семейное дело

«свет касается — тьма удержит;

если свет гаснет, что остается?»,

перевод с латинского.

;;

слоняться приведением по дому, в котором живут еще восемь человек, оказалось не просто не так легко, как могло показаться, а в принципе невозможно. желание Ёнбока раствориться в собственном экзистенциальном кризисе и прожить его на пути “внутренний анализ — тренажерка” разбилось о грубое ненамеренное “похуй” жребия “многодетной” семьи и работы без оплачиваемого отпуска. нарой тут, изучи там. отчасти, процесс даже медитативный — почти грузный мешок под потолком домашней тренажерки. Феликс рылся в преданиях для новых дел Суена, сидел на телефоне для уехавших Джисона и Сынмина и давил голос даже ниже своего привычного, притворяясь начальником службы охранной безопасности, откуда эти двое, якобы, и пожаловали. Хёнджин с Чонином угорали на фоне, а Ёнбок махал на них рукой — чтобы не палили. Феликс делал все, что в доме хотя бы намекало на необходимость выполнения, и каждый вечер выигрывал в бою у боксерской груши, прикидываясь, что не видит косых взглядов наставника и лидера — то на него, то друг на друга. не нужно быть гением, чтобы догадаться, о чем же — или о ком же — шли долгие разговоры за дверями суеновского кабинета между тремя старшими охотниками этого дома на следующий день после случившегося. тогда Минхо покинул его первым, цыкая и морща нос, и пренебрежительно стряхнул пытавшуюся поймать его банчановскую руку, пока сам Крис растирал лицо ладонями, стоило закрыть за собой деревянную, резную дверь. нет, Феликс не следил за ними. просто был внимательным. Ёнбок все две недели игнорировал давящую боль в груди и отводил глаза, стоило взгляду пересечься со знакомыми карими глазами на три года старше. они выглядели уставшими и потяжелевшими, но убегали от его взора так же легко, как их обладатель наносил Феликсу удары — разного сорта — один за другим на маленькой площади тренировочного ринга. за все две недели они с Чаном не перекинулись ни словом, живя за стенкой друг от друга. и каким бы неправильным это не казалось, Ёнбок не мог избавиться от душащего ошейника на шее. он не был обидой. он, если честно, хуй пойми чем был вовсе. Феликс задыхался, пока Хенджин гладил по голове, стоило проснуться в середине ночи после сна в жалкие полтора часа, тяжело глотая едва проталкиваемый в горло воздух, и вспомнить, что погоня продолжается, но сорвать удавку, сплетенную из его собственных тревог и беспокойств, все равно не мог. и если во сне он убегал от смердящих клыков и очередных потерь, то наяву прятался от — некогда — спасения и белого шума телевизора в голове. попытки разложить свое состояние по полочкам в тишине ночной бессонницы не увенчались успехом тоже: любая выстроенная цепочка сталкивалась напрямую с тупиками “не знаю”, “не понимаю”, “просто устал”, и не приводила ни к чему хотя бы более, чем менее — ни к чему здравому вовсе. лишь изредка разбавлялись кричащим ребенком. не жалея разодранного горла, он орал, не переставая, в поисках своих родителей. казалось, Феликс мог бы признать в нем собственного — острой правдой и изрезанными ладонями, — не запутайся он так сильно. в бессоном бреде, спутанными в тугой комок ниток разношерстными выводами — они навещали его по-отдельности, поражая сознание явной ахиллесовой пятой, и сшивали концы несвязанных диаметрально противоположных теорий, приводя к все тем же тупикам сонного, вымотанного естества, покуда его разум играл на выживание — в тестовом режиме собственных возможностей. с каждым днем кажущихся все более ограниченными. и свалить, жестом-паразитом, груз со своей больной головы на отсутствие сна — не поворачивался язык, в воспоминании знакомого голоса в австралийском акценте. выспавшись, пришел бы он к разгадке — кубик рубика из шепчущих терзаний за несколько движений? или у оправданий есть срок годности? пусть спать, если честно, хотелось жутко — видеть вновь клыки в крови каждый раз новой на этот раз жертвы хотелось уже меньше. казалось, его кошмары эволюционировали вместе с ним, приобретая черты только-только обретенных тревог и порождая новые страхи. о том, как знакомые карие глаза смеются и плачут одновременно, повторяя об исключительно его вине — над каждым окровавленным и истерзанным, бездыханным телом в очередной феликсовой утрате. тени под глазами становились глубже — Хенджин смотрел тревожнее, безмолвно предлагая с Чаном, все же, поговорить; Джисон выдыхал устало, пряча руки в карманы, и болтал без умолку перед сном в попытке вымотать друга до беспамятного отруба, а Минхо пару раз принес фрукты и сладости в постель. и вот тогда захотелось выстрелить себе в висок. Феликс знал, что каждый из живущих в этих стенах — все знает. и если Хенджину, бегло и скомкано, рассказал он все сам, скорее отчитываясь о произошедшем, нежели ища утешения, то остальные смотрели волчками, догадываясь постольку поскольку. Хван заикался, подбирая слова, и шумно думал, стоит ли рыть глубже, чем ему изначально позволяют — Феликс видел просвечивающие через кожу шестеренки и спешно перевел тему. потому что наградить другого собственными проблемами не значит решить их. Хенджин попытался еще пару раз — в разные дни: выгонял Джисона, к Феликсу прилипшего, из комнаты, начинал издалека и подступал аккуратно, словно реставрировал реликвийную вазу тринадцатого века. но не получал ничего. потому что Феликс не знал, что может ему дать, кроме честного: — я не знаю, Джин-и. он не мог сказать ничего, когда не ответил ни на один вопрос даже самому себе. идея уехать хотя бы на пару дней несколько раз пробегала в сознании: найти тишину в стенах какого-то дешевого отеля и разобраться с каким-нибудь призраком по пути, чтобы отвлечься и не делать себе мозги; она же осталась, с каждым днем усиленного самокопания из беглой идейки раздуваясь в самый настоящий план действий, но откладывалась по причине “завтра? может”. мотивации кормления самого себя этими завтраками Феликс тоже найти не мог. это бесило; вкупе со всем остальным. и когда раздражение уже почти что вылилось за края чаши, казалось бы, поражающего терпения, — или малодушия, — пришел Суен — за все это время в доме самый спокойный — с лаконичным: — сегодня ты со мной и Чонином. описать, что именно вызвала в душе эта новость, не получилось у Феликса тоже. радость от оказанного доверия блекла перед странным ощущением подвоха, за общей картиной скрытого. казалось бы: слова, которых он ждал несчетное количество времени, не принесли никакого облегчения, ликования или хотя бы удовлетворения. ничего вовсе. Феликс просто собрал сумку на быструю руку и через пятнадцать минут уже ожидал на переднем сидении того самого древнего пикапа. Бан Чан глянул, кивнул на прощание и скрылся в своей комнате. Феликс сделал вид, что это не укололо — хотя бы для самого себя. отсутствие вопросов в подчинении старшему охотнику — то, что они выучили на зубок за долгое время проживания в этом доме под одной крышей. это то, чем они эту самую крышу Суену оплачивали: беспрекословным доверием и абсолютным послушанием. поэтому Чонин точно также молча пристроился на заднем сидении пикапа, взгромоздив на колени ноутбук, и смиренно ждал отъезда. — знаешь детали? — уточнил Феликс просто для галочки. — не-а, — хмыкнул Чонин, — вроде бы, оборотень. но это неточно. Феликс кивнул, удовлетворенный уже этим: значит, серебрянные пули в сердце. потому что знать, что и чем надо убить — значит сделать половину дела. Суен забрался на водительское место с тихим кряхтением, — это всегда веселило, — аккуратно закрывая дверь старой ухоженной машины. как бы много времени не прошло, наставник сдувал с нее пылинки: никому не давал сесть за руль без вопиющей надобности и точно не позволял никому обращаться с его малышкой неподобающим образом. возможно, Су Суен любил свой пикап больше, чем приемных сыновей. кто знает. но стоило им выехать за пределы собственного двора, как телефоны двух парней синхронно запиликали одинаковым звуком уведомления, и в зеркале заднего вида Феликс увидел абсолютно понимающий взгляд младшего. групповой чат. сложность нулевого уровня: угадать, кто дал ему название.

ли минхо и остальные

хан(д)жа: КУДА хенни: ВЫ хан(д)жа: УЕХАЛИ хенни: БЕЗ НАС???????????????????? йенничка: Суен просто наконец выбрал лучших и решил свалить от вас куда подальше со своими любимчиками йенничка: не ищите нас больше чанбинни: ТЫ ОБОРЗЕл МЕЛОЧЬ? хенни: ёнбок-и, он же все врет??????? куда вы??

ли феликс:

ахахахахаххахаха

ли феликс:

суен просто взял нас на дело, все хорошо!! мы вернемся!!!!

йенничка: к сожалению. хан(д)жа: ПОЧЕМУ ТОЛЬКО ВАС???????? хан(д)жа: Я ТОЖЕ ХОЧУ хенни: и я.

ли феликс:

хенни, поговорим, когда у тебя окончательно пройдут все симптомы ♥️

ли феликс:

джисон-а, о тебе ничего не знаю, сорян))0)))

хан(д)жа: ну естественно ты только о своем любимчике подумал как я мог забыть о том кто ГЛАВНЫЙ ПРЕДАТЕЛЬ В ЭТОМ ДОМЕ НЕ ПИШИ БОЛЬШЕ МНЕ ЛИ ФЕЛИКС

ли феликс:

и я тебя люблю, чувак

— уберите телефоны, — нарушил тишину, что разбавлялась лишь короткими гаденькими смешками Чонина, Суен, — я введу вас в курс дела. гаджеты продолжали вибрировать, — Феликс слышал звук сзади и ощущал это в собственной ладони, — но ни один, ни второй больше не поднимался: оба парня обратили все свое внимание на водителя. Су снизил громкость играющей музыки прежде, чем начать. — за последние две недели было совершено пять ограблений: четыре ювелирных магазина и один ломбард, — чеканит Суен, разворачиваясь на перекрестке. Феликс хмурится, ожидая продолжения. не то чтобы ограбления были, ну, типа, в их профиле. Чонин звучно хмыкает — видимо, светлую голову младшего посетили те же мысли. Суен тихо усмехается. — каждый был ограблен сотрудником. некоторые их них работали уже много лет на одном месте, но по какой-то причине все равно обнесли своих работодателей. и, что самое интересное, — ведет Суен бровью, интригуя подопечных интонацией, но не отводит взгляда от дороги, — каждый из них совершил самоубийство сразу после ограбления, а украденные ими деньги и драгоценности бесследно исчезли, — продолжил Су, кидая взгляды то на воспитанника рядом, то на того, что сидел позади. и удовлетворенно хмыкнул лишь тогда, когда увидел на лицах синхронно появившееся осознание. ладно. история, в самом деле, попахивает их профилем. — значит оборотень перевоплощается в работников ради грабежа, а потом заметает следы, — подытожил Чонин, раскрывая крышку ноутбука на своих коленях и начиная что-то быстро печатать на клавиатуре, — интересный почерк. — а с чего ты взял, что это именно оборотень? — хмурится Феликс, оглядываясь на наставника. — а я и не уверен, что это оборотень, — кокетливо пожал плечом старший, — кому-то просто надо меньше подслушивать, — засмеялся Суен, пронзительно смотря в зеркало заднего вида, — как тебе повезло, что Минхо все еще не в курсе. Ёнбок тихо хихикнул, щуря глаз и оборачиваясь на младшего. — а я говорил тебе. Чонин, пойманный за хвост, залез на сиденье с ногами, разувшись, и нашкодивше спрятался за экраном ноутбука. Феликс засмеялся громче, наблюдая за выглядывающим хохолком чужой челки, пока Су, с улыбкой, качал головой. — старый друг подкинул дело: это все произошло в Янджу, он живет там, — перевел тему Суен. Феликс скосил взгляд, щурясь, и выгнул бровь в невербальном “серьезно? так просто? ты слишком слаб”. старый охотник не сдержал очередного смешка. впрочем, понять его можно было; кто не был слаб к Чонину. — а че ж он сам не разберется, — буркнул Ян, прикрывая экран лишь на несколько градусов: так, чтобы выглянуть, но иметь возможность спрятаться в ту же секунду, как запахнет жареным. — Чонвон оставил ремесло уже очень давно, — пожал плечами Су, вновь аккуратно поворачивая руль, — сразу после того, как чуть не умер под когтями какого-то вервульфа. “и только?”, мимолетно подумал Феликс. но тут же себя одернул. не ему оценивать чужой страх. — нам ехать минут сорок, — кинул Суен, — можете вздремнуть. — я взламываю камеры ювелирок, — пробурчал Чонин, — может, там оборотень засветился. Ёнбок вновь обернулся через плечо. за столько лет у него не получилось привыкнуть — к восхищению той схваченностью, с которой так быстро и ловко брался за появившееся перед носом дело его же донсен; даже в той смешной разнице в возрасте, что они имели, яркая, хвастливая гордость за своего младшего из раза в раз поражала. вместе со смутной, блеклой завистью. которую он тушил в себе, покрывая горящую свечку мысленным гасителем. нечего об этом думать. сегодня он — в качестве грубой силы. светящие на камерах глаза оборотней — самый распространенный в нынешнее время способ вышеупомянутого монстра идентифицировать. парадоксальным образом сверхъестественные существа откликались на современные технологии, даже если своими корнями уходили в далекую древность. существа могли бояться высокочастотных звуков, раскрывать свой облик на камерах или в зеркалах и умирать исключительно от электричества. это делало работу сегодняшних охотников в разы проще, не говоря уже об интернете, в котором можно было найти почти что угодно и который вытеснял собой многодневные похождения по домам свидетелей и очевидцев во имя сбора информации. однако и существа могли эволюционировать. точнее, самосовершенствоваться. например: — черт, — фыркает Чонин, захлопывая крышку ноутбука, — ни один не посмотрел в камеру даже на повороте. как назло. и тогда Суен засмеялся еще веселей. — поработаешь по старинке, малец. Феликс же, хмыкнув, прикрыл глаза, откидываясь головой на сидении. грубая сила, пожалуй, все же вздремнет.

