. Ёнбок знал, как это работало. безразличный, чуть холодный образ до и диаметрально противоположная теплая улыбка после — очень часто именно таким способом добывалась та информация, которую нельзя было найти на взломанном сайте. откровенный флирт был даже не нужен — Феликса совершенно не удивляло то, что порой люди, независимо от возраста, были готовы рассказать Хвану все и присыпать еще сверху личными догадками да цветом своего белья, если Хенджин попросит. для опытных охотников вроде Суена проблемы в добыче информации не было: мужчина светил поддельным значком высших федеральных служб, чуть припугивал в редких случаях “статьей за сокрытие необходимой следствию информации” и получал все, что ему было нужно; “соплякам” же, как выражался сам наставник, придумывать приходилось что-то более извращенное. они и придумали; пользовались с нечастыми зазрениями совести во имя общего блага и, в общем и целом, делали то, что могли — все из них так или иначе пускали в ход обаяние того или иного рода, когда видели, что оно может сработать. просто вероятность того, что нечто подобное сработает у Хенджина, была выше — чистая математика, сказал бы Сынмин; издевательство, думал Феликс. однако думам его грошь цена, и понимал он это так четко, что никогда даже и не смел заикнуться о чем-то подобном. схема прошла огонь, воду, медные трубы и бесчисленные дела с тех пор, как Хвану стукнуло семнадцать, он вытянулся в росте, возмужал в плечах, а мальчишечьи щечки заменились острыми скулами и четкой линией подбородка. проблема была лишь во врожденной застенчивости — изначально это даже очаровывало: красивый мальчик, стесняющийся подступиться; позже — Феликс не знал, каким именно образом, скорее всего, в силу привычки — робость ушла на второй план, оставленная в качестве запасного варианта на случай необходимости: даже это Хван превратил в сильную сторону. будучи и без того красивым, в семнадцать Хенджин превратился буквально во влажную мечту и с новой схемой (точнее, возмужавшей старой в случае Хвана) на охоту их стали брать с большей благосклонностью, но все еще держали поодаль; точнее старались, как могли. вы вообще этих восьмерых видели? вечная слава Суену, да упокой господь его терпение, что скончалось еще на Чанбине. без смазки в любую дырку, сказал бы Хенджин. Феликс, пусть и признавая четкость сего высказывания, предпочитал обходиться менее вульгарными поговорками (позер): в каждой бочке затычка было отдаленно похоже. к тому времени, насмотревшись на крутых старших, только так решающих непосильные задачи их рода деятельности, внести свою лепту хотелось страшно: сначала Феликс радовался ребячески, что у Хенджина получилось, улыбался гордо, а потом пришлось удивленно хлопать глазами, когда девушки подходили с просьбами познакомить их с Хваном. Феликс был охотником, а не свахой; именно так он оправдывал в голове собственные отказы. как-то так со временем схема “обольстителя”, как кличил ее Ёнбок в своих мыслях, нравиться ему перестала. — и сколько девушек ты планируешь очаровать для того, чтобы выведать какую-то жалкую толику информации? — я? — Хенджин ведет бровью, — мы, во-первых. во-вторых, всего двоих. судя по нарытой Сынмо инфе, компания покойной Ен Мин состояла как раз из двоих помимо нее, Хан Рин и… — Хенджин хмурит брови, соскользнув глазами на экран ноутбука, ища там забытое имя, — Су Чжин. я планировал с ними просто поболтать, Феликс. — Хану не понравится. разумеется, не понравится — не потому, что его пугают девушки, а потому, что его пугают скопления более десяти людей на квадратный метр, подобно женскому студенческому общежитию, в принципе. раньше перед тем, как зайти в собственную школу, к которой, казалось, в пору давно привыкнуть, Хану нужно было глубоко вдохнуть, выдохнуть, прикрыв глаза, и почувствовать хлопком по спине семь пар чужих рук, даже если перессорился с шестью из их обладателей накануне. с возрастом стало проще, и все равно Ёнбок часто замечал, как сжимаются в кулаки руки лучшего друга — чтобы не было видно, как пальцы дрожат. пагубная привычка, от которой в нелюдимой так или иначе работе лишь недостатки и ни единого благоприятного плюса для того, чтобы от нее избавиться: Джисон в курсе. Феликс тоже. как и в курсе того, что отмазка неудачная. Хенджин, кажется, понял и это — выгнул бровь вновь, молча откинувшись на спинку стула, что неприятно скрипнул ножками по дешевому деревянному полу номера за гроши, да сложил на груди руки, изучающим взглядом бегая по другу напротив; с лица — ниже, с груди — на лицо. секунда, вторая — Феликс глаза поднимает в ответ, цепляя взглядом чужой в попытке остановить его на чем-то более-менее ощутимом; потому что изучение такого рода чего-то, что ты знаешь вдоль и поперек, для Ёнбока значит иное. сам ловил себя на этом. — привередничать — не наша привилегия. и, если что, мы справимся и вдвоем, — Хенджин пожимает плечом, взгляда не отводя, послушно закрепившись и укоренившись в теплых карих, — откуда столько неуверенности в самом себе, Felix? австралийско-корейско-шуточный акцент. и чертова ухмылка. она тоже для Ёнбока значит иное. Феликс выдыхает устало, локтями упираясь в стол и потирая руками лицо — в ладони же и бурчит. — никакой неуверенности, я просто хочу сделать все правильно, а не разбираться еще и с хвостиком твоих воздыхательниц после. Феликс задушено проговаривает. Хенджин смеется, откидывая назад голову. — умоляю, Ёнбок-и, — Хван головой качает, все так же смеясь, и Феликс не может отвести от него взгляда через щелку меж пальцев, — не скажем же мы, что пришли из NIS, три пацана, что только школу закончили. притворимся новенькими студентами, разберемся, уедем — и никакого хвостика. к тому же, — отсмеявшись и голову наклонив к плечу, Хенджин смотрит прямо — туда же, через щелку меж пальцев, — вдруг это будет твой хвостик. Феликс ловит пробежавшие от этого взгляда по позвоночнику мурашки и метафорически сжимает их в ладони, даже не зная, что сделать желаннее — раздавить их, как букашек, или вернуть на место, позволив себе на секунду растаять и потеряться в этом мгновении. впрочем, рук от лица убирать совершенно нерационально — Ёнбок решил это точно. но дверь распахивается, не оставляя выбора, и Феликс оборачивается на смеющийся голос. — девочки, папочка принес поесть! — с широкой улыбкой, обнажившей ряд верхних зубов, Джисон закрывает дверь, оставляя ароматные пакеты с едой на вынос на журнальном столике подле небольшого телевизора, и почти слепит Феликса своей радостью, — жду поцелуев в благодарность. — я только что решил начать голодать, — дает знать Хенджин, не сдержав смешка, и утыкается взглядом в экран ноутбука вновь. Ёнбок смеется, головой качая, и закрывает крышку собственного девайса, вставая со стула. — нам больше, — хмыкает Хан, подмигнув Феликсу, и, расположив локоть на плече Ли, тянет уж больно слащаво, а что важнее — довольно громко, — в местной кафешке таки-ие ребрышки жарят. Ёнбок смеется громче, когда Хенджин поворачивает на них свой голодный взгляд. ребрышки и впрямь что надо — это Феликс заключает, довольно восхищаясь радостным «ва» после каждого укуса, пока трое парней кое-как пытаются превратить небольшую табуретку между двумя односпальными кроватями в импровизированный обеденный стол силой мысли и скудными познаниями фен-шуя. а Ёнбок знал, что нужно брать два номера рядом, и не забыл об этом упомянуть вслух — так бы и стол свободный был, и ему бы было спокойнее; так Джисон с Хёнджином выспались бы. однако Хван еще на стойке регистрации по-ребячески заканючил под стать Джисону, что цеплялся за плечо младшего, подхватывая драматичный, наигранно жалобный тон: «так неинтересно!» два сапога пара. с некоторых пор, как ребяческая вражда, подпитываемая конкуренцией, канула в лету. Феликс был более чем уверен, что не в интересе дело: теплая улыбка в уголках рта была тому доказательством, но его Ёнбок очень быстро спрятал за поджатыми губами, споря с друзьями еще какое-то время, пока девушка-администратор за стойкой смотрела на них странно, выжимая из себя вежливую, рабочую улыбку. мда. дети. — не понимаю, что тебя не устраивает, Ликс, — бурчит с набитыми щеками Джисон, собирающийся впихнуть невпихуемое и с каждой секундой все больше напоминающий белку, — в тесноте да не в обиде. — с милым рай в шалаше, — кивает Хенджин. Хан показывает на Хвана пальцем и качает им же почти нравоучительно, мол абсолютно одобряет приведенную аллегорию, отбивая протянутую Хенджином ладонь после. — jess, — прикрывает взгляд Феликс, — ешьте лучше. Джисон, что ты думаешь насчет плана притвориться студентами? — схема рабочая, — кивает Хан, упираясь локтями в колени, пока тянется за жаренной куриной ножкой, — проверено. Ёнбок мимолетно хмурится, пряча поджатые губы за глотком колы; точно — он один не в курсе эффективности предложенного Хенджином сценария: его же не было рядом, когда эти двое вместе с Чанбином и Минхо охотились на оборотня в студгородке. — и как нам попасть в эту шарагу? кампусные карты, студенческие пропуски, все дела. или серьезно будем зачисляться? — напишем мелким и дело в шляпе, — пожимает плечом Хван, выбрасывая куриные кости в пакет под табуреткой. когда через несколько минут — спустя доеденные крылья и ребрышки, стоит лишь довариться рамену, — пиликает включенный ноутбук Хенджина, парень оборачивается удивленно, вытирая салфеткой пальцы, и подходит к письменному столику у окна. — охренеть, — шепчет Хван, и Феликс хмурится заинтересованно, подходя ближе. опирается одной рукой на спинку стула, второй — о край стола, и удивленно поднимает брови, протянув восхищенное «wow», потому что на экране красуется скрин университетского реестра с их именами в графе обучающихся. Джисон решает не отставать. — он гений. ноутбук пиликает пришедшим уведомлением, и три пары глаз опускаются в угол экрана.             seungmo:             знаю, что я гений. — как он это сделал? — шепчет Хан. мягкий звук очередного уведомления разбивает повисшую на мгновение тишину.             