;;

мотель был паршивее всех, что они видели за долгие девять лет стажа в должности охотников. так выразился Чонин, хотя Феликс не до конца понял, какие именно мотели младший имеет в виду: те, где не спускалась вода в туалете, или те, где постель принадлежала исключительно бельевым клопам. Ёнбок, в свою очередь, условиям проживания особенно не возмущался. — быстрее закончим, быстрее отсюда уедем. Чонин хмуро, но согласился. — тогда приступайте к работе. считайте этот мотель мотивацией. как говорилось выше, Суена слушались беспрекословно. и поиски начались. с наставником рядом было проще: двадцатилетние пацаны в роли стажеров уже не были теми, от кого можно отмахнуться, когда они стояли за спиной взрослого, уверенного работника, что внушал доверие, выглядывая из-за поддельного значка агента NIS. следователь, ведущий дела, выглядел далеко не самым довольным, но материалы предоставил и даже ответил на некоторые вопросы. жертвы не знакомы, что исключало возможность секты. до инцидентов семьи необычного поведения не замечали. нужды в деньгах подобной срочности не было ни у кого, кроме работника ломбарда, но и тот лишь недавно взял крупный кредит с, казалось бы, удовлетворяющими его условиями для покрытия других мелких, но многочисленных долгов. ничего странного на месте преступлений найдено не было. что? нет, серой там не пахло. почему вы интересуетесь температурой помещений? обычная температура. судмедэксперт осматривал тела, а не я. в отчетах не упоминается ничего необычного. прощу прощения, мне надо работать. и тому подобное. осмотр мест преступлений одного за другим ничего им не дал: действительно, ничего странного — хоть и то, что считали странным они, и что могло показаться странным обыкновенному следователю, представляло собой совершенно разные вещи. и тем не менее. как выразился Суен: полный голяк. — многим происшествиям уже больше недели, но последний инцидент произошел вчера, — сказал Феликс, поджав губы, когда они, несколько поникшие после того, как не нашли абсолютно ничего на месте самоубийства и ограбления крайней жертвы, уселись в машину. Ли листал, крутил и вертел в руках отданные им следователем копии документов, в надежде найти хоть что-то стоящее, пока не зацепился взглядом за даты происходящих мистических смертей, — осмотрим тело? — правильный ход мыслей, — одобрительно кивнул наставник, поворачивая ключ зажигания. и вот там их уже ждало кое-что интересное. на первый взгляд, труп как труп: обычный парень двадцати шести лет, среднего телосложения, ноль отличительных признаков и след от удавки на шее окольцовывающим синяком. сморщив нос, Феликс чувствовал только жалость. и лишь слегка — отвращение, потому что знал прекрасно, какой приказ последует следующим. — надевайте перчатки. один из вас, — кинул старший, пока все свое внимание отдал на изучение всех пяти посмертных эпикризов; остальные трое жертв — бросились из окна, одна — застрелилась. казалось бы, ничего удивительного помимо нашествия суицидальной эпидемии. но Феликс вопросов не задавал: должно проверить труп самостоятельно. только охотники знают, что монстры могут прятать клыки — и, что еще важнее, где их, потаенные, нужно искать. вампиры и вервульфы, например, втягивали клыки в десны, выпуская те лишь на запах крови. но стоило нажать на место чуть выше «человеческой» восьмерки, как сущность монстра давала знать о себе, даже будучи мертвой — вылезшим из-под слизистой смертоносным оружием. некоторые языческие боги могли оставлять знаки-печати на внутренних органах жертвы, а рейвы — существа, питающиеся человеческим ликвором, — выдавали себя следами кормления за ухом — едва заметной раной, проникающей насквозь через сосцевидный отросток. совершенно логично, что ни один патологоанатом не придаст этому должного значения, если вовсе удостоит вниманием: маленькая черная точка определенно не может стать причиной загадочной смерти человека. неверно в корне. поэтому самостоятельный осмотр тел охотниками — неотъемлемая часть работы. и пусть она малоприятна обывателю сама по себе, со всеми тонкостями расхищения могил и вытаскивания наружу давным-давно забыто-похороненного, но копаться в телах несчастных, погибших от лап прячущегося в темноте, и уже начинающих подгнивать даже в холоде смотровой морга — немного другой уровень отвратительного. нестерильные перчатки голубого цвета лежали на предметном столике, пока Суен шуршал бумажками. Ли глянул на Чонина, что с вызовом смотрел в ответ. провокационно вытянутый кулак мог означать лишь одно. дела пора решать по-взрослому. — первые ножницы. что ж, Чонин натягивал перчатки — проигрывает спор всегда тот, кто его предлагает. Феликс довольно поправил волосы и хвастался своей победой ехидным взглядом на скорчившегося донсена — пусть и ровно до тех пор, пока работники морга не принесли вещи покойного. — это отвратительно, Ликс-хён, — брезгливо пробурчал Чонин, открывая пальцами рот погибшего, — просто мерзость. мог бы и податься мне. Ли хихикнул, вытягивая штаны мертвого парня из коробки хранения. казалось бы, далеко неподходящая для веселья атмосфера — загробная тишина помещения, хранившего в себе не только тела, но и дюжину — а то и больше — погибших вместе с этими людьми грез и надежд. но она была чем-то, к чему волей-неволей привыкаешь, в поисках ужасного каждый раз оказываясь в одной и той же точке. кто-то же должен бороться с монстрами в темноте. — не вампир и не вервульф, — проговорил Чонин, вытаскивая пальцы из чужой ротовой полости и показательно для стоящего рядом хёна отыгрывая рвотный позыв, — ты моешь посуду за меня весь следующий месяц. — ага, — фыркнул Феликс, — может, еще и постель за тобой собирать? — если хочешь — без проблем, — со сморщенным лицом язвит Ян; ехидность тона теряется в отвращенной интонации, пока Йени осматривает остальные части тела умершего, — отвечаю, это просто человек. ворчания младшего, их тихие перекидки шутливыми фразами и догадками, мерные перелистывания страниц отчетов под руками Суена; привычное. обыденное. почти рутина. пока под пальцами, ощупывающими вещи, не попадается что-то, чему, возможно, быть тут и не следует: там, на дне коробки, вместе с очевидными вещами вроде кошелька и ключей наверняка не должно находиться что-то, завернутое наспех в грубую мешковатую ткань с крайне красноречивыми символами. — эм, знаете. все же не оборотень, — говорит Феликс, поднимая два ведьмовских мешочка на уровень собственных глаз. именно с помощью них ведьмы обычно накладывают на людей морок, подчиняя собственной воле. стоит лишь передать мешочек в руки жертвы, пробормотав нужное заклинание, и — все; цель выполнена. в таких мешочках в обыкновении находятся ингредиенты заклятий: сушеные травы, вещи, принадлежащие жертве, вроде волоса или пуговицы, магические амулеты и камни. а еще, чаще всего, что-то вроде, ну… костей ритуально убитых животных. именно их вместе с еще маленьким, явно принадлежащим котенку, черепом Феликс с пренебрежением достает из завернутой ткани уже в машине, цокая языком. — ненавижу ведьм, — говорит Суен, морща нос на демонстрируемые подопечным атрибуты и закатывая глаза, — мерзость. — какое заклинание это может быть? Чанбин будет в курсе? — бормочет Феликс перед тем, как начать перечислять ингредиенты заклинания младшему. Чонин, сидящий на заднем сидении, кивая после каждого помеченной составляющей, звонко стучит пальцами по клавиатуре, отправляя оставшимся дома парням готовый список. — если не знает сейчас, значит выяснит, — строго бросает наставник, заводя машину, — а мы пока будем искать, кто в этом городе мог продать душу дьяволу, — хмыкнул Суен, выезжая из двора при морге, — но сначала пообедаем. в мотеле, несмотря на его не первой свежести внешний вид, все на самом деле было не так уж плохо (Чонин не согласился бы). кровати были жесткими, с желтыми пятнами на простынях, которые, думалось, уже никогда не получится отстирать, полы и стулья скрипели от любого шага или движения, а дверь в ванную клинило каждый раз, стоило провернуть замок. но зато там был обеденный стол у окна, за которым трое взрослых людей могли спокойно уместиться, чтобы по-человечески пообедать. заказанные ими в кафе рядом с мотелем самгетхан и пибимпапы на вкус были более, чем сносные. Феликс жевал, отпуская довольные «ва-а» после каждого укуса, и Чонин кивал ему в ответ, обозначая свое согласие. Суен, откинувшись на спинку стула, что проскрипел так жалобно, удовлетворенно пил пиво, очистив собственную тарелку. — итак, выяснил ли что-то Чанбин? — спросил Су, стоило лишь парням закончить свою трапезу. — заклинание повиновения, — проговорил Чонин. Феликс согласно кивнул — именно это Бин написал им минут двадцать назад, ровно перед тем, как в кафе закончили готовить их заказ, — судя по содержимому мешков, довольно слабое. хватает на одну команду. если не подкрепить заклятие следующей, жертва начинает сходить с ума. — судя по всему, два приказа шли друг за другом, — продолжает Феликс за младшим, рассказывая наставнику то, к чему они успели дойти в очереди за едой и на коротком пути обратно до мотеля, — грабеж, потом — суицид. поэтому побочек ни у одной жертвы никто не заметил, — пожал Ли плечами, — не доживали. охотник, в очередной раз касаясь губами горлышка бутылки и делая глоток пива, слушал внимательно. кивая в согласии чужим размышлениям, наставник оставил бутылку алкоголя на край стола, и удовлетворенно хмыкнул, выдыхая похвалительное «молодцы» в сторону воспитанников. Чонин с Феликсом переглянулись, довольно скривив губы в улыбке. Ёнбок, уже потерявший надежду, с каждым новым днем теряющийся в тревожно-недостаточном, чувствовал в груди легкое, зарождающееся тепло гордости и не мог сдержать искренней, честной улыбки. и хоть что-то и тихо, раздражающе шептало — уже две недели — о том, что дело не в профессионализме или его отсутствии, приятное ощущение похвалы все равно растекалось по венам. долгожданным получением или наконец обретенным прозрением иного? быть может заученной функцией. — где-то по пути от дома до работы пятерым бедолагам не посчастливилось на своем пути встретить ведьму, — хмыкнул Чонин в завершении, — осталось ее найти. — почти сделано, — пробормотал Суен, делая очередной глоток и вызывая хмурые взгляды непонимания младших воспитанников, что едва охмелевший взгляд всегда делало на несколько градусов веселее. Чонин глянул на Феликса сконфуженно и ошалело — ровно так же, как на него посмотрел Ёнбок. сделано? даже в деревушке метр на метр не всегда удавалось с первого раза безошибочно убедиться в личности настоящей ведьмы, которая, в сущности, была человеком — просто продавшим душу. а тут? уже сделано? — что ты имеешь в… — заклинание поиска, — прозвучал голос за их спинами. на что, а на свою реакцию Феликс не жаловался никогда. Минхо натренировал его достаточно хорошо — как в буквальном смысле во время спаррингов и типичных тренировок, так и между делом, постоянно ленясь встать, чтобы передать что-то из рук в руки; всегда было проще это что-то Феликсу кинуть. спустя много лет последнее, что делал Ёнбок, так это жаловался на подобное, особенно сейчас, когда для того, чтобы выхватить из-за пояса пистолет и направить его в дверной проем, понадобилось меньше двух секунд. звук снятия ружья с предохранителя тяжело с чем-то перепутать. разве что с щелчком тумблера осознания: мгновенно дернувшимися пальцами и уколом в груди — из ниоткуда взявшейся межреберной невралгией. так и застыли с Чонином: направленными дулами на собственного лидера в стенах затхлого мотеля под аккомпанемент хриплого смеха наставника после беглой похвалы хорошей реакции. Бан Чан замер на пороге съемной комнаты, сложив руки на груди, и приподнял уголок губ в усмешке, без стеснения подмигивая донсенам, в недоумении опускающим оружие. в сторону Феликса он не смотрел. Феликс, напротив, взгляда от старшего не отводил вовсе. — и ты приехал его провести, Чани-хён? — пробурчал Ян, убирая не понадобившийся пистолет обратно за спину вместе с Феликсом, — почему не Чанбин? — хмуро повел бровью младший, откидываясь на спинку стула, — и вообще: мы, типа, сами не справились бы? — и тебе привет, — закатил глаза лидер, — потому что Бин остался координатором в библиотеке, если это понадобится, а вам, самостоятельным, искать мирру и эссенцию кракена пришлось бы с пару дней так точно, — пожал плечами Чан, подходя ближе, чтобы нагнуться через плечо Феликса, не удостоенного целенаправленным приветствием, и выкрасть из общей тарелки оставшиеся кусочки пибимпапа, — но, если хочешь, могу вернуться с ними домой, а ты тут как-нибудь сам. м! неплохо. это из забегаловки через дорогу? Ёнбок, пряча пистолет за пазуху, мимолетно и нервно облизывал губы, ощущая скручивающиеся в узел собственные внутренности — лишь от того, как беззаботно звучит голос Чана, и как привычное тепло его тела вызывает только холодок по позвоночнику. нынешнее дело могло бы стать искуплением, думал Феликс, пересекая дорогу до Янджу в машине Суена, когда пустота немного сместилась, чтобы дать место смутной вере в лучшее и иллюзорной возможности вдоха. Феликс, как никто, надеялся. что наставник выбрал его в партнеры, потому что, возможно, наконец заметил, как безудержно Ёнбок лезет из кожи вон, чтобы стать лучше, чем он был за день до этого; потому что, может быть, после всего произошедшего вдруг понял, что навыки Феликса обладают всем необходимым потенциалом, чтобы он мог стать хорошим охотником — не лучшим, но хотя бы сносным; потому что по итогу все же доверился ему, простив старые ошибки по неопытности и детской глупости, решив дать еще один шанс и не согласившись с Чаном. теряемые между «потому что» и «значит», причины их прихода в эту точку бегали по феликсовой коже мурашками раздражения — в отсутствии четкой уверенности в том, чем сам себя он так старался убедить. скупо хвалящий и изредка смеющийся, Суен умел показывать свое одобрение лишь так — сухо и по-армейски. многие годы Ёнбок был уверен в том, что этого ему хватит. но растекшееся по венам тепло, в конечном итоге, ни к чему более ощутимому не привело, ведь вот он, тут — со связанными в узел кишками не может проглотить последний кусок пибимпаба. Феликс, как никто, столько лет надеялся, что дело, подобное этому, закроет те дыры, которые появились в душе и сознании — за всю жизнь и за последние несколько недель существования призраком по коридорам родного дома. разгаданное и завершенное, это дело — в укоренившемся успокоении — должно было стать точками, которые Ли расставил бы над всеми терзавшими его «и», чтобы ответить хотя бы на один несчастный вопрос. даже не Джисону, Минхо или Хенджину. самому себе. привычная рационализация так долго всплывала в голове спасительным кругом для утопающего — объяснением происходящего вокруг и шумящего в голове. и сейчас, появившаяся на поверхности водной глади, под которой Ёнбок тонул в очередной раз, по дороге от их дома до Янджу дарила желаемую надежду: нужно лишь доплыть и ухватиться. и это дело могло бы стать искуплением. но стоило, по-настоящему, доплыть и ухватиться, как на пороге мотельной комнаты появился Бан Чан — спокойный, вальяжный, холодный. стоило единожды коснуться так долго успокаивающего спасения, чтобы понять: привычная рационализация — сдутая, вялая, неубедительная; четкая исключительно в заученности формулировок. никого такой круг до берега не дотащит. Феликс на протяжении всего дня хотел принять мысль о том, что смог бы доказать, что не обуза — из сплетенной взрывной агрессии, утягивающей в могилу всех вокруг и самого себя — если завершил бы какое-то такое дело с блеском и получил чуть больше баллов в рейтинговую таблицу в своей голове; чтобы больше не пришлось искать путей для того, чтобы раствориться в бытие и не быть самым большим разочарованием собственной жизни ввиду неспособности быть чем-то лучшим, чем неплохим пособником вдали от эпицентра. пытаясь заснуть на переднем сидении пикапа, Ли привычно надеялся, ища причину в понятном и читаемом, пока на горизонте маячил спасательный круг, но сейчас чувствовал себя не больше, чем попавшейся в ловушку дичью, что растеряла каждое принятое взаправду объяснение, когда Крис — весь такой спокойный и небрежный — навис над его плечом, поедая со стола остатки их недавнего обеда. Чан, воруя рис из тарелки Чонина, смеялся над театрально наигранным возмущением младшего. Феликс сдвинулся на собственном стуле вбок, чтобы чужого тела не касаться. схватиться за соломинку и выплыть. Ёнбок хотел бы. он очень долго ждал случая и старался, убеждая себя кропотливо и обезоруживающе — все придет в норму вместе с искуплением. в итоге, дождавшись, Феликс не верил даже тому, что высек у себя на обратной стороне век. на ладонях саднили резаные раны. и соломина, оказывается, от воды разбухшая и уже заранее сломанная, а рационализация — сдутая, вялая и больше неубедительная. «сколько еще оправданий ты придумаешь?!» Ёнбок, искренне, любил — так сильно, что лег бы костьми при малейшей необходимости за каждого из восьмерых, находящихся в этой комнате и оставшихся вне ее. так сильно, что в выстроенной причинно-следственной, казалось, знал, где в складском полотне их жизни есть прорехи, оставленные по вине его мнимой несостоятельности; казалось. но убеждение, по итогу, пришло иное. отсутствием какой-либо убежденности вовсе. запутавшись в куче водорослей и уйдя ко дну. ведь все, что было в голове вместо выеденных дыр последние несколько недель после крайнего разговора при одном взгляде на Бан Чана — это вздыбленная шерсть, хруст ломающегося стержня, изрезанные ладони, несвойственный холод, вкус западни на языке и то самое чертово дело. Феликс ненавидел его сильнее всего. больше — только самого себя. в основном, как раз, из-за него.

;;

— да не дрожи ты так, — шепнул Чан, пока Суен не слышал, и аккуратно подтолкнул плечо напряженного Феликса своим, когда они сидели в небольшой палатке посреди леса. это все “твое первое дело, парень” и без того было до крайнего тревожной и волнительной вещью: пятнадцатилетний Феликс кусал губы в нетерпении и ерзал на заднем сидении пикапа так яростно, что Чан шутил, что тот оставит дырку в сиденье (Суен сказал, что убьет его). он ждал этого четыре — четыре! — года и не мог успокоиться, отчаянно желая сделать абсолютно все, что в его силах, чтобы все прошло успешно: от корки до корки изучал отданные ему газетные статьи и связывал детали в новом, взятом с собой специально, блокноте, который обещал стать впоследствии его дневником охотника; советовался с Чаном по каждому показавшемуся ему важным уточнению и ждал разгара приключения с трепетным волнением и неудержимым энтузиазмом — тем, что бывает только в лучшие пятнадцать. когда они уезжали из дома, парни провожали их с самыми разными эмоциями: мелкие с белой завистью бурчали, что хотят поехать тоже, а Джисон, лишь недавно вернувшийся с собственного первого дела, прыгал вокруг Феликса с только ему присущим возбуждением и раздавал самые важные — на его скромный (отнюдь) взгляд — советы; Чанбин закатывал на Хана глаза и показывал Ёнбоку большие пальцы, заверяя, что все пройдет хорошо, пока Минхо трепал и без того растрепанную в волнении макушку и на ухо — чтобы никто больше не услышал — шептал о том, как скоро они поедут на охоту уже с ним вдвоем и надерут Чану задницу в скорости по ее завершению. Хенджин улыбался так ласково, цепляя Феликса в объятия, и просил его не волноваться — “ты готов более, чем достаточно”, — что у самого Ёнбока в груди щемило слишком сильно — от всех них. дело с людьми, каждые двадцать три года пропадавшими в чаще леса в провинции, должно было быть интересным, говорил Суен. Феликс верил ему безоговорочно, с горящими глазами внимая всякой малейшей детали, вылетающей изо рта наставника, чуть ли не записывая за старшим каждое его слово, и никак не мог успокоить сверлящее в его заднице шило (так Суен сказал), потому что. ну. а как можно было? он ждал этого четыре года. итак, это все “твое первое дело, парень” и без того было до крайнего тревожной и волнительной вещью. поэтому увязавшиеся за ними девушка двадцати двух лет и ее младший восемнадцатилетний брат, что искали своего старшего брата, пропавшего три недели назад, лучше положение вещей не делали: малого того, что в этот лес их не пустили без проводника, так и еще двое “гражданских”, чьи жизни нужно было защитить несмотря ни на что, прицепились к ним хвостиком. Суен ходил, крайне недовольный всеми сложившимися обстоятельствами, и его раздражение передавалось маленькому эмпатичному Феликсу тысячекратно, трансформируясь в крайнюю степень нервозности, которую успокоить у Ёнбока никак не получалось. они до сих пор не знали, на что охотятся: опрос тех близких и родных жертв, что еще были живы, никак не помог в решении вопроса. у них не было никаких посмертных эпикризов и протоколов судмедэкспертов, потому что за все время, что здесь пропадали люди, ни одно тело — или хотя бы его останки — так и не смогли найти. поэтому пойти напрямую туда, где люди пропадали непосредственно, осталось единственным выходом. — я и не дрожу, — врет Феликс, облизывая губы и оборачиваясь на старшего, — просто думаю. — ага. я вижу, — хмыкает Чан, разминая шею, — все будет нормально. главное держать их подальше от всего этого. — думаешь, возможно? — отпускает саркастический смешок Феликс, кивая на Ха Ныль — ту самую девушку, что сейчас разговаривала со своим младшим братом, предлагая ему бутерброды, — ей настырности не занимать. то, как непоколебимо и одновременно вежливо молодая девушка ругалась и перечила их наставнику, пытавшемуся всеми возможными и невозможными словами отговорить ее от похода в лапы того, что, скорее всего, уже убило ее старшего брата, в самом деле нужно было снимать на камеру, чтобы сохранить на вечную память. Суен давил знакомым стальным тоном и ожидал беспрекословного подчинения выработанной на восьми мальчуганах привычке — он был уверен, что уже через несколько мгновений девушка перед ним стушуется, соглашаясь с тем, что доходчиво пытался объяснить охотник, и направится прямиком домой, чтобы не подвергать опасности ни свою жизнь, ни жизнь своего брата. это всегда работало безотказно: суровый взгляд и расходящаяся вокруг аура, вызывающая уважение. однако. Ха Ныль, оказалось, никогда не была даже в робкой тысячи — не то что десятке. она смотрела прямо и твердо — далеко не на обратную дорогу домой; ровно на Суена, удивляя и вводя мужчину в полнейший ступор — от того, как виртуозно переплетала вежливость с явным вызовом в своем поведении, не оставляя оппоненту ни слов, ни уверенности в своем — когда-то безотказном — перечне действий. Ха Ныль не стоило это ничего: она поклонилась, мило улыбнувшись, и упорно отстаивала свою точку зрения, вызывая на лице своего брата прорвавшуюся сквозь тиски сдержанности улыбку. Феликс и Чан понимали его на сто процентов. лицо растерявшегося Су Суена было самым смешным, что двое его воспитанников за свою жизнь только видели. привыкший исключительно к ехидной дерзости Минхо или Чонина, что все равно подчинялись в тот момент, как взрослый охотник надавливал чуть ощутимее, Суен прятал свое замешательство за хмурой складкой бровей и общими противоборствующими фразами. вроде «вы слишком беспечны, юная леди» — чтобы встретиться с «и то будут мои проблемы, аджосси. вам мы их не доставим». Суен терялся с каждой минутой все больше, уже не находя слов, а молодые австралийцы кое-как сдерживали смех и сохраняли серьезное лицо, цепляясь за рукава друг друга, чтобы в клочке ткани меж пальцами найти хоть какую-то опору. для того, чтобы не укатиться со смеху по деревянной поверхности небольшого моста над провинциальной речушкой. даже понимая, что Су прав — как ни глянь, — это все равно было просто уморительно. взрослый, авторитетный мужчина напоминал растерявшегося ребенка, отчаянно пытающегося скрыть свое замешательство, ища помощи беглыми взглядами на стоящих рядом воспитанников, пока Чан с Феликсом, понятия не имея, как спасать этого утопающего, между делом завидовали сами себе — лишь за то, что подобное удалось лицезреть воочию. остальные сожрут себя от зависти. в итоге Суен недовольно пыхтел, потому что родительским «я сказал «нет» — и точка» в последнем приходящем на ум воздействии на незнакомую совершеннолетнюю девушку повлиять не мог, — как и сказать ей нечто подобное вовсе, — и пришлось элементарно смириться. с тем, как сейчас Ха Ныль предлагала своему брату бутерброды, находясь в буквальном эпицентре разгорающийся охоты, и что нужно сделать все возможное, чтобы их жизням ничего не угрожало. но стоило пройти первые сто метров на входе в лес, как поджидавшая западня тут же полоснула двух молодых охотников по животу — стальным тоном и гневной интонацией. для них опасность была не внутри густых, плотно растущих деревьев; она шла с ними бок о бок, воплощенная в злом, недовольном родителе. — весело вам, да? — резко проговорил Су, одним предложением стирая с молодых лиц плохо скрываемые ухмылки. не зная Суена достаточно хорошо, можно было подумать, что причина недовольства кроется в возмущении, выгораживающим собственный авторитет. зная Суена лучше, чем кто-либо, проще простого понять, что дело — далеко не в уязвленной гордости, — ваше веселье может стоить им жизни. вне попытки взвалить на юные, неокрепшие плечи больший груз, чем они могут унести. элементарной констатацией действительности. — теперь их сохранность — наша забота. всех их троих, — проговаривает наставник финальной точкой — прежде, чем уйти вперед, чтобы бросить через плечо, — надеюсь, вы это осознаете. Суен был вновь прав — разумеется. в итоге от былого веселья не осталось ни следа: оно уступило место законно устроившейся там нервозности, а чужая настырность более не забавляла. скорее предвещала проблемы. и это можно было назвать осознанием. — ага, — зеркалит Чан чужой смешок, — это точно. но прорвемся. Феликс хотел верить — правда хотел; но губы поджимал и кусал нижнюю, елозя носком ботинка по шуршащей ткани небольшой палатки, да наблюдал за тем, как наставник расхаживает от одного угла их привала к другому, явно раздраженно нервничая. хоть день, проведенный в чаще леса, и прошел спокойно, а Суен со временем перестал вонять недовольством на всю округу, Феликс все равно не мог полностью успокоить расшалившиеся нервы; только глупый охотник теряет бдительность, думал он. только глупый охотник не знает, что монстры прячутся именно в темноте. а Феликс не собирается быть глупым охотником. Ёнбок думал об этом много — и часто: с тех пор, как узнал, что охотники — это не только те, кто подстреливает по лесам невинных животных. на протяжении четырех лет он покладисто готовился: к тому, чтобы помогать, спасать; к тому, чтобы больше никто на его пути не повторил его историю жизни, и к тому, чтобы никогда не стать “глупым охотником”. день действительно прошел спокойно — от встречи с их попутчикам до поиска места привала и подготовки лагеря. путь с опушки до поляны, где они решили заночевать, под разливающуюся лекцию лесного проводника не был особенно утомительным, но и каких-либо стоящих зацепок о том, куда и из-за кого именно здесь могут пропадать люди, тоже не дал. никаких сломанных веток, клочков ткани на деревьях, брошенных по пути вещей — ничего необычного в дороге, что, согласно словам опытного лесничего, была самой распространенной для уходящих вглубь путников. Суен кивал на идущих впереди гражданских и двумя пальцами, от собственных глаз отведенных, указывал на окружающий их однотипный лес — очевидным приказом смотреть в оба и не пропускать ни единой мелочи. свои наблюдения и планируемые действия охотники молча складывали и вычитали в уме в столбик, делясь друг с другом аккуратными, многозначительными взглядами, но вслух не проговаривали ничего более отдельных, вне скрытого контекста бессмысленных слов. на них не обращали внимания: ни шествующий впереди проводник, ни поникшие — даже во всей своей решительности — брат с сестрой, что изредка перекидывались короткими фразами друг с другом. с недавних пор Феликс понял, что скорбь бывает разная: и замкнутая, и кричащая, и сокрушительная. и никакая из них не может быть неправильной или неуместной, потому что проживание горя — то личное, во что никто не имеет дозволения лезть и править. но если скорбь не ранжируется по правильности, то ее определенно можно классифицировать по опасности. скорбь по кому-то, кто еще возможно жив — самая пагубная из всех. как минимум, для охотника, пытающегося этого скорбящего спасти — как максимум, для него самого. эти предупредительные красные огни мигали в глазах Ха Ныль под аккомпанемент беспросветно орущей сирены. Феликс увидел опасность в тревожном молодом лице, стоило лишь единожды поймать своими глаза девушки, забравшейся черт пойми куда в поисках неизвестно чего, с четким намерением — написанным черным по белому в тусклом, грустном взгляде — ни за что не отступать. и Ли отчетливо понял, почему Суен разозлился — так, словно его окатили холодной водой. такие вещи умному охотнику нужно подмечать, думал Феликс. потому что таких — необученных, неведающих, но непоколебимых — монстры в темноте сжирают первыми. Феликс глупым охотником не собирался быть. и убедился в этом — стоило только солнцу начать свой сход с небосвода. поляна, которую лесничий предложил им для разбития лагеря, не была особенно большой, зато была потенциально наиболее безопасной — в сравнительно узком спектре угроз, что мог себе представить мужчина, всю жизнь борющийся с дикими зверями, но никогда не встречавший настоящих монстров. словно выбритая посередине леса точечная лысина, просека окружалась со всех сторон многовековыми деревьями, и, скорее всего, была расчищена егерями заранее — для наличия какого-то укромного местечка в случаях, подобных этому. Ёнбок, никогда ранее не бывавший в походах, признавал некий шарм подобного времяпрепровождения, пока, под ненавязчивые советы старших, учился вместе с Чаном расставлять палатку и налаживать некий непродолжительный быт с разведенным посередине лагеря костром. думалось, это было бы весело: оказаться тут всем вместе — вне рабочих обстоятельств. чтобы, как в фильмах, распевать песни под легкую гитарную мелодию из-под пальцев Джисона, смеяться под недовольства Чонина, сокрущающегося над верхом антисанитарии таких мероприятий, и сжечь что-то ранее съедобное на костре вместе с Сынмином; слушать наставления Суена, отдыхающего на раскладном кресле с бутылкой пива, ставить с Чаном палатки. искать с Чанбином хворост, помогать Минхо готовить что-то на привезенном заранее мангале под запах спрея от комаров. смотреть с Хенджином на звезды, в только-только зарождающемся откровении позволяя себе подумать, что под слабым светом большой медведицы Хван — в самой сопливой интерпретации бытия — даже краше обычного. что, Ёнбоку казалось, невозможно вовсе. а потом, по классике жанра, в сгущающихся сумерках пугать друг друга страшными историями, кутаясь в пледы. никто бы из них, разумеется, не испугался; на своем веку они видели вещи куда страшнее. но Феликсу — пятнадцать, и романтизировать саму суть существования даже более естественно, чем до сих пор бушующий пубертатный период. — может, стоит, — начал Чан, тихо-мирно — в обыденности — читающий феликсовы мысли, когда солнце, подсвечивающее верхушки деревьев в потрясающе оранжево-розовый, только-только стало прятаться за горизонт, — как-то выбраться в поход с остальными. и Ёнбок тихо усмехается, кивая в уверенном согласии. — Йени от счастья описается. Чан смеется, подкидывал в горящий огонь валяющуюся рядом тростинку. лишь совсем недавно небо было прекрасным — словно сошедшее с хенджиновых картин, — и, казалось, чужие мокрые штаны станут наименьшей платой за красоту подобного масштаба. но Феликс никогда не хотел быть глупым охотником. умиротворение, окружающее их, требовало слишком многого: забвения давящего груза выбранной профессии и отвлечения внимания. умиротворение, окружающее их, было ловушкой — и Феликс не позволил себе в нее попасться, сжимая выданное ему оружие на протяжении всего времени, здесь проведенного. как оказалось, не зря. потому что стоило солнцу окончательно скрыться из виду, окрашивая небо в темнеющие оттенки синего, из чащи леса прозвучал истошный, мужской крик. — Ха Ныль! девушка, сидящая рядом со своим младшим братом, слабо вздрогнула, медленно поднимаясь на ноги. Мин Чхоль, проводник чуть младше Суена, перехватил оружие на собственном поясе, делая пару медленных шагов к источнику звука. — помоги мне! скорбь по тем, кто еще — возможно — живой, опаснее шестиполосной трассы и рельс скоростного поезда. она отключает голову и затуманивает рассудок, заставляя рвать, метать и вновь рвать, потому что та мизерная надежда, которая рождается от приставки “возможного”, затмевает собой все — даже инстинкт самосохранения. Феликс не может винить. точно не Ха Ныль, которая, проговорив тихое “Джувон” со слезами на глазах, вскочила со своего места и, не теряя больше ни минуты, пронеслась мимо деревьев. хрустя травой под ногами, она обдала сидящих вдоль слабым ветром, не обращая внимания ни на абсурдность всего происходящего, ни на бьющие ее по лицу ветки лесных деревьев. мгновение — и словно девушки тут и не было. взволнованно переглянувшись, охотники, Мин Чхоль и младший брат Ха Ныль вскочили со своих мест и поспешили за ней. точнее за теми бликами одежды и мельтишащих движений, что еще можно было заметить. — Ха Ныль! это может быть опасно! — прокричал Суен, несясь за девушкой, чтобы не потерять ее из виду, — стой! с каждым шагом вглубь чащи казалось, что лес препятствует Ха Ныль собственноручно, вырастая на ее пути новыми и новыми деревьями. девушка виляла меж местных жителей, нагибаясь и не сбавляя шага ни на долю секунды. она кидалась на растопыренные во все стороны ветки, сметая их прочь, и выкрикивала имя родного ей человека. — я здесь, Джувон! мимолетно, пока неся вслед за Чаном по следам убегающей от них девушки, Феликс подумал, что будь на месте этих веток — кинжалы и ножи, Ха Ныль все равно бы летела мимо них и на них точно так же, как сейчас — сломя голову. отсутствие ярких пятен кровоточащих ран на одежде еще не свидетельствует о том, что этих самых ран вовсе нет. крики Джувона, того самого пропавшего брата, продолжали раздаваться вокруг, и Ха Ныль не видела ничего больше, лишь следовала за зовущим ее голосом — все дальше в лес. напролом. ломающимися ветками и скорбящим сердцем. не слыша никого и ничего. пока резко не стало тихо. и, оказалось, эта тишина — оглушительнее всего. крики прекратились, сорвавшись с края пропасти — ровно перед тем, как кануть в лету. потерянная девушка в растерянности остановилась: мечась от дерева к дереву, она кричала родное имя и искала подсказок. но больше не получала ни единого звука в ответ. — нуна, — пробормотал запыхавшийся Чан, хватая плачущую девушку за предплечье, чтобы остановить ее, — пожалуйста, подожди! Ха Ныль обернулась: резко, не вырывая из чужой хватки свою руку, но не обращая никакого внимания на самого Бан Чана — только ища взглядом вокруг хоть какие-то признаки нахождения здесь того, кого она так яростно хотела себе вернуть, забыв о неравноценности “невозможного” — “возможному”. — Джувон… — пробормотала девушка со слезами на глазах, которые не сдерживала с самого первого крика, — он где-то здесь. сердце Феликса сжалось в очередной раз, стоило ему, тяжело дышащему, подойти ближе к своему другу и потерянной Ха Ныль; стоило лишь представить, какая боль разрывала эту девушку сейчас изнутри, как собственное нутро сжималось от жалости и желания помочь, вперемешку с твердым пониманием того, что лучше всего было бы увести ее из этого леса вовсе. с твердым пониманием того, что тот, кого она ищет, скорее всего, уже мертв. здравый смысл твердил об этом без умолку, и все же Ёнбок не мог вымолвить ни слова — только кусал внутреннюю сторону своей щеки, думая, что тоже бы рвался. тоже бы не слушал никого из них, тоже бы бежал в чащу леса без оглядки, натыкаясь на режущие ветки и ломающиеся под весом скорби кинжалы. Ёнбок понимал все это. но был на другой стороне. и вместо всего того, что хотел бы сказать — от поддержки до правды — Феликс произнес: — его здесь нет, нуна, — прочистив горло; пришлось сглотнуть, когда заплаканный взгляд девушки уставился прямо на него — чтобы не поддаться эмоциям, — иначе он не перестал бы звать тебя, — подошедший сбоку младший брат Ха Ныль коснулся ее плеча, обращая на себя внимание; Феликс видел, как стоящая перед ним тревога умножалась надвое, — сейчас нам нужно вернуться в лагерь. глаза, полные боли, оставили за собой только желание провалиться сквозь землю, чтобы это горе в девичьем взгляде больше не видеть. Ха Ныль оборачивалась назад каждые несколько шагов, что они делали на пути обратно к их привалу, и реагировала на любой шорох, цепляясь за руку младшего брата, что молчаливо обнимал ее за плечи, смотря под ноги. Феликс и Бан Чан шли ровно за ними, и каждый раз, когда на Ёнбока падал усталый, затекший от слез взгляд, в душе не оставалось ничего, кроме фантомного ощущения чужой саднящей, свежей раны. — нет ничего хуже, — тихо, чтобы его не услышали впереди идущие, пробормотал Чан. вновь озвучивая феликсовы мысли. определенно — хуже нет ничего. — если это в самом деле был Джувон, — в тон другу проговорил Феликс, — то мы можем.. — не строй иллюзий, — покачал головой Чан, — хотя бы мы не должны делать этого. Ёнбок оглянул старшего мимолетным взором и поджал губы. Чан шел, смотря на брата с сестрой впереди, и покачал головой, почувствовав на себе дружеский взгляд. — мы должны быть реалистами, даже если очень хочется надеяться, — сморщился Бан, пряча руки в карманы; словно ему было тошно от своих же слов, беспощадно переполненных цинизмом в ситуации, подобно этой, — они уже обнадежили себя и без нашей помощи. Феликс опустил взгляд на собственные ноги. испачканные в лесной грязи кроссовки ступали по траве, уже изрядно помятой недавней погоней. когда Ёнбок в очередной раз поднял глаза на людей впереди него, под ступнями хрустнула очередная ветка, заставив молодую девушку дернутся, обернувшись, и вцепиться пальцами в плечо своего брата. Феликс ожидал заметить в лице Ха Ныль мигание предупредительного желтого, что сменился бы красным с минуты на минуту — ровно так же, как и все время до. девушка только нахмурилась, поджав губы, и снова сгорбилась, продолжая путь. вымотано и помято. шипящей раной, которую Ли чувствовал на коже, будто собственную. и при всем обосновывающем в меру логичная, теоретически ожидаемая реакция не должна была удивить. объяснить ее можно было так же легко, как заварить чай или заправить с утра постель, и все равно Феликс не мог избавиться от чувства неправильности, осевшего на коже. на уровне ощущений — оно дергало за волоски на руках, заставляя те подняться по стойке смирно, словно запущенное паучье чутье с предостережения об опасности. за жалкое мгновение в огромном, необъятном лесу стало тесно, будто в чердачной коморке. деревья, отбрасывающие тяжелые тени непонятным грузом на плечи, тянули к ним свои черные, когтистые руки, норовя схватить и проткнуть насквозь. а может это были не руки вовсе. может, они не были черными; может, они были окровавленными. может, если обратить внимание, весь лес будет смердеть: вонять за версту железом и страхом, словно уже наступила ночь. словно все это он уже видел — и пережил не единожды. потому что даже под мерные звуки чановых шагов совсем рядом — буквально в десяти сантиметрах — можно было услышать, как хрустят переломанные кости. наверное, зажмурившись, Феликс даже смог бы сказать, что случится дальше — заученным насильно, вопреки собственному желанию, сценарием. потому что, взглянув на Чана, он мог бы увидеть его кричащим от боли, скукожанным и растерзанными в последние свои минуты рядом с обескровленным телом Суена — картинками, преследующими его нощно, пока от навязчивой смерти его не утягивали теплые, живые руки. но сейчас был лишь вечер. Феликс совершенно точно не спал, оставив спасающие его руки далеко в трех часах дороги. и неправильное, но знакомое до тошноты ощущение, что родилось в его отравленном кошмарами сознании, душило его сзади, будто перекинув через шею тугой, кожаный ремень. а может, все это наваждение, и Феликс все же глупый охотник, потерявший бдительность за утопившим его сочувствием. ведь деревья — просто деревья, и они не хотят искромсать его родных на маленькие кубики только недавно живого мяса. вероятно, все так. пожалуйста, пусть все будет так. нервы, тревога и сочувствие, доведенные до мнимого, невозможного умозаключения. пожалуйста. даже если Ёнбок все равно не мог избавиться от ощущения тесноты, угрожающей ему черными, когтистыми руками, отбиваясь от него рациональным анализом происходящего — точно так же, как перед убийцей машут разряженным пистолетом. озвученные мысли идущего рядом Чана шуршали конфетной оберткой сбоку — новым объектом концентрации, чтобы не видеть, как темнеют над их головами закрывающиеся когти-решетки, что норовят запереть их тут навечно. потому что такого не бывает. пожалуйста. или ловушка все же захлопывается. ровно в тот момент их “прогулка” заканчивается — самым необычным образом; если они вообще имеют право так говорить. — какого.. — прошептал Мин Чхоль, остановившись, как вкопанный, на подступе к месту лагеря. точнее того, что от него осталось. палатки были разорваны в клочья. вещи раскиданы по всей площади