seungmo:             взломать трухлявый сайт какого-то университета в захолустье? пф — он прослушивает нас, да? — хмыкает Феликс самым неудивленным образом, все также пялясь в угол ноутбука. всплывший на середине экрана видео-звонок от Чонина Хенджин принимает тихим щелчком тачпада и сухим смешком. — не он, а я, — макнэ по ту сторону улыбается хитро, по-лисьи, и поворачивает камеру так, чтобы на экране в мотеле появился профиль Сынмина, смотрящего в свой ноутбук и салютующего им двумя пальцами от виска, — если вас это успокоит, я теперь делаю так со всеми. даже с Суеном, — стоит камере вернуться на Чонина, так довольная усмешка озаряет диалоговое окно собой, но вдруг сменяется заговорщицкой миной, а в темных лукавых глазках-бусинках Феликс отчетливо читает угрозу, что вызвана страхом, — ни слова Минхо-хёну. — окей, — Феликс, все же, закатывает глаза; как же ему хотелось этого весь день, — только один вопрос: какого черта, Йени? ты хотя бы выключаешь эту свою крутую прослушивающую пукалку или слышишь абсолютно все? — есть что скрывать? — смешливо вставляет свои пять копеек Сынмин, наконец повернувшись своей щенячьей мордочкой в камеру. — или это вы без нас и секунды прожить не можете? — парирует Джисон. Хенджин заводит руку за спину над плечом, одобрив, и Хан вновь отбивает ему пять. — так проще. вы пока доедите, додумаете, доспорите и допишите — вечность пройдет. а мы, вообще-то, спать хотим! — Ян скрещивает руки на груди, вскинув бровь, — если вы думаете, что взламывать все, что вам вздумается, так уж легко, то вы ошибаетесь. — за себя говори, мелкий, — Сынмин ухмыляется, но тут же кривит губы в недовольстве, когда младший бьет его по плечу. прилетало от Чонина всегда неприятно. восхищение навыками двух младших отдавалось у Феликса в груди чем-то по-братски теплым: в собственной памяти тут же всплывал образ двух потеряшек, ощетинившегося Кима и недоверявшего никому и ничему Яна, и вставал бок о бок с картиной, разворачивающейся у Ёнбока прямо на глазах — в окошке видео-чата, где Сынмин так настойчиво пытается утянуть Чонина в объятия, неприкрыто обещающие за собой пытку щекоткой. между эпизодами в голове Феликса красной нитью протекают прошедшие года, и отчего-то Ли зависает, неспособный отвести от экрана взгляда с теплой искрой. младшие на втором или третьем — уже не упомнить — году совместного проживания конкретно удивили всех своих старших странной выходкой: за обеденным столом сообщили, что записались на программирование. Минхо с Бан Чаном, ходившие на бокс, Джисон и Чанбин, нашедшие свое место в тренировочном зале, Феликс вместе со своим тхэквондо и Хенджин, ежедневно оттачивающий стрельбу — все вместе они в изумлении подняли брови, хоть и не собирались никак новообретенной страсти младших препятствовать. не понимали, откуда такой выбор, когда очевидный упор на физическую подготовку куда более ценен, пока Суен одобрительно не хмыкнул в растянушейся улыбке — тогда шесть удивленных пар глаз впились уже в него. — чья идея? — моя, — пожал плечом Чонин, разрезая кусок свинины на своей тарелке. наставник допил ежедневную бутылку пива в тот день, вставая изо стола, и, подойдя к макнэ ближе, похлопал его по плечу. — молодец, парень. смотришь куда шире. старшие тогда все равно не поняли; Сынмин, не скрывая гордости, улыбался. Чонин кивнул, подняв на наставника взгляд. спустя пару лет, когда Ким с Яном впервые взломали базу данных необходимого Бан Чану морга, в который его не пускали и за версту, не поверив в легенду о стажере, непонимающих наконец осенило – и Феликс в очередной раз чувствовал даже слишком сильную гордость. ту же, что и сейчас, хотя эти прохвосты буквально прослушивали их ноутбуки. но нужно же было отдать должное их умениям. приструнить их Бан Чан успеет всегда — если первым не будет Минхо. щепоткой дегтя и мимолетным недовольством — защемившее где-то в животе чувство, оседающее на языке химозной горечью; хотелось плеваться желчью жалости и раздражения к веснушчатому парню в отражении на блике экрана. по меркам корейского менталитета вкупе с так и оставшейся мальчишеской гордыней нужно быть примером, хочется защищать, но все, что он делал пресловутый год, — а то и больше, — это просиживал штаны за тренировками, ставшими второй кожей, и копившимся в теле жгучим энтузиазмом, пока младшие — его младшие! — нашли способ быть полезными, даже не покидая стен дома. они были частью охоты, а Ёнбок готовил сладкое на десерт и снимал с себя семь потов в подвале бесполезным пятном и лишним восьмым цветом. — я, конечно, не хочу прерывать ваши брачные игры, — напоминает о своем присутствии Хван, когда драка по ту сторону экрана с каждой секундой кажется все менее шуточной, — но будь добр, Йени, прекрати подслушивать старших. мы будем звонить вам сами, okay? и его серьезный тон не может не вызвать у Феликса улыбки, скрашивая горечь на языке искрой озорства. все того же — детского. — “okay?” — передразнивает Ёнбок на австралийский манер, обернувшись и улыбаясь широко Хенджину, да мнет мимолетным массажем плечо Хвана, пока тот позволяет себе отпустить смешок. — oh! you’re an english speaker, bro, — Хан смеется, тыча Хенджина в бок, и у четырех парней уходит еще около минуты на то, чтобы дразниться, пока Хван с улыбкой закатывает глаза. чувств у Феликса много – всегда было, и тошнотворная химоза смешивается с терпким вкусом гордости вкупе с зефирной нежностью. сочетание животрепещущее и совершенно несовместимое, но Ёнбоку не привыкать: чувства, живущие в нем, редко подходят друг другу. но злость собственной бесполезности, все же, на фоне остальных чуть меркнет.

;;

— это все еще дерьмовая идея, — бурчит Феликс, поправляя на плече лямку блядского рюкзака; спасибо, не школьного портфеля, — никто из нас не знает, как быть студентами. — думаешь, студенты знают, как быть студентами? — посмеивается Джисон, ударяя ладонью Ёнбока по спине, — можешь отсидеться в номере, мы с Хенджином все сделаем. и смотрит так, сука, с вызовом, что у Феликса выбора не остается, кроме как локтем друга ударить по боку, улыбочку натянув на губы. — мечтай. — да куда мы без тебя, Ёнбок-и? — посмеивается Хенджин, руку закидывая на свободное плечо Ли. тремя охотящимися и двумя хакерами-самоучками было решено все же внедриться в студенческую жизнь (словно старших спрашивали, когда вписывали их имена в реестр обучавшихся) местного захолустного колледжа, где каждый год в общежитии женского сестринства, спрыгнув с крыши, умирает по девушке. по заключениям судмедэкспертов, что так любезно парням предоставил Чонин, каждая из девушек перед тем, как сброситься, увечит себя идентичной надписью, напоминающей письмена, но не значащие на привычном корейском хоть что-то. это привычная практика для работников полицейских служб — закрывать глаза на кричащую об очевидной связи этих смертей улику, если она противоречит так хорошо укладывающемуся в обстановку ситуации, простейшему объяснению: дурная молодеж свою жизнь вовсе не ценит. — может, это символы? — пробурчал Феликс, впервые увидев еле как добытые фотографии увечий. но ни в преданиях, ни в умерших языках не нашлось ничего подобного. было бы разумнее осмотреть труп лично, но обычные представления Суена то агентом спецслужб, то временным работником на них, на еще не лишившихся ребяческого румянца до конца не работали. даже на Бан Чана, уже почти переступившего порог двадцати четырех, велись редко, если он не подставлял к званию слово “стажер”, которое подставлять ой как не хотелось, ведь вместе с ним падал и драгоценный в подобной лжи авторитет — по-видимому, старым Чан казался лишь своим сокомандникам. приходилось обходиться тем, что могли нарыть младшие через сетевые базы, и дерьмовыми, по мнению Ёнбока, идеями подобно нынешней, чтобы выведать информацию вот так — в естественной среде ее существования. Суен частенько смеялся, что раньше было проще: сейчас парням приходилось взламывать реестры университетов, чтобы попасть внутрь, когда наставник «в его время» просто проходил мимо охраны, приговаривая, что лишь выглядит старо, а студенческий где-то потерял. вот и стояли сейчас трое, кланяясь в привычном приветствии, и Феликс уже цепко ловил улыбчивые взгляды на рядом стоящего Хенджина. мысли о том, что не время и не место, не помогали совсем; мысли о том, что нечто подобное испытывать к своему названному брату неправильно, выбивали из легких воздух уверенным ударом, оставляя за собой лишь осуждение в свою сторону. Феликс не был глупым; зато, по-видимому, был наивным — и в себе это признавал. обманывать самого себя было неплохим решением до последнего, и Ёнбок знал, что было бы проще, коль эта фальсификация собственных ощущений продолжилась и дальше, но, к его сожалению, впервые привычная внимательность сыграла с ним злую шутку. платой за несколько спокойных лет полного непонимания и принятия за должное стало абсолютное беспамятство: когда, в какой момент и что стало провоцирующим фактором того, что он так конкретно вляпался. видимо, так просто было всегда. просто однажды — в самый обыкновенный день — пазл сложился в цельную картинку. разливая за поздним ужином чай и поймав на себе очередную улыбку, Феликс понял, что от такого обычному человеку не хочется скакать до потолка. объятия с лучшим другом не должны заставлять тебя испытывать землетрясение внутри, а его смущенный рассказ о девушке с охоты, что оставила ему свой номер, должны наполнять лукавой гордостью вместе с желанием подразнить — никак не раздражать; никак не вынуждать выбрасывать салфетку из чужого кармана, уже планируя, как будет играть свою недальновидность перед Хенджином, приговаривая, что вообще случайно эту жилетку постирал и ему очень жаль. благо, не пришлось — Хван о чужом номере так и не вспомнил. но все это — меньшее из проблем, когда, если не перед собой, то перед всеми остальными все еще можно притвориться, что все совершенно нормально, и он не втрескался в друга, рядом с которым вырос, по уши самым отвратительным образом. — оппы! — звучит со стороны аудитории, которую они только покинули, милым, доброжелательным голосом, и заставляет обернуться. этот колледж был обычным настолько, что даже не верилось — и где вся эта атмосфера, как в фильмах? разве все эти люди не должны быть каким-то цельным организмом, сложенным из противоречий деструктивного биогеоценоза учебного заведения, и обсуждать сейчас намечающуюся — очередную — вечеринку? нет? треш. из самого необычного за прошедшие два часа — потерянных самым бесполезным образом в их жизни — была как раз подошедшая к ним в коридоре после первой пары — “пиздец, мы серьезно просиживаем штаны на лекциях?” — девушка, и, в самом деле, это стало удачей невиданного калибра. шансом узнать о умирающих девушках, о том, что же в них общего и где бы им найти подруг последней погибшей. аккуратно, разумеется. — оппы! — повторяет та самая улыбчивая, кланяясь и заправляя порядку волос за ухо. девушка вновь тянет уголки губ вверх, и Феликс возвращает ей поклон и улыбку, совершенно точно не косясь на Хвана: чтобы не видеть, как он щурит взгляд в ответной вежливой усмешке, — я Су Чжин, староста нашей группы. хотела познакомиться и убедиться, что у вас все хорошо. когда Ли успевает бросить короткий взгляд на обоих своих друзей, то видит в их взгляде лишь ему одному в этом небольшом кругу понятный блеск. видимо, новичкам и правда несказанно везет — надо же было наткнуться первым делом именно на ту, кого они и искали. Су Чжин улыбается им всем без остановки, переминаясь с ноги на ногу, и задерживает взгляд на Хенджине точно так же, как утром. Ёнбок думает, что Су Чжин, наверняка, очень приятная; лучше это не делает. — о, Чжин-а, все чудесно, спасибо за твое беспокойство, — улыбается Джисон, коротко поклонившись девушке, и