небольшой поляны, а сумки с припасами и рюкзаки просто.. пропали. мусор — остатки их былых вещей, что были явно разорваны клыками и когтями — покрывали все пространство вокруг; некоторые ошметки ткани свисали с веток кустов и низких деревьев поблизости, а из еды не осталось ничего съедобного — только крошки на кусочках оберток, что были разбросаны вместе со всем остальным. — что это все.. — пробормотала Ха Ныль, — кто это мог быть? — спросила девушка, взглянув на Мин Чхоля, — медведь?.. — а, — хмурился лесничий, — я.. наверное. возможно, да. потемневшее небо сгущалось сильнее с каждой проходящей минутой. надвигалось, как автоматический люк подземной темницы. смыкалось когтистыми руками, которыми их — с мгновения на другое — планируют задушить. ступив вперед, Феликс услышал тихий треск — целлофановая обертка, разорванная и раскрытая, хрустнула вместе с шоколадными вафлями, лишь недавно в нее упакованными. присев на корточки, Ли поднял последнюю сладость, что не сломалась под тяжестью его веса — остальные были раздавлены следом наступившего на них кроссовка. они были целыми до него. поднявшись в полный рост, Ёнбок еще раз оглядел лагерь: раскиданная еда валялась на земле, растопченная и испачканная в грязи. разорванный когтями хлеб, рассыпанные по траве орехи, лежащие под кустом сосиски. брошенные на землю у костра котлеты, которые Чан достал за пару минут до разразившего их спокойствие крика из леса. они были целые, но совершенно непригодные к употреблению. — вся еда испорчена, — раздосадованно пробормотал брат Ха Ныль. не съедена, не утащена, не обглодана — просто испорчена. так, будто в издевку — как школьные хулиганы показательно мочат рюкзак ботаника в унитазе и оставляют его у мусорного ведра. деревья согнулись над местом их лагеря, протянув к лицам черные когти. Феликсу стало тяжело вдохнуть. осознание хлопнуло по лбу точно так, как бьются друг о друга рогами разгневанные бараны — столкновением его рационализации с душащей паникой, сплетенной вокруг его шеи из окровавленных пальцев. пожалуйста? ха. к черту. вероятно, он попросил недостаточно. или, возможно, все его просьбы где-то там наверху вертели на причинном месте по очереди. да и шли бы они нахуй. осознание осенило, мягко говоря, резко. настолько, что резалось. а там, где лишь недавно назад саднила жалость, а потом захлестнула тревога, сейчас кипело и рвало. в нос ударил уже не эфемерный, не надуманный с пустого места, а вполне реальный запах железа — прямиком с заученных наизусть клыков. все же это были не сухие черные ветки-руки; это были тысяча и тысяча кровавых, смердящих зубов и когтей, выросших над Чаном и Суеном в угрозе, предназначенной лишь для того, чтобы Феликса подразнить. знакомые, вызубренные картинки, идентичные тем, что упокоили его родителей — колющим напоминанием, что у него все еще можно все забрать. внутри — кипело, рвало и резало. злостью мальчика, страдавшего от школьного буллинга. — я знаю, — нахмурился Феликс, выдохнув сквозь зубы; стоило Чану обернуться на своего младшего в недоумении, как Ёнбок грубо схватил его за рукав куртки и потянул ближе к Суену, продолжив цедить лишь после — уже намного тише, чтобы услышали только его близкие, — я знаю, что это. словно бы он мог не знать, заучивая на собственной шкуре ощущение подобного присутствия на протяжении стольких лет — прилежным студентом, зубрившим по ночам вместо того, чтобы спать. вопросительные взгляды остановились на веснушчатом лице, ожидая продолжения. мысли бурлили кипящей водой — от страниц преданий до ярких картинок собственных кошмаров. и ярости отказа вновь потерять самое дорогое. Феликс сжал челюсти, набрав в легкие воздуха через нос. — вендиго. Суен, замерший на мгновение, смерил воспитанника нечитаемым взглядом; пробежался по нему целиком, цепляясь за покрасневшие щеки и растрепанные волосы, чтобы остановиться на горящем взгляде. Феликс кивнул, ставя точку после своего предположения, и не отвел глаз от впившегося в него взора старшего. Су провел рукой по лицу, устало кивнув в ответ. прошло некоторое время до того, как Хенджин подпустил Феликса к книгам о вендиго; но “подпустил” — громкое слово. “больше не мог удержать” — подходило лучше. и Ёнбок вызубрил каждую строчку. в короткой выжимке: скорость, когти, клыки, разум, достаточный для того, чтобы выкурить их из лагеря и украсть сумки с вещами. намерение испортить все имеющиеся запасы пропитания и способность имитировать человеческий голос — все, чтобы пошатнуть их эмоционально и ослабить физически. удавка на шее, тяжесть панического вдоха, запах смерти и нависшая над головами его близких когтистая лапа. Феликс просто не мог ошибиться — не в отношении этого монстра. и его кисти свело, когда он сжал кулаки. — тогда вот это, — хмыкнул Чан, облизывая губы и поднимая пистолет в собственной руке выше, — абсолютно бесполезно. потому что чертову тварь нужно сжечь дотла, подумал Феликс. злые искры, разгорающиеся во взгляде Ёнбока, отливали адово-красным, перекрашивая светло-карие радужки добрых глаз в оттенки пугающего — жестокого — оранжевого. и если Суен и обратил на это внимания, то чертовски хорошо мог объяснить — каждый оттенок каждого пламенного языка. ведь это закономерно. — сделаем коктейль Молотова, — кинул Феликс так, словно это лежало на абсолютной поверхности, — нужно увести их из леса, — кивнул Ли на расположившихся на остатках палатки гражданских и шагнул к ним, уже собираясь задуманное выполнить; пока его предплечье не перехватил наставник. — и что ты собираешься им сказать? Ёнбок сжал челюсти снова, поворачивая руку так, чтобы старый охотник отпустил его сам. Суен сжимает чужое запястье крепче. — что если они не уйдут, с ними станет то же, что с этими, — Феликс сжал кисть в кулак, показывая большим пальцем себе за плечо, — палатками. — не сработает, малец, — проговорил Суен, хмурым, тяжелым взглядом бегая по лицу перед собой, — это нужно сделать аккуратно, потому что иначе они не уйдут, а Мин Чхоль просто отвесит тебе подзатыльник на неуважение. он охотится здесь с тех пор, как ты ходил под стол пешком. — а он когда-нибудь охотился на чертовых вендиго? — цедит в раздражении Феликс. — а ты? — грубо отрезает Суен, вскинув бровь; Ёнбок шумно выдыхает, не найдя, что ответить, и вырывает руку из хватки воспитателя, не чувствуя ничего, кроме злости. это был вендиго. и это был его вендиго. он должен был убить его. забрать у него жизнь раньше, чем он снова разрушит его. Феликс должен был. никто другой. — сейчас ты успокаиваешься и слушаешься меня беспрекословно. ты понял, Феликс? — отцовским тоном резко отрезал наставник, не сводя взгляда с искр чистой ярости перед ним. ничего удивительного, подумал охотник. повезло же на первой же охоте наткнутся именно на него. ничего удивительного — не в такой реакции. мальчику нужно просто взять себя в руки. и все. — ты понял меня, Феликс? — резче проговорил Су, дергая своего младшего за плечо. Ёнбок еще раз бросил косой взгляд на трех обычных людей за его спиной; вернулся глазами к наставнику, заметно сжав челюсти, и, шумно выдохнув под тяжелым, гнетущим взглядом старшего, кивнул, тут же отвернувшись. — вот и молодец, — Суен похлопал Феликса по плечу, — мы разберемся, — проговорил старший мягче — ровно перед тем, как уйти обратно к месту привала. через секунду на это же плечо Феликсу легла чанова ладонь. — все будет нормально, Феликс, — сказал старший, смотря на своего донсена, — слышишь? нужно просто сконцентриров–.. — я сконцентрирован, — перебивает его Ёнбок, заглядывая Чану в глаза. точнее, смотря ровно сквозь. Крис видит, как в центре чужого зрачка пляшут черти; они разжигают костер на былом мягком, смеющемся взгляде и скалят свои зубы. Бан подавляет в себе желание от них отшатнуться. — наоборот, — облизав губы, Феликс поворачивает голову в сторону людей, собиравших мусор по пакетам в середине еще недавно уютного лагеря, — даже хорошо, что это вендиго, — продолжает Феликс. Чан щурится, ослепленный горящими пожаром в чужом взгляде, даже когда младший поворачивается к нему спиной. — нет никого, о ком я знаю больше. Крис сглатывает, прикусывая нижнюю губу. Ёнбок уходит, не дождавшись друга. у Феликса нет времени думать о формальностях — так ему кажется. кипящее нечто внутри объяснимо: тварь, что встретилась им на пути, ревностно требует всего внимания, что ему только могут дать. потому что иначе те, кто этим вниманием его не удостоят, пойдут на обед. Чан и Суен, видимо, этого не понимают. а Ёнбок помнит, каково это: прижиматься мокрой от холодного пота спиной к деревянной поверхности под письменным столом, пока всем, что он имеет, чавкают вприкуску; бояться так сильно, что, даже пытаясь, не суметь сдвинуть ни единую мышцу в собственном теле, и продолжать трусливо прятаться в тесном, банальном убежище собственного страха, пока тебя не найдут — то ли для добавки, то ли для спасения. но в чаще леса, окружающей их непроходимой клеткой, письменных столов нет. времени на формальности, подобных послушанию — тоже. есть время только для того, чтобы схватить лежащую под ногами ветку и начать выводить по сырой земле необходимые ему символы. с четырех сторон от лагеря — образовать квадрат и.. — что ты делаешь, парень? — хмуро спрашивает за его спиной Мин Чхоль на половине третьего символа, и Феликс слышит, что проводник подходит к нему ближе. Ёнбок игнорирует — ведь во всем остальном дефиците одного у него в избытке: ему снова есть, что терять. и черта с два он это допустит. — хей, малы-ыш! — издевательски тянет мужчина, пытаясь привлечь к себе внимание, — я с тобой разговариваю. — это символы “анасази”, — отстраненно отвечает Феликс, не отвлекаясь от своего дела, и встает с корточек только тогда, когда заканчивает с третьим по счету оберегом. ему — целиком и полностью — не до вежливости. — что? — отпускает смешок мужчина, — зачем? Феликс не видит, но знает: Чан трет руками лицо. Феликс не знает и не понимает — почему. неужели хён в самом деле совершенно не врубается? лесничий смотрит непонимающе и скептично, ожидая ответа на собственный вопрос. Ли отмеряет равное расстояние от третьего и второго символа, подходит к оставшемуся углу квадрата, чтобы замкнуть пространство их лагеря за невидимыми стенами защитной энергии, и абсолютно пренебрегает обращенными на него взглядами — с тремя дозами непонимания и двумя порциями раздраженного недовольства. — это новая мода у молодежи — игнорировать старших? — грубо напоминает о себе лесной проводник. — все равно Вы не поймете, — закатывает Феликс глаза, и Чан видит, как на лице взрослого мужчины появляется оскорбленная злость. подойдя к Ли, Крис хлопает его по плечу тыльной стороной ладони, и непонимающе хмурит брови, кивая подбородком на поднявшего взгляд Енбока. казалось, на охоту они не брали с собой Джисона. но Феликс, в самой несвойственной ему манере, обводит Чана сотней бесов посередине зрачка и незаинтересованно возвращается к брошенному на мгновение занятию, оставив на коже старшего тяжелый, напоминающий о худшем холод. Су шумно выдыхает и массирует кончиками пальцев череп от лба до затылка, прочесывая фалангами пряди короткого ежика. его воспитанник неугомонный, невоспитанный, непокорный, безалаберный идиот. — я знаю, как это прозвучит, — начинает Су, — но то, на что мы охотимся, Мин Чхоль, это не зверь. это монстр, который не пройдет за эти символы, — трет шею Суен, когда удивленный, скептичный взгляд обращается с Феликса на него. лесной проводник изгибает бровь; Суен едва слышно чертыхается, мельком взглянув на Феликса, который, можно подумать, этого только и ждал — Су видит, как дергается уголок чужих губ в ухмылке, кричащей о том, как сильно ее обладателю все равно, и какой наглой ложью был недавно покорно отвешенный кивок. потемневший до сумерек за жалкие десять минут лес погрузился в тишину. приумножающая раздражение, страх и безразличие, что тяжестью ложиться на плечи, она давила обостренным восприятием тихого скрежета палки в феликсовых руках по сырой земле — пока шумный хохот не разорвал ее на куски. первым звоночком. — вы психи? — смеется лесной проводник, руками показывая на троих охотников — от одного к другому, — серьезно, с первой же секунды, как вы захотели пойти в этот лес одни, я понял, что с вами что-то не так, но монстры? защитные символы? — издевательский смех становится громче, и мужчина перехватывает свое ружье на поясе руками, чтобы собеседник обратил на него внимание, — спасибо, но я справлюсь без ваших рисунков. — не справитесь, — парирует мужчине Феликс, проигнорировав гневный взгляд своего наставника, что обращается на него в ту же секунду, как он открывает рот, — этим вы только разозлите его, и тогда он выманит Вас, чтобы убить, — продолжает Ёнбок, но потом, поймав взор Суена, кланяется проводнику головой и добавляет, — сонсэнним. лицо Мин Чхоля перекашивается, и рука указывает уже только на Феликса, пока ее обладатель снова обращается к Суену. — йа, что твой сын позволяет себе?! — Мин Чхоль делает несколько шагов ближе к Су, — мало того, что вы трое поехавших, так он еще и грубит мне? я охочусь в этом лесу уже двадцать лет, а он меня жизни учить будет?! Суен тихо цыкает, пока Феликс безразлично заканчивает чертить четвертый символ. — он не собирался оскорбить тебя, — начинает Суен, — только пытается обеспечить вам троим безопасность. — какую к чертовой матери безопасность?! плевал я на его рисуночки! они не помогут от разъяренного медведя или волка, вы, три психопата! — кричит Мин Чхоль и явно собирается продолжить ругаться, чтобы этот мужчина напротив него с явно протекшей крышей хотя бы попытался научить уму-разуму своего невоспитанного отпрыска. но ему мешают. истошный вопль, который можно было спутать с визгом животного, прерывает еще не начавшуюся тираду взрослого проводника. вместо этого Мин Чхоль безынтересно оборачивается на прозвучавший крик и перехватывает свое оружие, все это время висящее у него через плечо, двумя руками, обернувшись на Суена в последний раз — с откровенным вызовом. — смотри. после чего уходит к тусклым в темноте стволам деревьев. — Мин Чхоль, нет! — старается остановить мужчину Суен, — останься тут! — вытянув руку, Су пытается ухватиться за промелькнувший мимо него рукав. безрезультатно. проводник ступает дальше вглубь и стоит ему лишь заметить промелькнувшую меж деревьями тень, как на опушке раздается оглушающий звук выстрела. ружье, приложенное к плечу охотника, опускается только тогда, когда Мин Чхоль слышит тихий скулеж, что скоро умолкает, и мужчина бормочет: — не существует никаких монстров, — прежде, чем снова ринуться в чащу леса. Суен чертыхается, оборачиваясь на Феликса: — тебе обязательно нужно было разозлить его, сопляк?! — и тут же кидается к пустой стеклянной бутылке, что лежит в оставленной ими куче мусора в пакете, который Ха Ныль успела собрать с развороченной поляны, — дай мне бензин, Чан. охотнику нужно не больше минуты, чтобы сделать коктейль Молотова — оторвав рукав собственной рубашки, он просовывает ткань в горлышко бутылки прежде, чем он кидает своим воспитанникам: — за мной, Феликс. Чан, сделай еще один и будь здесь, следи за этими двумя. сумерки давят темнотой на плечи — вдали от города над верхушками сияют звезды, но внутрь, к земле, сквозь густые ветки не пробирается ни единого луча. в кричащей тишине звучат только звуки бега двух пар ног, что пытаются успеть за унесшимся вглубь леса мужчиной. вокруг них нет ни единого другого звука. и нет ничего более говорящего о том, что вокруг них ходит сверхъестественная тварь, которая только и норовит вцепиться клыками в их плоть. потому что даже сверчки сбежали из этой части леса. Суен продолжает ругаться сквозь зубы на скептицизм мужчины, что решил без спроса стать ужином существа, в разы превышающего его силу по силам, и на Феликса целиком: — я сказал: слушаться меня беспрекословно, Феликс, а не кивнуть и сделать по-своему, — рявкает наставник, — думаешь, это тебе с рук сойдет, когда мы закончим? — цедит Су, обходя очередное выросшее перед ними дерево, и выкрикивает имя ушедшего лесничего. Ли ступает ровно за ним, не реагируя, и прислушивается к каждому шороху вокруг, дыша нетерпением вперемешку с яростью. они витают в воздухе вокруг него вместо кислорода, стоят у него перед глазами мутной дымкой и расширяют зрачки. сейчас тварь сгорит. сейчас. тварь. сгорит. и все остальное становится на второе место. поэтому он спешит, перебирая ногами и перехватывая бутылку с коктейлем Молотова в одной руке, пока крутит ролик зажигалки большим пальцем другой. кажется, в темноте между веток он видит клыки из его кошмаров, и впервые за четыре года не чувствует страха, который они вселяют в него каждую ночь. с окровавленных зубов стекает кровь его родителей и капает ему на кожу, а запах железа сбивает с ног, четким ударом по затылку лишая всех чувств, кроме непроглядного ужаса — обычно. не сейчас. сейчас Феликс видит окровавленные клыки перед собой и мечтает пересчитать их до того, как все тело гребанной твари не превратиться в пепел. Ёнбок слышит чавканье так, словно оно разносится из соседней комнаты, и тело Суена впереди него теряется в тумане злости, пока не становится преградой, о которую Феликс ударяется лбом. за закрытыми на секунду веками чавканье стихает, а клыки пропадают из виду — вместо этого в кромешной тишине звучит только: — гребанный идиот, — от Суена. потому что тело Мин Чхоля со сломанной шеей висит на сосновых ветках за ремень его собственного ружья. — гребанный идиот, — повторяет наставник, оборачиваясь на Феликса. Ли оглядывает висящее между веток тело в последний раз, выдохнув грубое «я говорил», и разворачивается на пятках, рванув обратно к лагерю вместе с Суеном. Феликс видит, как мелко начинают трястись плечи Ха Ныль, когда Су сообщает им о смерти проводника; видит, как рука девушки обнимает младшего брата за плечи и прячет за своим, видит, как шевелятся ее губы, когда она что-то спрашивает у его наставника. но не слышит ни буквы за шумом собственной крови, бурлящей под кожей и в ушах. и, если честно, ему неинтересно, что спрашивает эта девушка; пусть просто сидит там, где ей сказано сидеть, чтобы ее не убили тоже. вместо всего Ли передает бутылку с коктейлем Молотова в руки Чану, пока наклоняется, чтобы перевязать свои шнурки крепче, и, кажется, Чан спрашивает что-то у него тоже, беспокойно бегая взглядом по каждой части феликсова тела. Феликс, честно, не слышит. забирает бутылку обратно и встает с колен, сканируя взглядом темноту сквозь стволы деревьев, пока в груди шумно бьется сердце. стук. тишина. стук. шуршание собственной крови. стук. его сердце успевает ударить ровно двадцать раз прежде, чем из-за ствола одного из самых широких деревьев выходит человекоподобная тень. стук. тварь скалит мерзкий, зубастый рот — Феликс слышит клокочущий, щелкающий смех, которым монстр издевается над ним, в очередной раз ставя себя выше в пищевой цепочке. он стоит поодаль, на опушке, мелькая меж хвойных веток, и щелкает рвущимся из горла хохотом. потому что насмехается. Крис смотрит и видит, как молчаливо существо ищет лазейку сквозь плотно стоящие невидимые стены, растерянно — насколько можно идентифицировать эмоции на вытянутой, ужасающей морде — неспособное пройти через них; ловит кивок Суена, уже приближаясь к оставленным им же бутылкам с оружием, но останавливается у замершего, тяжело дышащего друга, который сжимает челюсти так, что, Бану кажется, скоро раскрошатся зубы. Крис видит, как существо скалится: хочет напасть — и не может. стук. Феликс видит, как существо скалится: смеется над его утратой и обещает обеспечить новую. натяжением за рукав — Чан дергает ткань феликсовой рубашки, и, кажется, что-то вновь говорит. трясет Феликса за руку, пытаясь заставить обратить на себя внимания, и отрывочными словами — о барьере, его важности, бутылке со смесью, нападении — старается что-то донести. Ёнбок не слышит — не слушает. ведь существо впереди опускается на передние лапы, изгибая змеиный позвоночник — он натягивает бледную, синеватую кожу пиками, что вот-вот прорвутся наружу, и тварь смотрит на Феликса, хохоча бурлящей кровью его близких. Чан в очередной раз дергает феликсову руку; Ли вырывает предплечье из цепкой хватки старшего и ступает вперед. Феликс не воспринимает ничего вокруг, даже когда он начинает слышать. — Феликс! пожалуйста! его имя звучит где-то рядом — голосами тех, кого насмешливый оскал собирается забрать у него снова. в издевку. потехи ради. его имя звучит где-то рядом — не для него. в абсолютном дефиците одно у Феликса точно в избытке. и он не позволит отнять у него ни грамма. — ну, иди сюда, — бормочет Ли, сканируя скалящееся перед ним существо. потому что скорбь по кому-то, кто еще жив — самая опасная из всех. вокруг — все горит. рванув, Ёнбок не замечает ничего: ни разносящихся за спиной визгов, ни попыток докричаться до него по имени; ни матерящегося Суена, бросившегося к очередному приготовленной огненной отвертке, ни крик Ха Ныль и Чана, рванувшего за ним вслед. не замечает, как скользит по сырой земле его обувь, стирая за собой границы одного из им же начерченных символов; как опадают стены невидимой ограды, снося последнее между ними и монстром препятствие. Ёнбок воспринимает только тень, которая приближается к нему, и то, что в промелькнувшем светлом участке между деревьев мелькают ее окровавленные клыки, из-за которых радостно клокочет насмешка. Феликсу не страшно. Феликс замахивается бутылкой и видит, как через секунду эта мразь, на чьих зубах и когтях кровь его родителей и его счастливое детство, сгорит. но Феликс только падает на жесткую землю, не успев поджечь ткань, когда вендиго сносит его с ног и уносится к Чану. деревья вращаются, когда Феликс открывает глаза. проходит секунда, как он встает на ноги, но в паре метров от него Суен держится за собственный бок, тяжело дыша и не имея возможности подняться с земли. его левая нога вывернута в неестественном положении, пока наставник закрывает собой мелкого, дрожащего пацана от разъяренного вендиго. Феликс видит, как тысяча теней проносится мимо Суена к Бану и впивается когтями в его плечо, глубоко разрывая мышцы. кровь заливает лица десятка Чанов, пока они кричит от боли, сдерживая вендиго от того, чтобы пройти к Ха Ныль. но монстр выворачивает окровавленную руку молодого охотника и откидывает его тело на несколько метров к себе за спину. сгорбившись и жадно рыча, существо идет к девушке перед ним. длинные руки вендиго в крови, и их множество — как деревьев вокруг, которые все еще кружат вокруг стоящего посредине Феликса. окровавленные когти окружают его со всех сторон и тянутся к девушке и, кажется, Ёнбока сейчас вырвет. Ха Ныль плачет и ползет спиной вперед от монстра, что хватается за ее ногу, когтями разрывая кожу от бедра вниз до самой лодыжки. длинные конечности вендиго в крови, и он окунает их глубже в красноту, когда вспарывает бок молодой девушки под ним. Суен пытается подползти к оставленной Чаном второй бутылке с горячительной смесью. вокруг Феликса вращаются деревья и клыки, когти и кровь, пока в ушах на повторе крутится крик его родителей. болезненные стоны Чана и тяжелое дыхание Суена. их крики, смешанные с родительскими. да не в жизни. — эй, тварь! — кричит Феликс из последних сил, подходя ближе, и скалится в болезненной улыбке, — забыл про меня? вендиго оборачивается. вендиго рычит и бросает Ха Ныль, кинувшись на Феликса. вендиго раскрывает пасть и тянется к нему окровавленными когтями. Феликс ждет лишь мгновение — и щелкает зажигалкой. стук. тишина. стук. тварь сгорает в метре от его ног. стук. Ёнбок глотает воздух и чувствует, как горят легкие, когда пелена ярости спадает. тишина. стук. боль. сам Феликс падает тоже.

;;

в тот день не пострадал только младший брат Ха Ныль — именно он помог Феликсу перевязать наглухо раны Чана и его сестры и наложить Суену на ногу шину из остатков разрушенной палатки. выбравшись из чащи, первое, что они сделали — вызвали скорую. провели они в том городе еще несколько дней, пока за ними не приехал Минхо, только-только получивший свои водительские права. именно он нашел Феликса, сгорбленного на скамейке в больничном коридоре возле дверей палат, и если бы не толстовка, что старший Ли подарил Ёнбоку на день рождения, Минхо бы его не узнал. осунувшийся и уставший, Феликс перекидывался короткими фразами с сидящим рядом братом Ха Ныль и, казалось, не покидал этого места с момента, как они сюда приехали. пялился в одну точку на стене напротив, оставшись один, и обнимал себя за плечи. Минхо, поджимая губы, смотрел на знакомого ему уже много лет Феликса и видел только мальчика одиннадцати лет, сжавшегося на заднем сидении древнего пикапа. а потом, поговорив с Чаном, сначала даже не поверил ему. Чан не оскорбился: хмыкнул, прикрыв глаза и сморщившись от боли, да махнул здоровой рукой в сторону больничного коридора — «спроси сам». Минхо и спросил; аккуратно и исподволь, начав с того, чтобы Феликс на него хотя бы посмотрел, оторвавшись от трещин в светло-зеленой краске на стенах больничного холла — пустым и парадоксально тяжелым взглядом, от которого сжалось сердце, заставив своего обладателя поморщиться. автоматизированный отчет, которым младший его наградил, кричал — о том, что Ёнбок не тут вовсе; прячется в трещинах краски и не может найти выход — или найти его не хочет, перебирая застывшим взглядом фотопленку прошедших событий. пока единственным проблеском себя настоящего не бормочет: — это моя вина, хён. Минхо за тот проблеск попытался ухватиться. выцепить в ладони, вытянув из лабиринта щелей по стенам за ту ниточку, что ему увидеть позволили, пока — лишь через пять лет — не понял, что безуспешно ловил солнечного зайца. как глупый, глупый кот. они с Феликсом подали наводки в организацию лесной безопасности о том, где могло бы быть «жилище» того «медведя», что напал на их походную группу — потому что вендиго обитают в пещерах, где удобно залечь в спячку на долгие месяцы и годы, — и спустя сутки имя Джувона исчезло из списков пропавших без вести. Чана с Суеном выписали через пару дней после случившегося. четверо охотников покинули город, не оглядываясь, и только Минхо знал о том, что его младший последние часы пребывания здесь провел на местном кладбище — у свежей могилы лесного проводника. Феликс извинялся перед Чаном и Суеном тысячу раз. Крис провел тот свой день рождения со сломанной рукой, а Суен еще два месяца стучал по дому костылями, когда смог ходить вовсе, стоило срастись ребрам. вина затопила Феликса с головой и не прошла даже тогда, когда Ха Ингук — младший брат Ха Ныль — написал ему.