косит взгляд на двоих рядом с собой, а Феликс уже знает, что это значит, — правда.. не могла бы ты рассказать нам про все? про преподавателей, однокурсников, колледж в целом? — мягко улыбается Хан, чуть наклоняясь в просящей позе. Феликс улыбается, думая, что выглядит друг довольно мило и является совершенно бессовестным. — разумеется! и тогда начинается. длительный обеденный перерыв позволяет понять, что староста их группы довольно болтлива в некой очаровательной манере: она рассказывает про профессоров, их слабые и сильные стороны, говорит, что все очень милые, изредка расспрашивает о них самих, на что получает завуалированные ответы и искусную, но менее витиеватую ложь, объясняет про студенческие клубы и неформальные встречи. смотрит на Феликса с ярчайшей улыбкой, словно вещая это все ему, видимо, по как-то причине решив, что он самый в учебе заинтересованный. в общем, говорит обо всем, что их совершенно не интересует, и когда к девушке подсаживается ее подруга, Ха Рин, и в чуть менее экспрессивной манере добавляет о научных кружках, Хенджин не выдерживает — Феликс видит, как слабо дергается уголок его губ, когда старший наклоняется к столу в студенческом кафетерии ближе, пряча нервозность за наигранной неловкостью. — мне неудобно спрашивать, — Хван склоняет взгляд на собственные пальцы, а Феликс думает, что живет бок о бок с теми еще актерами, — но, к моему стыду, мне очень любопытно. мы читали при переезде, что.. — Хенджин нарочито смотрит на друзей, и, кажется, только Ёнбок среди всех присутствующих замечает спрятанного за актерской игрой чертенка на теплой медовой радужке; но все равно слабо прикусывает щеку изнутри, кивая, — ..недавно в общежитии умерла студентка? неловко, думает Феликс, когда молчание меж новыми знакомыми повисает на долгие несколько десятков секунд. недавно присоединившаяся к ним девушка и без того выглядела бесконечно грустной — сейчас Ха Рин и вовсе опустила взгляд на собственные колени, ища там, видимо, хотя бы мизерный способ утешения, а Су Чжин сложила руки на груди, обняв себя и закрывшись, и непривычным для нее образом стихла. — кажется, канцелярия не так хорошо прибирается, как многие думали, — грустно усмехается Ха Рин, неприятно поджав губы. Хенджин молчит и не давит; Хан с Феликсом косятся на девушек, но не решают вмешаться. — это не самая приятная тема в нашем вузе, — пожимает плечом Чжин, — студенческий совет вместе с администрацией всячески стараются заминать эти случаи.. о, они в курсе; Сынмин очень ярко им об этом рассказал, пока пытался найти хоть что-то, матеря все на свете. Феликс почти усмехается, вспоминая разгневанного Кима — брови домиком и сжатые челюсти; аж затискал бы. но вместо вместо этого лишь молвит, слабо хмуря брови: — случаи? — угу, — кивают девушки, — уже шестеро. мы застали лишь двоих, правда. в прошлом году ходили слухи, что девушка покончила с собой из-за парня, и все поверили в это, на том и успокоившись, поэтому сейчас все начали обсуждать те же идеи, но Ен Мин, она, — староста замолкает, а потом безрадостно кривит губы в каком-то подобии прежней улыбки, — ни с кем не встречалась. всегда была зациклена на будущем, эдакая карьеристка, знаете. когда Ха Рин поджимает губы, Феликс хмурится вновь, чувствуя, как стремительно падает в божьем списке «хороших людей» вниз, когда нарочито удивленно говорит: — вы дружили? — кивок; Ёнбок шумно выдыхает, и впервые за весь день в стенах этого заведения говорит неполную, но правду, — мы.. искренне соболезнуем. простите нас, нам, наверное, не стоило.. — все в порядке, — Су Чжин прерывает его и сглатывает, откидывая с плеча прядь волос, — должно быть, лучше рассказать вам все самим, пока вы не нахватаетесь сторонних версий, где Мин-а выставляют какой-то дурой. она была.. — оглянувшись на подругу, староста группы мимолетно кладет ладонь на колено Ха Рин и неуверенно продолжает, — далеко не глупой, — потерев свое запястье, девушка медлит и, словно задумавшись, нужно ли, улыбается, — и всегда помогала нам, заботилась о младших. Феликс видит, как белеют сжатые губы Ха Рин, но молчит; видит, как девушка перед ним сглатывает и косится на подругу, а потом тихо вторит той. — она была прекрасной. местная красавица, умница, одна из лучших студенток потока. всегда очень дружелюбная, общительная, и улыбка у нее, знаете, — Рин-а ласково улыбается, упираясь взглядом в край стола, — такая яркая? солнечная. всегда сразу становилось тепло, стоило ей улыбнуться, — девушка нервно теребит край своей юбки, и Ёнбок замечает, как ей неловко и тяжело, но совсем не видит кивающего несколько раз Хенджина за собственным плечом; лишь чешет кончик носа кратным касанием костяшки, и отчаянно думает, как бы не показать, что прекрасно понимает. как понимает и то, что это все еще не совсем то. зато совершенно не понимает, кого из сидящих за столом во всем ею сказанном Ха Рин хочет убедить больше. — тогда почему она.. решила сделать это? девушки переглядываются, и Чжин рвано выдыхает. — мы не знаем. никто не знает. все было в порядке? мы даже подумать не могли, что такое случится. ни разу не замечали ни единого повода. уснули вместе, а утром.. Мин-а уже не было. молчание затягивается вновь, окружив их столик в студенческом кафетерии куполом душного дискомфорта: девушки уже не смотрят ни на них, ни друг на друга, и выглядят совершенно одинаково, но в корне по-разному разбитыми, пока почти идентично ковыряют края каждая своей одежды. допытывать их еще, прикрывшись лишь обывательским любопытством, кажется жестоким настолько, что у Феликса даже не поворачивается язык. Хенджин, ущипнувший его за бедро, кажется, думает о том же самом. но им нужна информация. и, видимо, духа хватает только у Джисона. — а вы живете вместе в общежитии, да? — делает парень вид, что хочет перевести тему, выкидывая вопросительно бровь; девушки поднимают головы, кивая, — а вам там не бывает холодно? серьезно. Феликсу хочется ударить себя по лицу — или ударить Джисона. примерно в равной степени. резкий холод до появления густого белого конденсата в выдыхаемом воздухе — один из самых специфичных признаков присутствия неупокоенной души рядом. ответ на этот вопрос в самом деле мог почти со стопроцентной вероятностью подтвердить предположение Суена о виде существа, на которое они охотятся. но настолько в лоб, Хан Джисон? сразу после всех этих душераздирающих рассказов? Хенджин смотрит на Джисона вместе с Феликсом — так, словно их друг полнейший идиот, — и, видимо, умудряется пнуть его где-то под столом, судя по тому, как Хан ойкает. на лицах их собеседниц написано полнейшее непонимание, и осудить их невозможно. именно поэтому Джисон начинает оправдываться: — просто я слышал, это частая проблема в студенческих общежитиях, а мы, ну, — чешет парень затылок, взлохмачивая вьющиеся пряди, — ждем заселения и все такое. простите, я ужасно умею переводить темы. ладно, думает Феликс, звучит сносно; пусть живет. Су Чжин, на мгновение растерявшись, часто моргает, и проговаривает лишь после: — эм, да, думаю? бывает, — оборачивается девушка на Ха Рин, и та кивает в подтверждение. — моментами особенно. аж до дрожи холодно становится, — тихо проговаривает она, пожимая плечом, — так что лучше иметь теплых вещей про запас. ее подруга кивает, поджав губы. — в день смерти Ен Мин было очень холодно, — Су Чжин ковыряет свой заусенец и кажется, что скоро доведет его до кровотечения. Ёнбок катает по языку кисло-соленый вкус — касается кончиками пальцев ее предплечья на мгновение и качает головой, после чего девушка одергивает себя и выпрямляется, прокашлявшись. хуже и быть не может, думает Феликс; заснуть уверенным в собственной жизни на тысячу процентов, а проснуться уже с вырванной из груди частью чего-то, что ты считал совершенно естественным. хуже и быть не может, говорит Феликс, когда они возвращаются в мотель: — провернуть всю эту идиотскую затею со вступлением и получить почти ничего насущного. — скажи спасибо, что нам сразу подвернулись ее подруги, а то искали бы подход еще лет пять, — бурчит Джисон, валясь на свою постель; потом косится на себя в малюсеньком зеркале их номера, на Хенджина, на Феликса, и думает, что может чуть меньше — годик, — но да, ситуация дерьмо. ничего конкретного — ни про эту смерть, ни про другие, ни про хоть какую-то историю об их первопричине. просто уснули, просто умерла, — Хан треплет свои волосы — со лба к затылку — и оставляет после руку под головой, добавив так воодушевляюще, насколько может; будто ситуация, ну, не прям полное дерьмо, — зато мы уверились, что это вонгви — судя по холоду. это, в самом деле, было масштабной проблемой: если они не поймут, чем эти гибели людей связаны и не найдут зацепку к их источнику, дело можно считать проваленным. а Ёнбоку, с кружащим голову до тошноты и тревожности желанием доказать, что он тоже достоин быть полноценным членом команды, этого допустить просто нельзя. Феликс откидывает голову на подушки, смотря в потолок. — еще мне не дает покоя регулярность смертей, — хмыкает он через несколько минут, усаживаясь в полусидячее положение на кровати; любая позиция казалось неудобной, словно кололось гвоздями изнутри, а под матрасом не горошины, а целые консервные банки. больше всего это ощущение хотелось просто стряхнуть, — если это призрак, почему только раз в год? разве вонгви не должно быть все равно? именно так: по обыкновению мстительные духи не могут сдерживать свою агрессию вовсе, уже через несколько месяцев превращаясь из Каспера, доброго привидения — в вонгви, уже не говоря о том, чтобы держаться двенадцать месяцев во имя ежегодного ритуала. — может, ему нужен определенный стиль жертв, которые редко попадаются? — поджимает губы Хенджин, выдвигая хоть какое-то предположение, сидя за столиком у окна, а после касается рукой собственного лба, — они рассказали нам целое ничего, кроме того, что эта Ен Мин была милашкой и того, что, кажется, Ха Рин в нее влюблена. две пары глаз упираются в Хвана, норовя прожечь в ладони, прикрывающейся наполовину взгляд, дыру: Джисон — от изумления озвученным фактом, Феликс — от удивления легкостью, с которой это утверждение было высказано. — что? вы разве не заметили? — хмыкает старший, хватаясь за телефон. заметили, думает Феликс. тяжело не заметить, когда видишь такую Ха Рин каждый день. в зеркале. — честно — нет, — простодушно пожимает плечом Джисон, — я думал только о том, как все эти хвалебные речи вывернуть хоть во что-то, что может нам помочь. — бро, — ведет бровью Феликс, — на несколько делений меньше цинизма. — да жалко, безусловно! но тех, кто умрет в следующем году, будет жалко тоже, — закатывает Хан глаза, — и все же, — усмехается Джисон, — если нас ждет дорама с элементами сверхъестественного, то это просто мечта. Хану в лицо прилетает подушка. Ёнбоку не жаль. — если смерти начались с 2014, то первопричина должна быть не такой уж древней. кто-то