ха ингук:

ныль-а в порядке, уже может вставать с постели. спасибо вам, что спасли нас

ха ингук:

мы наконец сможем смириться со смертью джувона и жить дальше

горько-кислое на языке, что Феликс не стер ни кровью, ни потом, ни болью, пока провел в тренажерном зале следующие пять лет, не сойдет никогда — Ли смирился со вкусом, который будет сопровождать его жизнь, потому что каждый раз видел глубокий шрам на плече старшего хёна, стоило тому оголить руки. смотрел на массивные белые рубцы и вспоминал задушенного собственным ремнем тело мужчины среди лесных веток и искалеченную девушку, которую родной брат нес на руках, испачканных ее кровью, до машины скорой помощи. а ведь их сохранность была его заботой. много лет Феликс думал о том, что был не готов; не смог защитить никого в той группе, потому что поддался легкомысленному порыву, выросшему из недостаточной уверенности — в себе, своих силах и своих партнерах, — и мечтал избавиться от этого так сильно, что на каждом казуистически редком деле, куда брал его Суен — исключительно под собственным наблюдением — не позволял себе и шагу вне приказов наставника. Феликс смирился с этим и не спорил. как и с тем, что на дело без родительского попечения отправится не скоро. и отдал все силы на то, чтобы исправить это. но ожидание затянулось, укрепляя уверенность в том, что выстроенная логика — все еще верная и правильная. Феликс вырос на ней, каждый день обещая себе, что станет хорошим охотником и больше никогда никого не подведет, — не по собственной глупости, — потому что положит всего себя для того, чтобы больше не быть неподготовленным. удобная и оправдывающая, эта логика держала его на плаву так долго, как могла, пока не сдулась окончательно, размякнув и провоняв, и не потащила ко дну камнем, привязанным за его же шею. и даже если Феликс и всплыл, жадно глотая воздух после удушения, сейчас — посреди бесконечной водной глади — не знал, куда плыть и за что хвататься, чтобы вновь ощутить уверенность хоть в чем-то. кроме того, что Чан, кажется, так и не смог простить его. Феликс понимал это; он себя тоже не простил. хенни: я не думаю, что он злится на тебя, ёнбок-а. правда хенни: чанбин просто будет полезнее здесь, координатором на случай чего

ли феликс:

он не сказал мне ни слова с тех пор, как зашел в номер

хенни: потому что ты сказал ему, что не хочешь говорить с ним

ли феликс:

я имел в виду в тот день, а не в принципе

хенни: а он знает об этом? Феликс морщится, сглатывая сухость в горле царапающим песком, и пялится в телефон — лишь бы не смотреть на треплющего волосы Чонина Чана, что, вслед за ними, решил пообедать тоже.

ли феликс:

это же чан

хенни: вот именно. это же чан хенни: он не станет давить на тебя, пока думает, что ты не хочешь с ним разговаривать хенни: а ты поговори с ним, ёнбок-и. он любит тебя хенни: может быть даже больше, чем меня, а это как бы!!!! Феликс хмыкает, не отводя взгляда от экрана телефона. хенни: ёнбок-а хенни: ты справишься. и с делом, и с чанни-хёном, и со всем остальным хенни: вы скоро закончите и вернетесь домой хенни: и мы наконец выспимся хенни: ты же веришь мне? Феликс Хенджину верил всегда. верил, что наконец выспится, когда придет домой, и в то, что в него верят так трогательно и постоянно. более того, Феликс бы доверил Хенджину свою жизнь, если бы он попросил. поэтому Ёнбок надеется, что демоны обойдут Хенджина стороной. потому что когда Хван попросит подписать контракт кровью, не читая условий, и отдать ему свою душу — Феликс сделает это, не задавая вопросов. это даже отчасти пугает. но как есть. так вот, Хенджину Феликс верил. в себя — с натяжкой. но если Хенджин говорил, что все получится, значит Ли должен разбиться в лепешку, чтобы его надежды оправдать. поэтому он встает, собрав силы в кулак, наблюдает, включается: задает вопросы, кивает, когда получает ответы, и ищет, чем может помочь. вертится вокруг своих друзей и наставника, изучая подготовленный Чанбином список скрупулезно, в четкой решительности сделать все правильно, «как надо». странным отторжением к привычным формулировкам — в собственные мысли вложенным новым параметром, меняющим смысл, казалось бы, таких знакомых слов. «как надо», не чтобы — впервые — что-то доказать; «как надо», чтобы увериться. «как надо», чтобы Чан перестал делать вид, что все нормально, пока до явного избегает прямого взгляда и прячется за напускной улыбкой в неопознанном зажиме, для внимательного человека очевидном, но неидентифицируемом до конца. злость или обида? быть может разочарование. уколом чем-то под ребрами. Феликс дышит ровно, чтобы не сбиться с вектора собственных действий, и верит Хенджину — может, старший прав вновь, и поговорить действительно стоит; может, тут даже нет надобности в «вероятных» вводных и дела обведены четким контуром необходимого. но, может, это сложнее, чем кажется. потому что не по-пацански — снова жевать сопли; снова тонуть в чувствах жалости и самобичевания, задыхаясь от безуспешных попыток свою спесь, смешанную со страхом, пересилить. особенно, когда нужно растолочь полынь, добавить порошок из «э-э, лучше не знать, пацаны», посыпать дурно пахнущей смесью непонятных специй и пеплом принадлежащего когда-то искомой ведьме мешка, а потом залить человеческой кровью, прочитав латинский текст заклинания поиска. да; не вовремя это все. но Феликс видит, как тянется Чан за своим личным клинком, чтобы добавить последний ингредиент, и перехватывает рукоятку ножа, что лежит на столе, раньше. за грубую силу сегодня отвечает он, не так ли? и он взрослее, чем кажется. — давай я, — бормочет, отправляя старшему робкую улыбку, и это кажется отличным шажком к перемирию — ровно до того момента, как собственная кровь окрашивает магическую смесь в красный, а Феликс видит, как недовольно хмурится Чан. он поджимает губы, смотря на миску колдовского хрючева, и спотыкается о Феликса, дернувшись взглядом, когда поднимает глаза. потому что: — я сам бы. why.. но: — why not? не нужны Чану очередные шрамы. ведьмовское хрючево шипит, стоит лишь на него попасть крови — так не должны реагировать горсть измельченных трав и пепел сожженной ткани на каплю попавших на них эритроцитов, но, должно быть, латинская абракадабра делает свое дело. иначе почему за шипением, в загробной тишине способной показаться злобным шепотом откуда-то снизу, содержимое пиалы корчится в непонятной, магической агонии, бурля и вспениваясь. кажется, нет более верного способа убедиться, что все сделано правильно. сосуд, в котором подготовительная смесь была замешана, Чан с хмурым видом говорит поставить на центр карты, расстеленной по столу, и поджечь, продолжая наговаривать слова из найденного Чанбином заклинания, и Феликс кивает, выполняя незатейливые указания. Чанбин колдовал при них лишь пару раз, когда того требовала ситуация: прибегать к подобному способу решения затрудняющих задач в охотничьем ремесле считается, можно сказать, дурным тоном, если к их укладу жизни, в ее извечном смраде мертвых тел, старья, крови и пыли можно применить подобные эпитеты. и, все же, на войне — хороши все способы. жизнь в постоянном бое — что ни на есть вечная война. в общем и целом, ничего удивительного в странной реакции обычных вещей на латинские магические тексты при правильном соблюдении всех условий нет — это очередная обыденность в сонмище удивительного. ничего более. — ostende te. ничего более; но когда карта на поверхности стола сгорает дотла, не передав ни единой искры на легковоспламеняющиеся предметы поблизости, и за вспыхнувшим в одну секунду огнем остается лишь небольшой клочок бумаги, глаза младших из находящихся здесь расширяются. — вау, — шепчет Чонин, подходя к происходящему ближе; обгоревший по краям фрагмент карты, раньше вмещающей в себя подробнейшим образом каждый закоулок Янджу, сейчас иллюстрирует лишь маленький район города и лежит на уцелевшем столе почти призывно. манит — и Ян касается края кончиками пальцев, понимая, что бумага вовсе не горячая, — должно быть, ведьма здесь. — вау, — вторит ему Феликс. — that’s magic, — бормочет Чан, вбивая название района, оставшегося на обгоревшем куске бумаги, в навигатор на своем телефоне. Суен, продолжающий сидеть в кресле, насмешливо хмыкает. и подготовка продолжается. идти на ведьму оказывается муторнее, чем думалось. вроде бы, они — люди, всего лишь продавшие свою душу за магию; так почему их невозможно убить так же, как можно убить обычного человека? — потому что оболочка без внутреннего — пустой сосуд, — сказал Суен, — разбивай его сколько хочешь, склеить не составит труда. выливаться из него нечему. защищенные темной магией, пустые ведьминские тела стали неубиваемыми. когда-то их подрывали — в буквальном смысле — антиведьмовской взрывчаткой, что было главным оружием настоящих охотников после средних веков. потому что, спойлер: публичное сожжение действительно могущественную ведьму убить не могло. но Суен был в самом деле поразительным охотником — потому что именно он додумался из содержимого этих самых бомб начать делать пули. и будь их профессия распространена в широких кругах, это стало бы революцией для их ремесла. но оно не было; и в отсутствии промышленного обеспечения — как ни грустно — производство было достаточно медленным, поскольку сами пули были истинно ручной работой. возможно, именно для таких муторных занятий Суен и набрал в свое время целый дом детей, трое из которых сейчас, сидя за столом в мотеле, этой грязной работой и занимались. вручную набивали пустые пули необходимой смесью магического пороха и закрывали их, вычерчивая на металле необходимые убивающие символы. — а вы знали, что в США детей можно было отправлять по почте? — спрашивает Чонин после длительной тишины, заставляя двух других парней, увлеченных работой, поднять на него удивленные, непонимающие взгляды, — аж до 1916 года. Феликс взгляд прикрывает, качая головой то ли в неверии, то ли в ахуе — до конца осознание еще не пришло. — эм, — не сдерживает смешка Чан, — нет, знаешь. не знал. — почему, — Феликс вытягивает руку в сторону Чонина, еще пару секунд медля перед тем, как открыть глаза — словно это поможет ему преодолеть потрясение неожиданностью сего факта — и делает паузу для того, чтобы поджать смешливо на мгновение губы, — ты вспомнил об этом именно сейчас? — не знаю, — Чонин пожимает плечами, не поднимая взгляда и откладывая еще одну готовую пулю к другим, чтобы взяться за пустую, и добавляет чуть тише, — не в тишине же сидеть. Феликс прикусывает нижнюю губу, в тысячный раз проводя ножом по уже идеально ровной борозде символа в металле, и не знает, что именно отвечать, а свои взбунтовавшиеся чувства — куда засунуть. тревожащийся дома Хенджин написывал ему исправно каждый час. Джисон на протяжении всех нескольких недель брал на себя роль карманного клоуна, стоило лишь почувствовать усилившиеся напряжение в комнате с двумя австралийцами одновременно, а Минхо подхватывал каждую такую попытку младшего расшевелить положение. Чонин пулялся вырытыми интересными фактами направо и налево, пока Сынмин оставлял на ребрах Чанбина, стоило тому открыть рот, очередные синяки. их волнение ощущалось голой кожей, и, кажется, эти шестеро хотели чужого примирения даже сильнее их самих. их ссоры не были частыми — более того, их ссор практически не было. за все девять лет конфликты, в которых Феликс был действующим лицом, можно было пересчитать на пальцах, потому что любое недовольство или раздражение исправно перевешивали те чувства благодарности и заботы, что живо существовали в нем в отношении близких друзей. пока Джисон с каждым в доме живущим крушил спальни, разбрасывая вещи и разбивая посуду, Минхо гнался за ними со шваброй, обещая оставить столько шишек на макушке, что их можно будет спутать с единорогами, Сынмин с устрашающей улыбкой обещал оставить их сердца на съедение вервульфам, а Суен оттягивал дерущихся Хана с Хенджином за шкирки, чтобы они не разбили друг другу носы, Феликс предпочитал обходиться вскинутой бровью и отсутствием криков. именно поэтому нынешнее положение дел было настолько удивительным. отчего злость, на охоте так ярко бьющая в голову, что любой наркоман бы позавидовал, не давала о себе знать в тех случаях, когда всем остальным тому же Джисону в диапазоне с тринадцати до семнадцати лет голову хотелось элементарно открутить. отчего он никогда не срывался, как тот же Чан, принявший на себя клеймо самого вспыльчивого, или как Минхо, страшный блеск своих глаз скрывать и не думавший, если Феликс, в итоге, оказался опаснее их всех. отчего даже сейчас, окунутый носом в собственную лужу, вместо злости, впервые явившей себя в отношении близкого жалкие недели назад, Ёнбок ощущал только вину, колющую рецепторы кристаллами соли, и кусал губы, проходясь лезвием ножа по борозде на дне пули в тысячный раз. в привычную рационализацию новые умозаключения не ложились, как в круглую выемку детской игрушки квадратная фигурка — она не влезет туда до тех пор, пока не заточить края, подгоняя исходную составляющую под нужную форму. этим он и занимался столько лет? все, происходящее в нынешнюю секунду, болезненно теребило свежую рану — и поникшее бормотание Чонина, желавшего сделать хоть что-то, и взгляд на Чана, сидящего по правую от Феликса руку, удушающее чувство внутри только усиливающий. старший, опустив глаза на свою работу, царапал одну пулю за другой, словно на конвейере забивая их порохом и хватаясь за новые; сосредоточенное лицо не выдавало ни единой другой эмоции, кроме увлечения имеющейся работой, и Феликсу вдруг пришла мысль о том, что ничего более громкого Чан сказать ему просто не мог. никогда не было такого, чтобы их явный дискомфорт — подобный чониновому сейчас — Бан Чан просто пропустил мимо собственного внимания. не смел его в ничто, не развеселил, не поддержал. не сделал все, что было в его силах. но, видимо, ничего, кроме изготовления десятка антиведьмовских пуль в чановых силах сейчас не было. и, может, надо ударить по столу, выбросив все эти пули к черту. начать с того, что лежит на поверхности, и разобрать все прямо тут, при Чонине, выложив все начистоту, чтобы получить такой же кристальный ответ. перемыть каждую косточку друг друга вместе, заручившись третьим беспристрастным, пока — может, на крики, а может, на слезы — не придет четвертый: хмурый и кряхтящий, подобающе своему возрасту. пули звенят стальным тоном старшего, когда Чан закидывает очередную готовую к горстке остальных. и все же — не вовремя. Феликс помнит, каким холодным может быть взгляд Чана. не вовремя. или просто страшно. Ёнбок каждую свою фобию знает наизусть, ведь встречает старых знакомых в своей голове гостями по ночам регулярно, и та тревога, что крутит живот при одном взгляде на громко кричащее молчание своего хена, никогда в числе пожаловавших на чаепитие не была. — и что, — робко начал Феликс, прокашлявшись, — до 1916 года детей реально обклеивали марками и клали в коробки с дырочками? — чаще всего они за руку с почтальонами шли, — хмыкнул макне, отпустив смешок, и исподлобья глянул на Чана; Феликс на Чана больше не смотрел — может так, пока что, будет легче. хоть кому-то, — но были и такие. из-за такого случая, собственно, и запретили подобное. пытаться склеить что-то исподволь, на расстоянии — дело провальное. какой смысл размахивать клеем в метре от раскиданных осколков, надеясь, что хоть капля прилетит на нужный край? чинить что-то — работа мелкая, деликатная, и нужную вазу надо собрать по крупицам, сложить кусочки вместе, прижать друг другу — без какой-либо гарантии, что получившееся будет хоть отдаленно похоже на исходное. остается лишь верить, что усилия не пройдут даром. Феликс просто надеется, что все это — лишь трещина. надкол. ерунда. и, наверняка, Хёнджин в очередной раз прав. но как же до жути страшно. вот пока Феликс и машет клеем в метре от разбитой вазы. однако тишина разбавляется — между ним и Чонином и Чонином и Чаном, но это уже что-то. мимолетная грусть меж длинных ресниц макне сглаживается чем-то, похожим на тонкую, витиеватую надежду, когда Ян ловит короткие взгляды, обращенные старшими друг на друга, пока второй из них этого не видит. позже. ведь отмеченный заклинанием район — пара улиц и перекресток между ними — прошерстить на наличие в нем ведьм уже дело плевое, если сравнивать его с поиском неизвестной на всей площади Янджу. особенно, когда на заднем сидении твоей машины сидит маленький компьютерный гений — очередная цитата Суена. оказалось, чтобы пробить пять камер наблюдения за сутки до происшествия, нужно пару часов и подключенный к делу из дома Сынмин: так рыжая макушка одной и той же женщины и попала под цепкий взгляд молодых охотников, раскрыв лишь этим и свою личность, и адрес проживания. — вы в курсе, да, что в интернете есть все? — скалясь, ухмыляется Чонин, щелкая пальцами по клавиатуре, — если знать где искать. Феликс должен признать, такой вид младшего довольно пугающий. — она стереотипно рыжая, это даже расстраивает, — шутит Феликс, дуя губы так, словно эта новость — в самом деле самая грустная в его жизни, — как было бы круто, будь это панк-рокер с ирокезом, да? Чонин смеется — что удивительно; кажется, пошути так кто угодно другой из парней, макнэ не удостоил бы этого шутника ничем, кроме осуждающего — действительно осуждающего — взгляда. так, чтобы вызвать в несчастном юмористе стыд в первую очередь за собственное существование. но если шутит Феликс — Чонин смеется. почему-то, так завелось. почему-то, Ёнбок был его любимым хёном — это признавал как сам Чонин, дразня остальных, так и другие из парней, что не позволяли себе преминуть возможностью упомянуть сей факт: он вспоминался и в качестве завистливой ремарки, и в качестве “колющей” правды. чаще, конечно, первый вариант. Феликс, право слова, гордился. не то чтобы до конца понимал природу, но определенно гордился. нет, он, конечно, просто охуительный — если говорить вслух; если же выдавать начистоту, то это — выматывающие. выматывающие — постоянно задумываться о заслуженности чужого отношения. иногда хотелось просто довольствоваться, не оборачиваясь на причины и не ища подвоха. это желание было правдой — чуть раньше, чем нынешнее разочарование, и чуть позже, чем предыдущее. до того, как огорчение в глазах близких перестало быть надуманным, а собственное отражение — издевательски всезнающим. мысли удручали, и ровно столько же, сколько хотелось не думать, хотелось узнать основание. но в первую очередь, это выматывающе. Феликс бы даже сказал заебывающе — в край. вечно думать, вечно ненавидеть и вечно искать причину. всему. можно же было бы просто гордиться. и все же. с первого дня младшие для Феликса стали отдушиной. прямым объектом заботы и защиты — не только из-за стереотипного знания старшинства, даже если на этот самый месяц разницы Сынмин крайне недовольно фыркал, но в том числе. за всем ворохом неопознанных отягчающих в Ёнбоке теплилось страшное желание опекать и дарить любовь близким — наверное, такое не пропьешь собственными проблемами с головой. появление Чонина и Сынмина стало концом его реабилитационного периода в — уже потом им ставшим до конца — родном доме. то, как четверо парней с ним носились, отчасти было невыносимым — в этом постоянном осознании чужой жалости. но стоило младшим переступить их порог, Феликс сразу все понял. иначе просто не получается. и головой всему далеко не жалость. это что-то необъяснимое до конца: жуткое желание превратить страдание другого в хотя бы отдаленное спокойствие. парни, попавшие к Суену до него, как-то склеили друг друга сами. младшим же — Феликс хочет верить — он хотя бы немного в этом помог. к тому же, они действительно младше. а это, как бы, в мальчишеском обществе — аргумент, действующий безотказно. — предъявим ей и за это тоже, — саркастично прыскает Чонин, быстро клацая клавишами ровно перед тем, как захлопнуть крышку ноутбука, — мало того, что ведьма, так еще и такая скучная. Феликс хихикает, шипая Йени за бок: младший не был бы собой, не пропустив хотя бы мимолетно какую-то чуть едкую ремарку, пока смотрел с нежностью, щуря лисий взгляд. Феликс любил его за это невыносимо. как и за все остальное. со всей своей муторностью постановки охотников в тупик, более сложным их конечный план так и не стал: найти и убить. дюжина антиведмонских пуль звенела в кармане Суена, пока остальная часть их «заводского» труда была распределена по пистолетам — каждому. что может быть проще: выстрелить и попасть. это тебе не семь раз ударить оками освященным синтоинским каннуси бамбуковым мечом. иногда Феликс до сих пор удивляется тому, что можно найти у Суена в тайниках. с тем и едут: больше энтузиазма, чем расписанного плана действий, но, кажется, в том их семейное кредо. потому что, если совсем уж честно, то в их профессии нельзя четко расписывать схему охоты — все обязательно пойдет не так, как задумывалось. Чан, заняв место старшего на переднем пассажирском, молчит всю дорогу — Ёнбок, сместившийся к Чонину под бок на заднее место, старается не обращать на это внимания. как и на всеобъемлющее ощущение потерянности и горящих порезов на ладонях. они поговорят, обязательно. но позже. хенни: удачи на охоте, ёнбок-и а пока что надо разбиться в лепешку. — просто заходим по очереди, если первых — вдруг — отправят в полет, и изо всех сил стараемся ее пристрелить, понятненько? — вещает их “необычнейший” план Суен, оглядывая из припаркованной машины дом найденной, наконец, ведьмы, — сваливаем сразу же, как прикончим ее: разбираться с копами последнее, чем я хочу сегодня заниматься, усекли? парни кивают заученно в унисон чему-то само собой разумеющемуся. на самом деле, это почти абсурдно — разряжать обойму в “простую” женщину в жилом районе, надеясь, что соседи не вызовут полицию. но для них — обычный вторник. Суен припарковался поблизости, но не в плотную — так, чтобы выбежать из дома и ввалиться обратно в машину не заняло больше трех минут, но на камерах, выходящих на парковочные места, их не было видно. те были добродушно взломаны их маленьким компьютерным гением, и теперь обеспечивали им отвод глаз на случай непредвиденного — а, точнее, абсолютно ожидаемого — заведенного уголовного дела по случаю убийства милой молодой женщины. повезло с тем, что проживала она в маленьком частном домишке, в котором — относительно — соседям слышно выстрелы хуже, чем ровно за стенкой современной многоэтажки. это увеличивало их шансы. где-то на полторы минуты. — если все усвоено, то вперед. что расселись? — пропыхтел наставник, открывая двери пикапа. заученные действия и четкое выполнение команды — выросшие солдаты следуют ровно за главнокомандующим, бросая друг на друга понимающие, решительные взгляды. их ждет работа. и за ней — адреналин в крови и кипящее нетерпение. все тревожащее отходит на второй план — осознанным выбором задвинутые подальше мысли и чувства неощутимы за бурлящим рвением к тому, что умеется лучше всего: взять в руки свое трудовое оружие и утонуть в эскапизме. переродившимися в решимость переживаниями отложить все то, что сейчас не должно быть в центре внимания. потому что их ждет работа. семейное дело, так сказать. в окнах того дома, к которому они подходят вплотную, горит свет — единственным признаком обитания и подтверждением отсутствия ошибки. стройной группой поднимаются на веранду, прижимаясь к фасаду так, чтобы не раскрыть себя первым же взглядом изнутри, пока сами оглядывают помещение за стенами. как Суен не пытается выведать местоположение ведьмы внутри, ища силуэт через оконные стекла, та словно прячется в слепой зоне, избегая их пытливого взгляда. но когда подобное было помехой. домишко старый — район не самый успешный из возможных, и проверенное заранее отсутствие цифровых замков дарит почти карт-бланш, потому что выбить старую входную дверь не должно составить трудностей. как парни, стоящие позади наставника, так и сам Суен готовы к этому: подобное уже не обговаривается и лежит на поверхности, как автоматизированное действие; как излишка профессии. фальсификация документов, вандализм, взлом с проникновением, убийства — в скромном перечне статей, которые можно было бы на них повесить, это были самые поверхностные их них. со всех фронтов их ремесло нарушает закон — как ни глянь. зато они сортируют мусор, окей? а все это — погрешности. и, уже готовый бить плечом в заученной траектории, Суен касается дверной ручки исключительно для проформы, даже не для попытки не быть хотя бы взломщиками. что-то вроде причудливого ритуала, показавшимся другим бессмысленно необычным. но на самом деле странность — в ином. ведь дверь открыта. и если отсутствие ничего не подозревающией мельтешащей тени не настораживало, то это — другое. входная дверь одинокой женщины посреди ночи не должна быть открыта. Суен сжимает челюсти. потому что, кажется.. — нас ждали. и это становится очевидным через мгновение, когда приоткрытая дверь распахивается настежь. четыре крепких тела затаскивает в помещение неосязаемой, инородной силой — той же, что захлопывает злополучную дверь прямо за ними, — и оставляет вкопанными посреди аккуратно убранной гостиной. в другой обстановке Феликс успел бы оглядеть помещение и решить, что оно довольно уютно в своей простоте дизайна и неброскости цветов. небольшая площадь, маленький диван с теплым клетчатым покрывалом посередине гостиной, сухие цветы на кофейном столике возле. мило и уютно, за исключением одной бросающейся в глаза детали: размещенные, как на пьедестале, ведьминские алтари, к сожалению, картину милого простого домика значительно портили; но помимо них вкус у этой ведьмы был довольно неплох. если бы она, правда, не продала душу дьяволу — в буквальном смысле. впрочем, на такие размышления у Феликса времени абсолютно не было — не когда его и остальных пригвоздило на месте к полу брошенным: — non movere, — с довольной усмешкой в голосе. за их спинами послышались шаги, и уже через мгновение перед ними вальяжной походкой показалась та, кто этой ночью должна была быть жертвой. вьющиеся рыжие волосы, молодое приятное лицо и искажающая его триумфальная усмешка, читаемая даже во взгляде. попытка сдвинуться била осознанием по затылку: налитое свинцом тело не слушалось, словно замурованное в застывший цемент, и совершенно точно предпринятые попытки вырвать собственные конечности из тисков невидимой, удерживающей силы не были даже заметны. мышцы напрягались, но не двигались, и не получалось элементарно дернуться, ведь за потугами не шло больше ничего. — ма-альчики, — протянутым елейным тоном, как хвастливой патокой, — почему вы вечно думаете, что умнее всех? ведьма перед ними была, в самом деле, совсем юна — Феликсу даже было бы жаль, что столь невинная девушка запуталась на своем пути, выбрав неверную дорогу. было бы, если бы именно эта юная леди не убила бы жестоким образом пятерых человек, оставив семью каждого лишь со скорбью и непониманием происходящего. теперь всю свою жизнь они не будут понимать, почему их близкие покончинили свои жизни самоубийством, и пронесут этот крест до смертного алтаря, из-за того, что кому-то — даже если юному и миловидному — захотелось позабавиться и поживиться. а ведь это лишь те, о ком они знали. вывод о возрасте этой ведьмы тоже мог бы быть поспешным: первое, что делают колдуны, продав свою душу во имя власти — это возвращают себе былую свежесть юности или маскируют изъяны истинного облика. выбранный возраст лет двадцати, пышущий изяществом и красотой, кричал о своей искусственности самым явным образом. его обладательница прошествовала мимо них, пригвожденных к паркету гостиной, и остановилась возле Бана, приблизившись щекой к его плечу. наклонившись ближе, она почти устроилась лицом на чужом теле. щурясь и пытливо разглядывая пытавшегося вырваться Чана, ведьма не скрывала поспешно победной улыбки и опалила влажным дыханием кожу парня. — у вас такие удивленные лица, — ведьма смеется, касаясь длинным, черным ногтем щеки застывшего Чана, который, как бы не хотел, пошевелиться не мог, — а ты симпатичный. — прости, стервы-убийцы — не мой типаж, — ухмыляется саркастично Чан, сжимая челюсти. девушка смотрит на Чана блеснувшим взглядом, но тут же подавляет пробежавшую искру, прикусывая губу, и хихикает, щелчком ударяя Бана по кончику носа. — как будто меня волнует твой типаж, Чани-оппа, — продолжает веселиться ведьма, проходя мимо Чана дальше, к Чонину, и бросает старшему через плечо, не обернувшись, — тупоголовые охотники всегда считают, что непобедимы. в этом, конечно, есть свой шарм: тестостерон и все такое. почти сшибает, — девушка обмахивается своей тонкой ладонью, не планируя прекращать развернувшийся спектакль, — он, может быть, будет даже полезен, когда я сделаю из тебя своего цепного пса. и ты, кстати, тоже милый! — пожимает плечами ведьма, тыча пальцем в грудь Чонину, а после поворачивается веселящимся взглядом к Феликсу, — и ты, Ёнбок, просто загляденье! Суен, выбираешь шестерок по милому личику? а у Феликса и его личика-загляденье, кажется, еще мгновение — и заскрипят зубы. это такой фетиш? все сверхъестественные твари будут упоминать его в подобном ключе? и ведь льстило бы, будь упомянуто в иной обстановке и, желательно, от человека конкретно-определенного — в нынешних же обстоятельствах лишь раздражало до скрежета челюсти. но подобная реакция — уже знакома. Ли дышит шумно, глубоко — в бесполезной попытке успокоиться и проанализировать ситуацию на возможность наилучшего из нее выхода. как и когда эта ведьма узнала о том, что они уже у нее на хвосте? откуда знает их имена? когда просчитала их планы? или.. знала все изначально? — да мы знамениты, — проигнорировав сальную реплику забавляющейся ведьмы, вставляет свои пять копеек Феликс, — завидуешь? и тут же давится осевшем в горле зарождающимся комком огня, стоит взгляду упасть на касающуюся Чонина конечность. если на нем останется хоть царапина, Феликс ее отрежет. окей. спокойно. ведьма оборачивается к Феликсу корпусом, спускаясь ладонью по чониновой груди ниже; Ёнбок доволен попыткой отвлечь ведьму от своего младшего сильно — и, кажется, заметно, потому что инородная рука останавливается на поясе брюк макнэ, и смеющийся голос дает понять: целиком ее внимание ему не переманить. — кому? живым-то трупам? — мерзкое, липкое хихиканье отскакивает от стен небольшого помещения. Ли хочется помыться, — вы совсем скоро сгинете. точнее.. — ведьма оборачивается на Суена, закусывая нижнюю губу, но руки с Яна не убирает — поддевает чужой пояс, в мерзком намеке притянув к себе ближе. окей. не спокойно. Феликс ее точно отрежет. — сгинут те, кого вы собой считаете. изначально я планировала выбрать одного из вас, но, Суен, мое почтение, — театральный поклон даже не пахнет вежливостью; лишь ехидством, — и Феликс видит, как чуть дергается чанова нога в попытке разбить чужое заклинание, — таких милашек ты привел в мой дом. как же тут выбрать? из кладезя знаний в твоей голове, горы тестостерона рядом с тобой, этой милашки, — тычет девушка большим пальцем на Чонина, а после вновь оглядывает Феликса — лишь на секунду, — и всей той ярости, что ты в себе держишь, Ёнбок-а. спустя несколько плачевных опытов, Ёнбок признал: иногда эмоции ему сдержать трудно. иногда — когда над шеями его близких нависают вампирские клыки, когтистые руки-ветки норовят разорвать плоть или ручонки с наманикюренными ноготками пошлячки-убийцы скользят по их телам — ему кажется, что тот ком, что сидит в глотке, обретает форму колюще-режущего. он прорывается сквозь все слои хрящей, фáсций, мышц, подкожно-жировой клетчатки и кожи, вспарывая трахею и его естество, потому что он отрежет этой сучке не только руку, но и язык. потому что спустит в нее всю обойму, если она сейчас не уберет свою клешню от его младшего и не отойдет от Чана и Суена на километр. потому что.. — не смей называть его так, — заметно дергается Чан в магической хватке и даже едва поворачивает голову каким-то необъяснимым усилием, впиваясь боковым взглядом в стоящую за его плечом ведьму, в чьих глазах — на секунду — мелькает хоть что-то искреннее. удивление. куда реже Феликс чувствует, как ярость спадает — как сейчас, когда видит взгляд Чана: он жжется по касательной, будучи направленным на колдунью, и поразительно горит чем-то болезненно знакомым. злостью. Феликсу кажется, что ведьму передергивает. или это он? — только близкие называют его так, — бросает Чонин в лицо женщине, скалясь, — старухи вроде тебя обычно знают о вежливости куда больше, — юное лицо резко оборачивается на Яна, который не прячет ухмылки, вызванной оскорбленным выражением на миловидном искусственном лике, — ты еще и невоспитанная? — паршивец, — шипит ведьма, хватая фланелевую рубашку на груди младшего, чтобы притянуть его, и без того обездвиженного, к себе ближе, — Умбра будет счастлива такой игрушке, как ты, я уверена. Чан, сжимавший челюсти в попытках вырваться, замирает. Суен, не промолвивший ни слова, напрягается спиной. — о, точно будет, — смеется женщина, проворачивая кулак, чтобы край ворота неприятно впился в чонинову шею, — тогда она наконец разглядит мой потенциал. именно такой ей и нужен. ты ведь, совсем тихий, знаешь больше других обо всех и обо всем, не так ли? — побольше тебя точно, — дергает бровями Чонин, забыв, думается Феликсу, свой инстинкт самосохранения в машине, — еще и выгляжу лучше. ведьминское лицо искажается — злостью и оскорблением — и за колдовской маской в еле заметных трещинах просвечивает уродство: то, что прячут за неискренностью и поверхностной вежливостью; то, что отталкивает куда сильнее каких-либо внешних изъянов и то, что отпечатывается в каждой клетке естества. такое уродство не скроешь ни косметикой, ни проданной душой. оно всегда пускает корни наружу. когда ведьма замахивается, даже сам Феликс плохо распознает свой голос. — если с его головы упадет хоть волос, я самолично убью тебя, дрянь. обернувшееся на него лицо он бы не узнал, если бы ведьма вышла из комнаты: в его чертах больше не было миловидной юной девушки, что встретила их неприкрытым злорадным триумфом; злость перекосила проявившиеся истинные черты, изуродовав их еще больше, чем есть на самом деле: действительно молодой возраст, каким-то образом, не спасал свою обладательницу от следов безобразия, в которое она превратила себя сама. вкупе с совершенно обычной внешностью — в самом деле, куда менее привлекательной, — эта девушка вызывала почти физическую неприязнь, даже не стараясь. чужое колдовство спадало стремительно — как с ведьминского облика, так и с их тел; Ёнбок ощущал это в ослабившейся хватке и возвращающейся — понемногу — способности к движению. сдерживаемая ярость, должно быть, пересиливает способность контролировать хоть что-то. уж Ёнбок понимает; ему ли не знать. Феликс ведет бровью и показательно поднимает руку. — силенок тоже не хватает, да? Феликс уверен, что сейчас ведьма ударит по нему. Феликс хочет этого. горящими в его груди шрамами на плече любимого хена; едва заметной хромотой своего наставника. легкой, почти безрассудной ухмылкой, которую он отправляет ведьме, когда машет ей освободившейся рукой. и тут же жмурится, когда его оглушает разъяренный вопль, а за ним слышится резкий, знакомый голос — стоном боли. когда Феликс поднимает веки, ведьминские когти погружены в грудные мышцы его младшего до середины первой фаланги. когда Феликс округляет глаза, его Йени коротко кричит. Ёнбок чувствует, как колюще-режущее разрывает коническую связку изнутри. вспоротая грудь Чонина зияет проявившимся красным сквозь ошметки рубашки, и младший съеживается, пока что не способный на большее. а после — валяется на полу, куда его откидывает ведьма, и прижимает руки к груди. Феликсу кажется, что разодрали его собственную. — отойди от него! — кричат Феликс с Чаном в унисон под заливистый смех той, что оглядывает свою окровавленную руку. лишь недавно немного спавшая ярость стучит в ушах собственным пульсом, а Феликс рвется рукой за пояс, где теплится некогда спрятанный там пистолет. но вновь не достает. — если так боялся за своего младшего — не надо было злить меня, Феликс Ли, — под аккомпанемент собственного злорадства ведьма медленно, растягивая удовольствие, ступает в сторону тщетно пытающегося подняться с пола Чонина. она смеется, смотря как по пальцам, усиленным черным колдовством, стекают капли крови, и достает из своего кармана небольшой сверток, над которым тут же принимается шептать. рука болит от того, как яростно Феликс ей дергает в попытке вырваться. слышно, как рядом пыхтит Чан, кажется, старающийся сделать то же самое, и глаза Феликса округляются сильнее, когда он распознает глухую, резкую латинскую речь. — in servum meum mutare. мир, окруженный светлыми тонами искусственной гостиной, в единственном настоящем тут — алтаре, — темнеет вокруг него, когда поля зрения сужаются до точки, являющейся чужим мерзким, сгорбленным над Чонином телом; точки прицела, выровненную на енбоковой мушке, отмеренной по инерции. Феликсу кажется, что он может сломать плечо — и ему абсолютно насрать. особенно, когда ведьма присаживается возле Чонина, а ее рука с заговоренным мешочком застывает над чужим карманом. — каким образом ты воспитал из этих красавчиков конченых уродов, Су? наглых, самоуверенных и совершенно сломанных, — качает головой ведьма, наклоняясь над Чонином ниже, — в их душах ни единого целого места. наверняка, это твоя заслуга, да? — истерично вопит девушка, — почему ты молчишь, а, Суен?! — кричит ведьма, заливаясь хохотом, и оборачивается на старшего охотника в комнате, чтобы остаться вкопанной на месте. за спиной колдуньи — в проходе гостиной — пусто. потому что Суена там больше нет. а рука Феликса наконец хватается за рукоять пистолета. — потому что твои дилетантские фокусы требуют заговора для их отмены, — шипит появившийся из-за угла коридора наставник, приставляя дуло к ведьминскому затылку, — несложного, но длительного, — пожимает плечом охотник, щелкая затвором, — скажи, почему ведьмы всегда думают, что они умнее всех? должно быть, рыжая бестия хотела что-то ответить — или, хотя бы, взглянуть Суену в глаза. должно быть, на ее лице было бы заметно изумление тому, что ее заклинания способны отменить те, кто к магии не имеет никакого отношения и кому не пришлось даже продавать свою душу за это. должно быть. Феликс узнал бы об этом, должно быть — как и о том, что же звучало вокруг; почему губы старшего хёна шевелились на периферии его зрения, а глаза воспитателя округлились до размера монеты в пятьсот вон. если бы проанализировал, подумал, отвлекся. должно быть. но он выстрелил быстрее. потому что рубашка на Чонине из светло-бежевой стала красной, а над его поясом завис обещающий адские мучения магический атрибут. только позже — через мгновение, когда шум ярости в ушах стих — он узнал, что говорили губы Чана. что он кричал очень короткое: — стой!