же должен о ней что-то знать, — хмыкает Феликс, хлопая ладонями друг о друга после совершенного покушения на физиономию лучшего друга, пока Джисон трясет подушкой в воздухе, негодуя о полном неуважении к старшим; Ёнбок его игнорирует, обращаясь к Хенджину, — было бы проще, будь это городская легенда. — кто-то должен, — улыбается Хенджин уголком губ, а потом поворачивает к ним экран телефона, — и я только что подружился с этим «кем-то». — чего?! когда ты успел? — вскакивает со своей кровати Феликс, подлетая к другу на скорости света, чтобы увидеть, как в окне диалога появился первый стикер от этого «кого-то» – какой-то девушки, которая выглядит на фотке довольно мило, — i’ll be damned, Хенджин, какого черта? — успел разговориться, пока вы тут обсуждали бестактность Джисона, — кстати, фу, братан, — а заявку отправил, пока вы дрались с Ханом за последний мясной рулет в кафетерии колледжа. я разговорился с людьми в очереди, они сказали, это главная сплетница универа. — и он этот рулет выкрал у меня из-под носа! — Хан садится на кровати, чтобы тыкнуть пальцем в Феликса, совершенно игнорируя тот факт, как легко Хенджин свернул с тропы их полной безысходности до возможного решения проблемы. — не ворчи, я поделился с тобой, — Феликс закатывает глаза, — и что, она готова рассказать тебе все, Джин-и? Хенджин голову наклоняет, щуря взгляд, и Ли слышит в собственной голове чужим голосом «ты сомневаешься?», хотя Хван совершенно точно молчит. Ёнбок кусает губы, переминаясь с ноги на ногу, лишь бы только увидеть в экране телефона старшего хоть что-то, и Хенджин посмеивается, разворачиваясь к нему переписку целиком, где он договаривается о завтрашней встрече с этой девушкой. это невообразимо — как легко Хенджину удается; и как просто в переписках с ним появляются подмигивающие смайлики и флиртующие сердечки от тех, кого он знает несколько минут. Феликс искренне старается потушить в себе разгорающийся пожар от соприкосновения тревожности с щемящей, нервирующей раздраженностью, которую истинными именем Ли назвать категорически отказывается. потому что стоит дать имя, как оно превратиться в правду. но такое бывает тяжело — успеть выхватить шланг пожарного крана, когда спичка падает в лужу бензина. у Феликса в голове — постоянные щелчки тумблера, увеличивающего градус его волнения; настолько, что физически выводят из себя, словно медленно капающая по темечку вода, и это ощущается даже страшнее древней китайской пытки — до искусанных губ и мелкого тремора. Ли хмурится, читая переписку по сотому кругу, делая вид, что ему просто необходимо ее досконально проанализировать, когда на деле просто не знает, как вести себя дальше, чтобы все его чувства не выстроились у него в шеренгу на лбу; и тем паче, чтобы на проживающий его щеку мягкий взгляд Хенджина не обернуться. тогда точно лопнет. но Хван решает его проблему сам — ровно так же, как это делает последние девять лет кряду, — и щелкает Феликса по носу кончиками пальцев, после блокирует телефон, пока младший морщится, прикрыв взгляд — Ёнбок совершенно точно не выдыхает грустным щенком от того, что не успел прочитать последнее пришедшее от девушки сообщение. Хван хихикает, аккуратно заправив выбившиеся блондинистые феликсовы пряди ему за ухо, и улыбается довольным котом — разве что усы вытер: — в «камень-ножницы-бумага» на то, кто идет за едой? за едой тем вечером идет Хенджин, потому что тот, кто предлагает играть — всегда проигрывает, и следующим днем после пар — «нет, серьезно, это полный пиздец» — за едой вновь идет он же: за едой с миловидной четверокурсницей в кафешку возле университета, пока Феликс нервно теребит в кармане фантик из фольги, от конфет, что дала им Су Чжин утром. напоследок Хван бросает что-то о том, что обязательно вернется с нужной им информацией, отбивает обоим пять и предлагает Ёнбоку невзначай еще раз переговорить с их старостой, заставив младшего непонимающе нахмуриться. — и на кой черт? — бурчит Феликс, повернувшись к Джисону, когда Хенджин скрывается за поворотом после обворожительной улыбки своей нынешней спутнице — да, Феликс заметил, — на что Хан лишь передергивает плечами. — да похуй. может, узнаем что-то новое. Хан звучит так, словно верит в это с трудом; Феликс чувствует себя аналогично — но ловит девушку у выхода из университета, подбегая вместе с другом к той, и улыбается широко и ярко, щуря взгляд, пока предлагает сходить с ними куда-нибудь, поговорить о том и другом; Джисон улыбается, кивая, косит взгляд на названного брата, и поджимает губы, стоит Феликсу заикнуться, что друзей у них в этом городке, кроме девушки и ее подруги, и нет. им же очень нужны друзья. время они проводят безобидно в каком-то стритфуде: Су Чжин милая, она улыбается очень ласково и крайне заботливо обещает помочь двум парням со всем, с чем только может, и Феликс чувствует себя последним говнюком, прекрасно зная, что исчезнут они трое из этого городка уже через недельку — в лучшем случае через пару дней, но только улыбается тепло в ответ, искренне благодаря. Джисон уходит в туалет, а потом — за еще одним корн-догом, и Ёнбок решает зайти издалека: — прости еще раз, что вчера мы так, — актерская заминка; аж тошно, — неуместно полюбопытствовали. Чжин-а улыбается грустно и отпивает глоток своего чая. — ничего. свое горе нужно проговаривать, так ведь? — да, так становится легче. наверное. возможно. скорее всего. Феликс в душе не чает — никогда не пробовал. девушка перед ним морщит нос и тихо продолжает. — все случилось так резко и неожиданно, что мне плохо верится до сих пор. как будто это шутка какая-то — и она совершенно не смешная, — девушка крутит кружку на столе, от чего та шуршит по дереву едва ли заметно на фоне разговаривающих рядом с ними людей, и Феликс молча не сводит с собеседницы взгляда, — хотя Ха Рин тяжелее. Ёнбок все еще молчит, поджимая губы, чтобы не спугнуть лишними вопросами, и оказывается прав. — Мин-а была очень дорога ей, — Чжин наклоняет голову к плечу, так и не отводя взгляда от вертящейся в ее руках чашки, словно обдумывает, нужно ли продолжать; хмурится, решаясь, и, судя по на секунду вскочившим от удивлениям бровями за прядями челки, говорит раньше, чем находит ответ на свой вопрос, — если ты понимаешь, о чем я. вопросительный взгляд светлых карих глаз упирается в Феликса, пытаясь найти отголоски реакции: удивления, отвращения, неприязни — и находит мастерски подсунутое первое: как кусочек сыра в мышеловке. — оу, — Ли кивает, — должно быть, ей правда тяжело. Чжин-а ищет что-то только ей понятное еще мгновение и кивает после. — да. и я совсем не знаю, как ее поддержать, потому что.. ох, черт, — к удивлению Феликса, староста его «группы на недельку» грустно смеется, откидываясь на спинку высокого стула, — хороша подруга: вываливаю все первому встречному. у тебя очень располагающая улыбка для того, чтобы развязать девушке язык. Феликс улыбается чуть смущенно, опускает взгляд на свои руки, сцепленные под столом, и играется с черно-белыми колечками. так вот на кой черт, Хван. Ёнбок чувствует себя тысячу раз сволочью, потому что: — у меня нет цели развязать тебе язык. но если от этого тебе станет легче, то я буду рад. Чжин смотрит не отрываясь несколько мгновений, Ёнбок чувствует жар на собственном лбу от этого взгляда. шуршащая по столу кружка останавливается. — она призналась ей, знаешь. буквально за неделю до того, как все произошло, — когда Феликс поднимает взгляд, Су Чжин больше не смотрит на него: возится с воротником своей светлой рубашки, — Мин-а, оказалось, была гомофобна и, в общем.. было не особо приятно. хуже всего то, что призналась Рин по моему совету. по моему же совету мы никому об этом не говорим и ты, прошу, сделай так же. нам не нужны лишние сплетни, потому что Рин тут ни при чем, — девушка поджимает губы, — лишь страдает, что, возможно, Мин из-за всего этого покончила с собой. но это абсурд, понимаешь? — тяжелый выдох, кажется, касается щеки Феликса, хотя его спутница и сидит в добрых шестидесяти сантиметрах от него — по всем нормам приличия, — Мин не была святой: она всегда была резкой, но то, что она наговорила тем вечером, было ужасно, и ей не было жаль, а Рин-а все равно ее выгораживала, приговаривая, что в чем-то она права. они вроде решили остаться приятельницами? хорошими знакомыми? я не осведомлена до конца, но мне хватало: мы не были лучшими подругами, знали друг друга лишь год, и все это можно было забыть. спустя время и боль — можно было. не общаться, найти другую компанию, что угодно, — Феликс хмурится с каждой секундой сильнее, слушая сбивчивую в повествовании речь, пока складывает получаемую информацию по полочкам своего сознания, запинаясь о ступени библиотечной лестницы; и, кажется, валится с нее навзничь, когда девушка перед ним едва слышно произносит, — Мин-а было не впервой разбивать сердца. это не должно было стать шажком к самоубийству. вот оно как. Феликс облизывает губы. сглатывает. кивает. и отчаянно играет в психолога. — это ужасно слышать. мне правда жаль, — потянувшись к руке девушки, что лежала на столе, Ёнбок кратко сжимает ее кисть в жесте поддержки, тут же убирая руку, чтобы его попытка в сочувствие не превратилась в намек, что девушка, видимо, ищет, — ты чудесная подруга, знаешь? Рин-а повезло с тобой. Чжин улыбается скупо и поднимает на него косой взгляд исподлобья. — этого маловато. — не прибедняйся, — Феликс качает головой, — ты замечательная, и вы справитесь со всем этим вместе. когда девушка касается костяшкой указательного пальца уголка глаза, Феликс тихо выдыхает; когда девушка порывисто обнимает его, Феликс чувствует себя в самом деле ужасным человеком, невесомо касаясь рукой худой спины. — спасибо. что выслушал и все такое, — отстраняясь, Чжин косится за его спину: улыбается неловко и смущенно, а потом хватает свою сумку со стула, — я думаю, мне стоит.. отлучиться. за спиной у Феликса Джисон с горячей парой корн-догов, и Ёнбок слышит его неуклюжее «я не хотел помешать». — все в порядке, мне правда пора. я бы.. хотела побыть одна. простите. и выбегает из кафе, напоследок улыбнувшись обоим. — ты перегнул под конец или это я такой отталкивающий от откровений? — спрашивает Хан, протягивая тому горячую закуску. — я бы хотел сказать, что второе, но видимо первое, — бормочет Ли, — я ничего, по сути, не сделал, — Феликс вздыхает, когда Хан занимает положенный ему стул. — ты понравился ей, — хмыкает Джисон, как будто это уже достаточная причина для того, чтобы так сбежать. Феликс усмехается, наконец повернувшись на друга. — и много ты услышал? — после того, как я узнал, что у тебя располагающая на откровения улыбка, я не смог уйти. но на моменте, где тебе жаль, корн-доги были готовы, — Джисон пожимает плечами. — спасибо за приватность. — обращайся, бро. зато это сработало. Феликс морщит нос. — более чем, — и откусывает кусок теста с сосиской. родившись с разницей в один день, Джисон вместе с Феликсом лишь им двоим понятным способом нашли друг в друге то, чего, казалось, всегда не хватало: вслух эти двое не проговаривали ничего подобного — не по-пацанки это, предаваться сентиментальным соплям, скажут они с важным видом суровых охотников, выросших в атмосфере гнетущей опасности и строгого нрава своего наставника; скажут обязательно, потому что самим слова не особо нужны, чтобы существующее между ними имело под ногами почву. как-то так просто сложилось: отбивать чужую ладонь в звучном хлопке даже не глядя, когда мысль сразу обоим наворачивается особенно удачная, и тут же находить необходимую строчку без лишних указаний в пододвинутой ближе книге с нужным преданием; в заученном лукавом прищуре глаз находить непрозвучавшую шутку и отдергивать друг друга от неудачных выкрутасов. Феликс всегда говорит первый, когда людей слишком много, подходя к Хану почти вплотную, и Джисон всегда держит чужую ладонь, когда Ёнбок нервничает слишком сильно. Хан обязательно ворует из тарелки Феликса токпокки, Ёнбок обязательно отпивает чужой айс-американо и брезгливо морщится перед тем, как сделать следующий глоток. Джисон кивает в сторону ушедшей Чжин-а, а Ли качает головой, отрицая выдвинутое невербально предположение о чужой причастности. как-то так просто сложилось, что их дружба стала многим больше обычного понимания таковой. Джисон руку на плечо закидывает, когда Хенджин в очередной раз уходит «на поиски информации» с девушкой, которую Ли считает более чем милой, словно во внезапной вспышке тактильности, и они как раз удачно остались наедине. но как-то так сложилось, что Феликс чувствует больше, чем должен, и Хан это прекрасно понимает, но молчит. Ёнбоку отчаянно хочется, чтобы именно это не было понятым. потому и притворяется — для собственного душевного равновесия, — что таковым оно и есть. работает даже на самом себе. когда Джисон отпирает ключом номер, дверь оказывается открыта, а в номере на своей кровати, скрестив ноги, лежит Хенджин со скетчбуком и карандашом в руке. судя по рваным движениям, штрихи из под его кисти короткие, корректирующие, и Феликс давит в груди почти детский порыв подскочить на его матрас где-то у изголовья и заглянуть в блокнот через чужое плечо. а хочется. — а ты быстро! — восклицает Хан, кидая на столик под окном свой рюкзак и небольшой пакет с раменом быстрого приготовления, — что, она отшила? — играет Джисон бровями, но разочарованно цокает языком, когда понимает, насколько этим двоим на его шутку по барабану, — узнал что-то? — типа того, — Хван не поднимает глаз еще несколько мгновений, растирая средним пальцем листок, а после мягко улыбается, и Феликс видит в темных глазах старшего слабые застенчивые искорки, когда тот кивает Ли, подзывая к себе. обоим хочется. Феликс подходит почти бегом, усаживается у изголовья односпальной койки и упирается подбородком в плечо Хенджина, бегая взглядом по карандашному рисунку цветочной вазы с букетом ромашек. позволяя себе тихое «вау, Хенджин-а», Феликс тянется рукой к блокноту, кончиками пальцев касаясь угла, и мягко улыбается. — с каждым днем ты рисуешь все лучше и лучше, — Ёнбок чувствует, как аккуратно дергается плечо под его подбородком, слыша тихое «спасибо, Ёнбок-и», и улыбается тепло, руками обвив хенджинову талию, чтобы вынудить лечь себе на грудь. Джисон улыбается почти ласково и столь же мимолетно, тут же прячась в собственном понимании. — эй! почему ты показал только Феликсу? — Хан встает спереди, упирая руки в бедра, и хмурится крайне обиженно, дуя щеки; Хенджин смеется тихо, разворачивая блокнот, чтобы передать тот Джисону. Хван смеется смущенно под восторженные отзывы и только потом начинает свой рассказ. — я узнал, что первое «самоубийство» произошло в 2011, — Хенджин головой откидывается Ёнбоку на плечо и складывает руки на чужих, лежащих на собственном животе. Феликс губы облизывает, надеясь, что через слои одежды Хенджин не чувствует спиной его биение сердца, — это дело гуляло сплетнями по городу и не больше. как я понял, любовный треугольник: девушка влюбилась в парня, призналась, а он вместе со своей другой пассией в край отбитые, — Хенджин делает акцент на последних двух словах; Джисон закусывает щеку, поднимая в осознании брови, а Феликс тяжело выдыхает, заметив, как зашевелились волосы у Хвана на макушке от его дыхания, — ту девушку звали Сан Ми, и нашли ее тело полностью изуродованным: надписи по телу порезами — знакомо, ага? — и ни единого живого места. никто не знает, спрыгнула она сама или ее столкнули эти двое: они свинтили из города в ту же неделю, — подытоживает Хенджин, поджав губы и забирая у Джисона блокнот, и Феликс сглатывает нервно, хмурясь и ладонью слабо нажимая на плечо старшего, чтобы побудить встать. — издевательства и насилие, говоришь.. — Ёнбок встает с кровати, тут же усаживаясь за стол, чтобы найти на почте уже пришедшие от Сынмина файлы. Феликс не хочет знать, успел Хенджин попросить его об этом или это проделки подслушки Чонина. — Чжин-а рассказала, что Рин-а призналась Ен Мин в симпатии, из-за чего получила ушат дерьма в свой адрес, — бормочет Феликс специально для Хвана: длинный нос и большие уши Хана и так все сами узнали, — видимо, вот оно. — серьезно? вонгви-мститель за разбитые сердца? — присвистнул Джисон, — так когда я шутил про дораму с элементами мистики, я не шутил. больше подушки в Хана не летят: Феликс цокает и морщит нос. — ну не-ет, скажи, что мы почти закончили, — канючит Хенджин, ударяя пяткой по матрасу; Джисон, сидящий на краю его кровати, невольно слегка подпрыгивает. — Сан Ми была кремирована. Хенджин страдальчески стонет, закрывая лицо предназначавшейся физиономии Джисона, будь Феликс менее увлечен, подушкой. и лишь потому не видит, как округляется глаза Ёнбока — зато видит Хан. — что? ее прах в штатах? — недовольно бурчит он. — Сан Ми нашли мертвой 14 октября, — нервно усмехается Феликс, разворачиваясь корпусом к парням, — но все жертвы погибли 13. берусь предположить, регулярность имеет символический смысл: день, когда над ней издевались. — и что? — выглядывает из-под подушки Хенджин, так и не убрав ее далеко от лица: вдруг Ли еще что охуенно интересное нароет. — да ничего, просто думаю вслух, — закусывает Феликс губы, нервно стуча пальцами по корпусу ноутбука, пока слышит в голове лишь жужжание тысячи обрывочных мыслей и щелчки, — Ёнбок хмурится, резко выдыхая, — чтобы понять, что делать дальше. внутри все неприятно скручивает в тугой узел раздражения к самому себе: первое дело в обертке из обрывочных фактов, складываемых в общую картину лишь силой воли и развитой фантазией. Феликс уверен: не справится сейчас — и больше не получит шанса. не от Суена, не от Бан Чана; от себя самого. ком подступает к горлу. а в голове тумблер щелкает, щелкает, щелкает. — и как нам пробраться в женское, блять, общежитие, чтобы перерыть его вверх дном и найти что-то, к чему привязан ее призрак? — вопрос Хенджина заглушается подушкой и вовсе легче не делает, но Хан и Феликс все равно слышат его крайне отчетливо — каждый собственным голосом в голове, проговаривающим то же самое. — ну, — начинает Джисон, и как-то подозрительно отползает на другой край кровати: подальше от окна, небольшого письменного столика и сидящего за ним Ёнбока, имеющего привычку вспыхивать, спичке подобно да кидаться подушками в самых близких, — есть у нас одна знакомая староста, живущая в этом общежитии, и я довольно неплохо знаю парня, на которого она, очевидно, запала.. Хан улыбается самым очаровательным образом, каким только умеет, надеясь, что это может сработать, когда недовольный взгляд карих глаз впивается в него, мечтая, очевидно, испепелить. однако Феликс молчит, почему-то, только ждет, видимо, когда у него вместо радужки появятся лазеры, и обдумывает что-то очень скрупулезно, так, что во всем номере слышны движущиеся шестеренки. обдумывает минуту, вторую — за это время Джисон перемещается на дальнюю от Феликса кровать. просто на всякий случай! Ёнбок ненавидит чувствовать себя плохим человеком, но за эти жалких два дня он сделал все, чтобы стать именно таким. а есть ли у него выбор, если на кону людские жизни? — предположим, проникну я туда, хорошо, — начинает Феликс, и Хан удивленно склоняет голову к плечу, смотря на Хенджина, в надежде во взгляде старшего найти одобрение или же похвалу, ведь столь нехарактерно подлое для их местного мистера благодетель предложение встретилось как минимум гипотетическим рассмотрением, — успех! — но видит лишь, как Хван, не отрывая взгляда от Ёнбока, ждет продолжения его речи, едва заметно кусает губы изнутри, — предположим, я даже найду способ, как впустить туда вас двоих. искать-то нам что? где это непонятно что искать? — Феликс дергает нервно ногой, вновь тычась в ноутбук взглядом. Джисон пару раз пробегает взглядом короткую чехарду от одного к другому. — ходили слухи, замучали Сан Ми все на той же крыше, — подает голос Хенджин, так и не оторвавший взгляда от Феликса. Джисон видит это прекрасно и хмыкает едва слышно. — выбора у нас немного: пойдем на эту крышу и проверим, — пожимает плечами Феликс. ноутбук тихо оповещает о пришедшем уведомлении — у Ли глаза щурятся прежде, чем он их закатывает, языком толкаясь в щеку. Хенджин зависает: Ёнбок что-то очень быстро печатает, бегает раздраженным взглядом по экрану с пару минут, а потом поднимает ноутбук от стола, поднося боковую часть корпуса к губам. Джисон хмурится, не понимая, что тот делает. Хенджин все так же завис. — СПАСИБО, КОНЕЧНО, ЙЕНИ, — Феликс буквально кричит, заставляя вздрогнуть двух парней, сидящих на кровати, — НО ВЫРУБАЙ СВОЮ КРУТЕЙШУЮ ПОДСЛУШКУ, ИЛИ Я ЗВОНЮ МИНХО-ХЕНУ. когда позже Джисон решит узнать, что же вывело Феликса из себя окончательно (позже — это через пару минут, сплавив своего названного братца к Хенджину, ведь их долговязый умел успокаивать этого разгневанного воробья как никто другой), он увидит несколько вкладок о том, какой именного динамик чаще всего сканируют подслушивающие устройства, и открытый диалог с макнэ, где красуется явно ехидное:             йенничка:             ну неужели вы догадались до чего-то столь элементарного спасибо господи почти горжусь вами

;;

— идея дерьмо и рассчитана на чистое везение, — говорит Хенджин, поглядывая на наручные электронные часы: двадцать минут с тех пор, как Ёнбок ушел, а он с Джисоном остались ждать у запасного, закрытого, выхода. эвакуационная карта женского студенческого общежития была у Феликса в диалоге с Сынмином через десять минут после того, как пованивающий гнильцой план был принят к действию всеми тремя тремя молодыми охотниками, вместе с коротким и отдаленно чистосердечным:             seungmo:             МЫ ВСЕ ВЫКЛЮЧИЛИ ЭТО ПОСЛЕДНЕЕ ТОЛЬКО НЕ КРИЧИ ТАК БОЛЬШЕ             seungmo:             я был в наушниках и чуть не оглох, Ликс

ли феликс:

так вам и надо.

— ты от Феликса понабрался, я понять не могу? — фыркает Хан, поправляя на плече сумку с оборудованием. на самом деле, идея и правда дерьмо: проникнуть днем в общежитие, надеясь, что сейчас тут будет меньше людей, чем ночью, да начать что-то выискивать наперевес с пушками, даже забитыми соляными пулями — звучит по-самонадеяному глупо. но ничего лучше они так и не придумали. в целом-то даже сносно, думает Хан: все, что от них требуется — это не попасться. делов-то! и ничего, что упор и правда на чистом везении. — ей-богу, то дело шестью духами в антикварной лавке было даже попроще, — Хван вздыхает, переминаясь с ноги на ногу. — то самое, где тебя приложил призрак маленькой девочки об стену? да, мне с Минхо тоже понравилось, — с губ Джисона срывается смешок, и он видит, как болезненно морщится Хван, вспоминая поцелуй со стеной старого магазинчика. — иди ты. — да ладно тебе. посмотрим, может, сегодня и закончим все, — пожимает плечами Хан. в его привычках — надеяться на лучшее. Хенджин такому настрою почти завидует — особенно, когда сковано переминается с ноги на ногу, то облокачиваясь о стену здания, то от нее же и отталкиваясь, чтобы походить кругами, пока в глазах друга не начинает рябить от вечных перемещений его личного неуловимого: вот Джисон и хватает его за предплечье, вынуждая остановиться. — прекрати нервничать. Хенджин, ожидаемо, вырывает из хватки руку да фыркает недовольно. — я не нервничаю. — а я балерина, — Хан бровью ведет, но послушно убирает собственную руку в карман, надеясь, что шило в чужой заднице не заиграет вновь, — он справится, Хенджин. Хван взгляд поворачивает на все еще закрытую дверь и откидывает голову назад, выдыхая. — я знаю. сомнений в этом не было. — тогда перестань мельтешить. сейчас Феликс свинтит со своего мини-свидания, и пойдем штудировать крышу. Хенджин кивает, поджимая губы: кусает нижнюю изнутри и думает, что как раз в этом мини-свидании и вся проблема. Ёнбок улыбается неловко, кусая щеку изнутри, и думает, что от этой схемы “обольстителей” вечно одни проблемы. именно в этот момент, когда Чжин-а готовит ему чай в качестве благодарности, садясь на диван ближе, чем шестьдесят вежливых сантиметров, и смотрит очень читаемо, ему бы уже пора уйти и впустить парней. но нет, разумеется. предлогом для этого супер-дерьмового плана была поддержка, на которую, как Феликс понял, эта девушка очень падка; и от этого еще противнее от себя самого — но есть то, что есть, и Феликс завалился на порог общежития с небольшим пакетом, в котором чай, что девушка пила в кафе, и какие-то сладости, которые сейчас настойчиво предлагают попробовать ему же. а Феликсу на эти пирожные до пизды, если честно, когда где-то в этом здании призрак, ежегодно убивающий по девушке. от своего безразличия тоже немного стыдно, но он выбирает быть честным хотя бы с самим собой. иногда. не всегда. когда не чувствует столько, что врать себе же остается единственным верным. и молчание между ними бесконечно неловкое: оно разбавляется лишь редким постукиванием чайной ложки о стенку стакана, в котором размешивает девушка сахар, и шуршанием рубашки Феликса, снова и снова смотрящего на наручные часы. полчаса прошло. — Феликс? — когда Чжин-а зовет его спустя еще пару минут и ласково улыбается, Ёнбок уже знает, что почувствует себя конченой мразью. но улыбается в ответ и поднимает взгляд. — да? — мне можно быть честной с тобой? у девушки напротив за стеклами очков в тонкой металлической оправе блестит взгляд, а у Феликса в груди что-то неприятно царапается, на языке оседая кислятиной. вина на вкус солено-кислая. всегда такой была. — конечно. — я очень обрадовалась, когда увидела тебя на пороге, — Чжин-а кивает, пожав плечом, — знаешь, когда ты сначала такая очевидная перед парнем, а потом этот парень сам приходит к тебе с чем-то сладким и все такое, — тихий смех срывается с ее губ, чтобы скрасить обстановку, но Феликсу невесело ни на йоту, — но, полагаю, ты все же не тут мыслями. я права? и поднятый на него взгляд требует слишком многого: честности, как минимум. честности, о которой Феликс только мечтать и может. но, видимо, Су Чжин, в отличие от него, для этой честности слова не нужны. — не знаю, зачем ты делаешь все это. может, ты просто слишком добрый парень, — Феликсу в самом деле становится тошно; девушка перед ним улыбается до боли мягко и столько же проницательно, — но не стоит давать мне заведомо ложную надежду. тут ведь, — поджав губы, она замолкает и кончиком указательного пальца невесомо тычет парня в грудь, так взгляда от чужих глаз и не отведя, — уже занято, да? и единственное, что Феликс может ей предложить — искренность хотя бы в этом. — ты очень проницательна. я прав? — он смеется невесело, чуть меняя сказанную его собеседницей чуть раньше фразу, и прикрывает веки лишь на секунду. — нет, — Чжин-а качает головой, — просто такой взгляд, как у тебя, мало с чем можно спутать. и Феликс кивает ритмично, опустив голову. на языке солено-кислый привкус, который от глотка им же принесенного чая становится лишь противнее, когда ко ощущению вины добавляется собственная горько-сладкая обреченная влюбленность. — думаю, к моим советам ты прислушиваться не захочешь, зная былой опыт, — девушка рядом поджимает губы, – но ты позволишь дать тебе один? Ёнбок взгляд поднимает на девушку, смотря прямо ей в глаза, и кивает. — чувства нужно уметь выпускать. да, они могут сделать больно, когда ты наконец выговоришь все, что накопилось. а могут и не сделать, — сложив руки на коленях, девушка пожимает плечами, — пятьдесят на пятьдесят. но запертые внутри они сделают больно точно. Феликс смотрит на нее прямо и моргает чаще, чем хотел бы, а Су Чжин рядом мягко касается его плеча, чтобы сжать заботливо. Феликс молчит, пока на языке соленый-кислый-горький-сладкий вкус превращается в тошнотворную смесь, и кусает губы: приоткрывает те, надеясь что-то сказать, но поджимает вновь. никто не говорил, что это тоже может быть сложным. Су Чжин гладит по плечу. Феликс хочет пройтись по языку наждачкой. и выдыхает лишь тихое: — прости. но легче совсем не становится, даже когда девушка шепчет: — тебе не за что извиняться.

;;

есть много вещей, которые совсем не нравятся Хенджину. например, он терпеть не может баклажаны, да и овощи не особо любит в принципе. кто бы и сколько раз не пытался ему внушить, что клетчатка полезна и даже необходима, Хенджин все равно предпочитал обходиться тем количеством, что не может перебить вкус мяса на тарелке. Хенджин ненавидел комаров: на каждое небольшое барбекю, которое они устраивали на заднем дворе своего дома, всегда тратилось минимум два флакона аэрозоля, что Хван претенциозно распылял вокруг себя и парней под громкие крики Минхо, когда капли спрея приближались на опасное расстояние к грилю. Хенджину не нравились чересчур громкие звуки, кошачья шерсть, на которую у него аллергия, чувство неполноценности, когда результат не может удовлетворить его врожденный перфекционизм в отношении собственных достижений и грустный взгляд Феликса, покрытый стеклянной поволокой. должно быть, из всего перечисленного — как минимум в данный момент — последнее Хенджин ненавидел сильнее всего. братская забота в желании всегда видеть на родном лице лишь радость распространялась не только на Ёнбока, и Хенджин это искренне признавал — самому себе, вслух — ни за что. была ли в отношении Ёнбока она братской — вопрос другой. однако — факт. и когда Феликс, спустя нескончаемые сорок минут, все же появился у запасного выхода, открывая с внутренней стороны железную дверь, Хенджину его взгляд не нравится чертовски сильно. чувствовать слишком много, но не уметь справляться с этим иным образом, как перечислять чувства на бумаге строчками или рисунками либо исчерчивать мишень во их имя пулевыми отверстиями — одна из черт характера, что Хвану в себе тоже не нравилась. жить с такой бывает проблематично, и Хенджин прекрасно это понимает, но, увы, совершенно не знает, как с подобным бороться: в их личной библиотеке тысяча книг по истории и древней мифологии тех и иных культур, вагон и маленькая тележка ведьминских фолиантов, религиозных талмудов и преданий на любой вкус; зато ни одной книжки по психологии, чтобы разобраться в самом себе. уж так повелось. как и то, что взгляд Феликса всегда был чем-то сияющим. не в привычках их компании предаваться сантиментам вкупе со слащавыми метафорами о звездном небе, рассыпавшемся на молочных щеках. вот и приходилось держать сравнения о солнечном сиянии в феликсовом взгляде где-то в себе. и, понимаете, одно дело корчить рожицу, словно тебя вот-вот стошнит, когда кто-то из парней, которых ты считаешь братьями, вдруг резко решает что-то выклянчить пресловутым эгье, а совсем другое давить внутри мысли о том, что у Феликса оно, на заметку, даже очень милое. чувствуете? в этом и проблема. сложенные из противоречий чувства в собственном характере, прыгающем от одного к другому в силу врожденной экспрессивности, уже давно стали привычными. оттуда и растут ноги очередной неурядицы: в кипе ощущений диаметрально противоположных, но стабильных, находить те, которые в рамки укоренившегося понимания не вписываются, оказалось довольно сложно. потому что феликсов взгляд всегда ассоциировался со звездами. и если в двенадцать такое сравнение не казалось чем-то странным, то в восемнадцать оно уже начинало настораживать, а в недалекие двадцать с хвостиком даже стало привычным за ощущением неловкости, что была больше навязана, нежели реально существовала. иногда казалось, что в коробке с пазлами, на референсе к которому — его лицо, кусочки намеренно были подобраны такие, чтобы не собирались — чтобы жизнь не казалась медом; вот и приходилось ломать голову, свой портрет собирая — правда, в моменты, когда было время в себе покопаться. сейчас у Хенджина, к счастью или наоборот, времени совсем не было. и взгляд Феликса, стеклянный от покрывший его горечи, просто был до ужаса неправильным. — что-то случилось? — первое, что вылетает у Хенджина еще до того, как он успевает подумать, по инерции чуть хмуря брови и мельком коснувшись языком уголка губ. времени, впрочем, терять никто не собирается: и Хван, и Джисон переступают порог женского студенческого общежития, уходя за Феликсом, что, кажется, отвечать не то чтобы горит желанием. и это тоже кажется до ужаса неправильным. — нет. с чего бы? — тонкая бровь Ёнбока чуть изгибается в вопросе, пряча осколки во взгляде за призмой напускного непонимания, но Хенджин не верит ни на секунду. не верит, но давить не решается. — выглядишь загруженным. и бесконечно грустным. в метафорах Хенджина, что рождаются от присущей натуре мечтательности и драматичности, у Феликса те черты лица, что созданы лишь для счастья. даже его имя об этом говорит. у Феликса широкая, яркая улыбка и горящий заботой взгляд. мягкие движения, которые совершенно точно могут стать посмертными, если это касается безопасности его близких, и абсолютно очаровательная натура. в сравнениях Хенджина, с которыми, если бы он говорил о тех вслух, согласился бы каждый из оставшихся шести парней, Ёнбок — гребанная хуманизация солнца. именно поэтому, должно быть, ему не к лицу затмения. — просто думаю, что у нас от плана — горсть энтузиазма и не более. и не поспоришь. но Хенджин не верит все равно. — энтузиазм решает, пацаны. главное желание, — Хан хмыкает так, словно озвучивает собственное жизненное кредо (Хенджин не удивился, будь это именно так), но Хван готов поставить все тридцать тысяч вон наличкой, что завалялись в кармане, что Джисон не верит Феликсу тоже. то, что Хан понимал Ёнбока куда лучше, чем сам Хенджин, — как казалось, — последнему, к слову, тоже не всегда шибко нравилось — эгоистично, но, морща нос, Хван признавал и это. Джисон понимал Феликса, как никто другой — это читалось в том, как он хлопал Ёнбока по спине, трепал его волосы или, как сейчас, подмигивал, уводя неприятную тему в нечто: — не понравилось, что пришлось прервать свидание? такое предположение Хенджину не понравилось тоже. даже слишком сильно не понравилось. — придурок, — отпускает Феликс смешок, тыча Хана в бок, и тут же убегает вверх по лестнице, переступая сразу несколько ступеней за шаг, чтобы любовно не прилетело в ответ, — завидуй молча. Джисон, в самом деле, понимал Феликса лучше других; читал, как открытую книгу, хотя читать не шибко любил вовсе, но прекрасно складывал бегающий взгляд Ёнбока в слова между строк, зная, как друг любит убегать в принципе — от тычков в ребра, ответов, кошмаров и собственных чувств. убегать по пролету лестницы на крышу, чтобы занять голову хоть чем-то, кроме настороженного Хенджина, чей цепкий взгляд слишком умело вьет нитки. как-то так сложилось, что Суен под собственной крышей собрал парней исключительно смышленых — да что там, умных до безобразия. то ли уж больно хорошо наставник видел потенциал в детских лицах, то ли просто замечательно разбирался в людях, но всех восьмерых нашел, как на подбор — исключительных. тех, что могли потягаться лишь друг с другом, и то без возможности выбрать победителя. тех, что могли найти иголку в стоге сена и вампира среди людей, но в собственных эмоциях ломали ноги, стоило сделать хоть шаг. как-то так сложилось: понимали эти парни все и вся, кроме самих себя. — надо будет считать электромагнитные поля, — начинает Феликс, пыхтя, когда усаживается на корточки перед замком, закрывающим выход на крышу — ту самую, откуда уже «сбросилось» шестеро, — и достает из кармана отмычку. заученные движения не заставляют ждать результата: спустя минуту и пару щелчков, Ёнбок зажимает меж зубов тонкий железный ключик от всех дверей и оставляет открытый замок висеть на ручке, распахивая вход легким движением кисти. — хуевая у них система безопасности от суицидов, знаете, — цокает Джисон. Хенджин не может сдержать смешка. — мы все еще не знаем, что ищем, — бурчит Ёнбок, слабо дуя щеки, чтобы унять нервозность; тянется к лучевой артерии на запястье и одергивает руку. Хенджин думает, что все это неправильно. — энтузиазм решает, братан, помнишь? — проговаривает Хан, роясь в сумке в поисках считывателя, и звучит уже менее уверенно, сменив фокус внимания, когда они оказываются на открытой территории крыши, — учитывая, что смерти происходят только на территории общежития, где умерла Сан Ми, ее дух точно привязан к этому месту. осталось найти, чем. Ёнбок кивает, поджав губы, и, не теряя времени, уходит в другую сторону. считыватель начинает тихо жужжать, стоит лишь его включить, и сверкать желтой и красной лампочками по бокам по мере передвижения Феликса. тот хмурится, ступая ближе к краю, где шум прибора становится громче, пока Джисон роется в своей сумке на протяжении минуты — Хенджину хватает одного мгновения, чтобы вытащить самодельный детектор из внешнего кармана, посмотрев на младшего с усмешкой и изогнутой бровью. — серьезно, Джи, — Хван насмешливо фыркает. Хан довольно резко вырывает прибор из чужих рук, цокнув языком. — сегодня я отвечаю за энтузиазм, а ты — за, видимо, наблюдательность, — и улыбается, щуря взгляд, — хоть когда-то. — ой-ой, простите, профи. то-то в прошлый раз у вас, мистер, из рук кочерга выпала во время замаха. — пацаны, — в голосе Феликса слышна хмурость, когда он смотрит себе под ноги. — с твоей стороны крайне подло вспоминать это, Джин-и, — Хан хмурится смешливо, обращая все свое внимание на эту шуточную перепалку, — серьезно, я слышу это от того, кому прилетело от ребенка. — тому призраку было сто двадцать лет от роду! — оправдывайся. — ребят! Ли не успевает договорить — Хенджин хмурится, когда выдохнутые им слова окрашиваются белым цветом холодного пара, а плечи окутывает морозная дрожь. и за спиной слышится скрипучее шипение. Хван разворачивается, целясь в иллюзорную, мелькающую при проявлении в воздухе темную фигуру, но через секунду морщится, чувствуя удар лопатками о противоположную стену; тогда Хан, наконец, обращает внимание на Феликса, который уже снял пистолет с предохранителя. — какого черта? — кряхтит Хван. — такого, что вам лишь бы поспорить, когда мы на работе! — шипит Феликс, оглядываясь по сторонам, — кое-кто здесь более внимательный, и это не мы трое. кроме них здесь может быть лишь один кое-кто. — чего, блять? она не должна была уйти в спячку еще на год? — хмурость на лице Джисона показательна. ему хватает пары шагов, чтобы приблизиться к месту, где стоял Феликса, и наконец увидеть то, что он успел найти, — только не говори мне, что.. — да. видимо, никого не заботило, останутся ли следы, — Феликс раздраженно цыкает, перехватывая в пальцах рукоятку пистолета, и оглядывает крышу целиком, но никого больше не видит. подбегает к Хвану, чтобы помочь ему встать, и поясняет, когда тот хмурится сильнее, — там — кровь. открытую кожу теплой осенью жжет холодом. Хенджин ведет плечами, разминая ушибленную спину, но все равно успевает жалобно простонать. в бесчисленных артефактах их библиотеки, многие из которых могут озолотить каждого из них вместе с их внуками, будучи единственными в своем роде экземплярами, черным по белому повторяется зазубренная парнями информация: любому призраку нужно что-то, к чему можно привязать свою душу. зачастую подобным проводником в мир живых становятся их тела и кости, любые останки, и такой вариант самый простой: нужно посолить и сжечь труп. иногда же, например, когда покойного кремируют, привязка бывает более изощренной: это может быть дорогая сердцу покойного вещь при жизни, или же, наоборот, что-то, что эту самую жизнь оборвало. схема решения все та же: посолить и сжечь. так вот это самое “что-то” парни и собирались искать. кровь же в буквальном смысле считается останком подобно волосам или ногтям — с одной лишь оговоркой. кровь, оставшуюся на бетонной крыше, сжечь нельзя. — и что, блять, делать? посолим и сожжем общежитие? — язвит Хван, все еще несколько дезориентированный; трясет головой, чувствуя тошноту, и тянет Феликса за руку к Хану, — вопрос Джисона, кстати, актуален: какого хрена она бодрствует? — видимо, не очень хочет, чтобы мы ее упокоили, — в тон Хенджину отвечает Феликс; ситуация бесит его с каждой секундой все больше — каждая деталь этого дела вводит в тупик, заставляя держаться самообладание австралийца лишь на добром слове и оптимизме Джисона, так резко уверовавшего в энтузиазм. и если раньше план проникнуть обманом туда, где им быть нельзя, а уж тем более привлекать внимание громкими выстрелами ебанного оружия на крыше женского, блять, общежития, и искать то, не знаю что, был просто дерьмовым, думал Феликс, то сейчас он стал крайне дерьмовым. потому что в их чертовых поисках им резко захотели помешать. — она что, по приколу убивала только в определенную дату? — шипит Джисон, шарясь в сумке в поисках железной палки, что они додумались прихватить с собой: все лучше, чем пугать добрых около шести-семи дюжин девушек выстрелами. однако пистолета из рук не выпускает — лучше убегать от полиции, чем полететь вниз с шестого этажа, получив пинок от призрака. — пранкерша, видимо. в твоем стиле, Хан, — бормочет Хенджин. — очень смешно. — а может подумаем, блять, что нам делать, если нет идей лучше, чем ебаный поджог? — когда Феликс оборачивается на них, в его взгляде Хенджин не видит больше грусти, разбитого стекла и желания убежать. не видит ничего, кроме злости. злости испепеляющей и тяжелой. поджигающей медовую радужку огненной геенной. пугающей. и это то, что выбивает из легких воздух похлеще удара о стену, потому что Феликс почти никогда не предстает перед ними, будучи по-настоящему злым. блики красного пламени в чужом взгляде заставляют взять себя в руки: Хенджин вырывает считыватель из рук Джисона, вновь включая его, пока Хан передает в руки ему и Феликсу железный прут. призраки боятся немного: соли, железа и огня. — очертите нам место солью. это даст нам пару минут, пока нет ветра, — говорит Хван, и Ёнбок кивает. шипение считывателя удваивается, стоит Феликсу вновь достать свой, пока Джисон судорожно посыпает бетон солью, чтобы отделить место, где под их ногами контрастно выделяется следы когда-то обширного кровавого пятна. это, в самом деле, должно дать им время — должно, если Хан успеет. но не успевает. Хана откидывает на два метра в сторону вместе с банкой соли; Хенджин успевает лишь взмахнуть прутом, рассыпав гневно шипящего призрака на клочья черного дыма. вонгви редко умеют членораздельно говорить — часто они не умеют ничего. лишь убивать. Феликс сжимает челюсти, ступая в ту сторону, считыватель звенит громче, а Хенджин хватается за укатившуюся банку соли, доверчивая линию. он успевает лишь кивнуть Джисону, чтобы убедиться, что тот в порядке. — Феликс, быстрее. — я стараюсь, Хенджин. — блять, — стонет Хан, морщась, — серьезно, что нам вообще искать? — Джисон встает на ноги, оглядываясь, чтобы не позволить обезумевшему духу приложить его еще раз, а тем более — сбросить с крыши кого-то из них. бок ноет, и, кажется, его подташнивает съеденными с вечера токпокками, но на все это нет времени, когда призрак появляется у Хенджина за спиной. по крыше рокотом расходится скрипучее шипение. — пригнись! взмах. хриплый крик покойника. Хенджин перематывается в присяде, оказываясь у Джисона за спиной. — fuck, — хриплые ругательства сбоку сквозь зубы; Феликс оглядывается, проверяя целостность парней, и тут же возвращается взглядом к кричащему в руке устройству. стоит чуть ступить влево, как звук индикатора начинает стихать — и Ёнбок уверенно возвращается вправо. крыша женского общежития ничем не была огорожена — и это самое глупое решение администрации при шести посмертных эпикризах на руках. на открытом пространстве площадью около сорока-пятидесяти квадратных метров — лишь выступающий вход обратно, техническое помещение и низкий закрытый навес блока неизвестного назначения по правому краю крыши. Феликсу некогда разбираться — он видит лишь стрелку, вылетающую в красную зону индикатора вблизи этого блока. Хенджин шумно дышит носом. пар ощутимо моросит подбородок. — ты видел, да? Хан кивает. выглядит вонгви.. мягко говоря, ужасно. призраки, в физическо-научном понимании — преломление света. и этот блеклый холодный туман в рваной одежде обычной студентки, с кровоподтеками по всему телу, заставлял сердце болезненно защемить в осознании, насколько жестокими могут быть живые люди. на тощих, осунувшийся, выпирающих костями руках — надписи из кровоточащих порезов. “шлюха”. призракам тяжело воспроизводить реальность: часто их метки становятся анаграммами, нечитаемыми письменами. неизвестными до сих пор символами на телах жертв. а они, глупцы, рыскали в латинских словарях. — Феликс! — кричит Хенджин, вновь взмахивая прутом. небольшая соляная дорожка огородила лишь Ли, пока двое парней отгоняли от него призрака, между делом стараясь не получить по лицу и самим, — ну что там?! — no fucking shit! — Ёнбок гневно выдыхает, приседая и наклоняясь, забираясь почти всем телом под небольшой навес блока, куда его ведет детектор, — он орет, как сумасшедший, только здесь, но тут нет ни-че.. го, – последний слог тонет в хмуром шепоте. блестит. в углу, в небольшой трещине бетона у основания блока. Феликсу приходится лечь на живот и протянуть руку под низкой крышей, защищающей от, должно быть, дождя, чтобы попытаться это что-то достать. если это ебаная крышечка от пива, Феликс клянется.. нет; не крышка. кончики пальцев касаются тонкой нитки, и Ёнбок не сдерживает радостного выдоха. — зажигалку! Хенджину не нужно повторять дважды: когда Феликс выбирается из-под навеса, испачканный в пыли, в воздухе тихо свистит брошенная зажигалка, а Хван отвлекается лишь на секунду. этого хватает, чтобы призрак схватил его за горло, что обдает ледяным ожогом, и откинул к стене технического помещения. от удара затылком о выступающий замок в глазах темнеет до смутного тумана и расплывшегося мире. нет ничего кроме окровавленных рук, что тянутся к его груди, и изуродованного насилием и отчаянием лицо. а дальше — шипение. — ты.. почти такой же.. — голову призрака неестественно наклоняет к плечу, так, словно в его шее — заржавевшие шарниры, позволяющие двигаться лишь рывками, — такой же.. как все они! ледяным воздухом обжигает кожу. кажется, еще мгновение — и она пойдет волдырями морозных ожогов, слезет скальпом и отпадет прочь. шипение срывается на пронзительный крик, такой, что закладывает уши; такой, словно его слышит лишь Хенджин, неспособный и пошевелиться — только морщиться от боли и холода, которым бьет в грудь, где сердце перестанет биться уже через секунду. кажется, словно пролетают часы. хочется кричать. часы или дни. вечность или секунда — и боль отступает. и белая тень перед ним сгорает прямо в воздухе с истошным воплем.

;;

— Джин-и, прекрати дергаться. — но больно! Феликс глаза закатывает беззлобно и тут же кривит полные губы в мягкой улыбке. — тебе подуть, как малышу? Хенджин, сидящий на кровати в номере, дует губы и морщится — Феликс уверен в этом, хоть и не видит выражения лица наклоненной головы. Хван умудрился разбить голову — благо, несильно, и обработки хватит для того, чтобы забыть об этом ударе, как о неприятном ушибе. — да. Ёнбок головой качает на этого ребенка, но дует послушно, прикладывая смоченную в спирте ватку к рассеченной коже. Хенджин шипит тише и больше не дергается. — тебя точно не тошнит? голова не кружится? — нет, Ёнбок-и, все в порядке, правда. — Э-ЭЙ! — слышится недовольным вскриком с соседней кровати, — меня, так-то, тоже приложили, Ликс! — у тебя буквально только синяк на бочине, и я его уже осмотрел. — И ЧТО?! Хенджин не может сдержать тихого смеха. обхватывает аккуратно запястье Феликса пальцами, чтобы отвести кисть от своей головы, и поднимает взгляд на Джисона. — как ты говорил ему, Ёнбок-и? — Хван щурится смешливо, — а, точно. “завидуй молча”. Феликс вновь качает головой, ласково, но твердо заставляя Хенджина вновь опустить голову и показать ему рану. а тот все равно не отпускает чужое запястье: сжимает аккуратно, почти нежно, и отводит руку от своей головы, выпрямляясь и слабо хмурясь. боли больше нет, но ощущение жгучего, разрывающего плоть льда прочно осело в груди. — больше точно ничего не болит? — у Феликса в глазах искренное беспокойство; оно сверкает тепло, отражая блики желтого света номера, и заползает под кожу. Хенджин в самом деле не может смотреть в ответ без улыбки. в груди словно жжет меньше. будто несколько часов назад вместо тепла эти глаза вовсе не сжигала ярость. — точно. осмотри лучше страдающего. а страдающий хрустит яблоком, развалившись на постели, и глядит в потолок. — ты вовремя нашел этот браслет, Ликс, — поворачивает голову Джисон, и Хенджин уже знает, что он скажет дальше, — еще немного, и отдирали бы мы нашу принцессу от сте– Хенджин всегда был самым метким из них: из десяти пуль девять всегда попадали в черную центральную метку мишени и лишь одна могла немного отбиться от сестер; из одной подушки одна всегда прилетала Хану прямо в лицо. тот поймать ее не успевает, на вытянутой руке защищая надкушенное яблоко, а после подкладывает второй подушкой под голову да тычет кистью, в которой фрукт, в парней на соседней кровати. — у вас двоих, — Хан пальцем перебегает в воздухе, показывая то на Феликса, то на Хенджина, — отвратительная привычка кидаться в меня подушками. — заслужил, — пожимает плечами Хван. Феликс отпускает смешок, упираясь подбородком в чужое подставленное плечо. касания для них двоих были чем-то привычным; в прикосновениях к Хенджину Ёнбок с одиннадцати лет находил уют, которого временами слишком сильно не хватало, и он был дороже любых золотых часов, которыми хвастался напоказ пятнадцатилетний Феликс по одной единственной причине — Хван не был поклонником скиншипа. но ему позволял. Феликс прикрывает глаза, пропуская мимо ушей привычные шуточные препирательства, и кончиками пальцев скользит по хвановой спине, чтобы обнять за талию после, так и сидя сбоку. у Хенджина в груди жжет еще меньше. — она выглядела.. так ужасно, — хмурится Ёнбок спустя пару минут, встревая в чужую баталию совершенно не в тему; голоса парней тут же затихают, — неужели ее правда так измучили в свое время. Хан поджимает губы: — неудивительно, что она стала.. такой, — и откладывает недоеденное яблоко в тарелку на прикроватной тумбе, — такой жестокой и полной ненависти. Феликс чувствует, как под его обнимающей рукой едва заметно напрягается тело. Хенджин голову наклоняет к плечу, чтобы щекой коснуться чужой темной макушки, и вопрос у Ёнбока вылетает сам собой. — она говорила тебе что-то, Джин-и? — Феликс кусает щеку изнутри, — казалось, что она хотела что-то от тебя, но ничего не было понятно. есть совсем немного вещей, которые Феликс искренне ненавидит всей душой: хватит пальцев одной руки, чтобы пересчитать. Феликс ненавидит боль, кошмары, потери. — нет, — Ёнбок чувствует, как Хенджин напрягается ощутимее, но ерошит щекой его волосы, — только шипела. вонгви редко говорят членораздельно, Ёнбок-и. а еще Феликс ненавидит, когда Хенджин врет.

;;

темные ночные улицы спокойные — мертвецки; они освящаются тусклыми фонарями, что работают через один, и изредка проезжающими машинами, что-то тут потерявшими — в Богом забытом месте, куда по своей воле обычно не суются. здесь не стрекочут ночные насекомые, а на слабый свет не слетаются мотыльки. потому что жить хотят. потому что здесь тихо. как в гробу. — ГОНИ, ГОНИ, ГОНИ! — звучит на всю улицу вслед за хлопнувшими дверьми небольшой легковушки, что срывается с места тут же, стоит вжать газ в пол — машина рычит мотором и оставляет черные полосы от шин на асфальте. здесь принято, чтобы было тихо. здесь шумят лишь те, кто здесь правит. и сейчас они в ярости. — БЫСТРЕЕ, БЛЯТЬ, БИН! — кричит Минхо, бегая взглядом от машинных зеркал до пуль в своих руках, что он погружает в банку с кровью и возвращает обратно в пистолет. в полной темноте — свет двух пар фар в погоне друг за другом. в полной тишине — шипение и рев. — мы в дерьме, хён.