;;

в номере мотеля было тихо, как на кладбище кромешной ночью. обработанные раны Чонина выглядели не так пугающе, но очевидно были более глубокими, чем могли бы быть царапины от ногтей разъяренной девчонки. младший заклинал их, что ничего страшного не произошло, особенно когда злополучный мешок посолили и сожгли, и если эти трое будут уделять таким пустякам больше времени, чем оно того стоит, он окончательно перестанет их уважать. не то чтобы это запугивало; скорее успокаивало. потому что если у Чонина есть силы на привычный ему сарказм, значит, все действительно в порядке. настолько, насколько может быть. когда пуля прошибла ведьминский череп, запечатав в себе всю магию и лишив обладательницу жизни, тело бездыханно свалилось на пол. спавшая искусственность оставила за собой лишь истинный облик обычной, с первого взгляда даже приятной девушки, которую изуродовала далеко не темная магия — а то, что к ней привело. Чонин, освободившийся от колдовских пут, больше не кричал; боль, преумноженная магией, вернулась к истинной интенсивности, позволив встать, двигаться, функционировать. Ян шипел, оглядывая собственную грудь, и кидался нелицеприятным «вот стерва» в мертвое тело возле себя. собранные улики и следы были завернуты в ковер гостиной, что приобрел новые, темно-алые узоры, и вместе с почившей ведьмой, в него завернутой, охотники покинули проклятый домишко так быстро, как только смогли. пока Чонин стирал суеновские отпечатки с ручки входной двери, а Су уселся на водительское место в пикапе, открывая на телефоне составленный Сынмином маршрут, лишенный камер, способных поставить их под подозрение в безжалостном убийстве и похищении, Феликс с Чаном закинули сверток ковра с функцией «киндер-сюрприза» в багажник пикапа. грузно рухнув рядом с сумками, набитыми оружием, солью, святой водой и другими атрибутами их ремесла, палас заставил машину жалобно заскрипеть. Чан, не обращая внимания на недовольства их старушки, развернулся, уже собравшись сойти с грузовой платформы. Феликс, сглотнув, искал в себе силы — влажные ладони пристроились на джинсе задних карманов, а знакомая смелость трусливо спряталась в закромах за недели абсолютного молчания. она кричала и вырывалась, пока Ли пытался вытянуть ее наружу и заставить заговорить. как же до чертиков страшно. но рано или поздно придется. — почему ты останавливал меня? Чан, согнувшись в присяде, чтобы спрыгнуть, замер, цепляясь ладонью за боковую стенку. периферическим зрением Феликс уловил мгновение, в которое движения хёна замедлились, пока сам не отводил взгляда с лежащего у его ног свертка. в нем, холодея на осеннем корейском воздухе, лежало тело, наверняка имевшее за собой и причины, и следствия; хранившее истории жизни, приведшие его в ту точку судьбы, в которой над ним, завернутым в узорную машинную вышивку, нависал, совсем немногим младше, пацан, что самолично оборвал каждую из них. в нем лежало тело — пустое и безобразное. лишенное души и обещанное дьяволу. и все равно человеческое — с ног до головы. без клыков, когтей и сверхъестественной анатомии. рожденное человеком, созданное человеком. бывшее человеком. должен был он испытать хоть йоту сомнений перед тем, как нажать на курок? должен был подумать об этом хоть на секунду? думал ли Чан об этом, когда кричал ему остановиться? но разве не за тем они собрались тут вовсе? Феликс замечает, как, сбоку, хён спрыгивает с платформы, а кроссовки звучат по асфальту глухим трением. Бан держится за закрывающий платформу борт и скользит взглядом по Ёнбоку, что не видит, но чувствует — вставшими на руках волосками. тысячей муравьев по позвоночнику. — уже неважно. сжимая кулаки, спрятанные в задних карманах джинс, Ёнбок стискивает челюсти и чувствует, как ноет дневной порез на ладони; как горят остальные сотни подобных, но совершенно других. как сбоку от него проносятся несколько десятков лет жизни Мин Чхоля, завернутой в ковер бездушной плоти и пять лет своей собственной. как — вновь и вновь — ему снова пятнадцать и он опять виноват, не имея понятия, в чем конкретно. дернувшийся подбородок, заставивший поднять взгляд и посмотреть Чану в глаза, удивляет даже своего обладателя. смотивированный вырвавшейся гордостью, затмившей струсившую смелость, он задирает Феликсу голову, и мурашки отвыкшего за такие долгие недели естества покрывают, казалось, даже внутренние органы. дрожь исходит изнутри, когда Феликс заставляет себя малодушно не отвернуться, ведь, может, он поймет хоть что-то. может, Чан наконец напишет на лбу собственные мысли, не вынуждая Ёнбока ломать себе подъязычную кость в очередном приступе вытянутой честности. но Чан, сжимая руку на металле пикапа до побелевших костяшек, просто смотрит; открывает рот, тут же захлопывает, вдохнув сквозь губы, и молчит, молчит, молчит. Феликс качает головой, хмуря брови. — как эт.. — в машину! — звучит хлопок по крыше пикапа; слова, произнесенные приказным тоном от водительской двери, отворачивают чанов взор на Суена, — уедем сейчас, будем дома через час. надо еще сжечь тело, — бурчит наставник, словно записывая очередной пункт в список дел, и Феликс, задержавшись на пару секунд, выдыхает и повторяет за Баном, спрыгивая с платформы багажника на асфальт. Чан молчит, когда обходит машину сбоку и садится на переднее пассажирское. молчит, когда передает младшим назад пачку салфеток и спирт, чтобы Феликс обработал чониновы раны. молчит всю дорогу до мотеля и молчит на протяжении всех сборов там. Суен, осознавший только в машине, давится коротким, сухим кашлем, и тихо включает радио, поджимая губы. уже в номере Феликс заставляет Чонина оголить грудь, и младший поднимает на него глаза, сбежавшие с точки напряжения между Ёнбоком и Чаном, да слабо, легко улыбается, давя в своих зрачках понимание и сожаление. Ли все равно его замечает, но только кивает подбородком на разорванную рубашку. — вообще-то я оголяюсь только с третьего свидания, — шутит Ян, расстегивая первые пуговицы. Феликс ведет бровью, помедлив, но все равно не сдерживает смешка, когда видит нарочито выкрученную до максимума юмористическую мину на лице донсена. — не бойся, я буду с тобой нежен, — Ли поднимает руку с промоченной водкой салфеткой и старается выглядеть устрашающе. Чонин фыркает, откидывая рубашку в сторону, и падает спиной на поверхность кровати. — ну же, удиви меня. когда Ян вертится по простыням, убегая от жгучего мясо антисептика, Феликс шикает, дует на раны и стучит ладонью по чонинову лбу, потому что «тот, кто убивает нечисть, не может быть такой неженкой, потерпи!» Чонин хнычет, но терпит, играя на феликсовых нервах. Ёнбок сменяет салфетки шесть раз, очищая края рваных порезов, и поверить не может, что, даже магические, но ногти, способны проникнуть так глубоко. щедро наложенная антибактериальная мазь остается под слоем бинтов, и Феликс думает, что отдал бы все, лишь бы Ян не корчился так от боли — пусть даже преувеличенно. “не надо было злить меня, Ли Феликс.” слова уже мертвой ведьмы отбивались в висках барабанным паттерном, звучащим в ритм липкому смеху, отскакивающему от стен светлой гостиной и цепляющемуся к его коже. тяжесть увечий не несла в себе ценности, когда эти увечья были. — ты ни в чем не виноват, Ликс-хён, — прошептал Чонин Феликсу перед тем, как встать с кровати и выйти из их номера мотеля: Суен относили последние вещи в машину и Ян, перестав кривляться, собирался ему помочь. все четверо должны были уехать восвояси из этого города, пока их не начала искать полиция, если ее все же вызвали. тело женщины с простреленным затылком, завернутое в ковер в кузове пикапа, они никак не смогут объяснить копам, — это сущий пустяк. окей? — тихо продолжил младший, сжимая в ладони плечо старшего, — будто в первый раз мы получаем от злобных девчонок. смешок. это точно. макнэ кратно — трижды — хлопает старшего по плечу, задержавшись ладонью на нем после — и резко стряхивает что-то в сторону, словно на одежде Ёнбока была какая-то грязь или пыль. или груз. Чонин отходит от молчащего хёна, собираясь выйти из номера, и сквозь усталость за прикрытыми веками Феликс слышит: — перестань уже горбиться под этим, — хмыкает младший, — тебя скоро к земле прижмет. Ёнбок выдыхает шумно, когда знакомые шаги отдаляются на достаточное расстояние: устало трет лицо руками и валится на кровать спиной, чувствуя, как в кармане вибрирует телефон. Хенджин — на тысячу процентов. ему написал Чонин — на миллиард процентов. в чем-чем, а тут ведьма была права на все сто: он знает куда больше, чем все они вместе взятые. на языке все равно солено-кислое. даже если все вокруг дюжину раз правы — злит то, что этот вкус становится привычным. хенни: ёнбок-и, вы молодцы хенни: ты молодец хенни: через час-полтора уже увидимся!! хенни: я так горжусь тобой Феликс видит уведомления, но диалог не открывает. потому что Чан молчит, когда заходит в комнату вновь, собирая со стола их последние следы, и Ли хочет встать с кровати и убежать. Суен сказал, что возьмет пибимпап из кафешки через дорогу, и они смываются. на счетчике — у них минут двадцать, чтобы замести следы и усесться в машину; или чтобы убежать, сверкая пятками, потому что Чан молчит и этим, Ёнбоку кажется, он добьет его окончательно. поэтому Феликс набирает в легкие побольше воздуха, дрожа изнутри на вдохе, чтобы больше не осталось выбора, как выдохнуть все сразу — вместе со словами, что перемелют ему подъязычную. — you’re mad at me, right? и замереть, царапая указательным пальцем кутикулу на большом. Феликс не видит, как остановились движения Чана и как выпрямилась его спина; как старший тихо выдохнул и покачал головой, прикрыв на мгновение глаза. не видел, потому что до последнего дергал заусенец на большом пальце, увеличивая рану у ногтя с каждым движением. страшно не прыгать в пропасть — страшнее ждать камней, о которые разобьешься; страшнее услышать “да” и не знать, что делать с этим дальше. Феликс, например, не знает, что будет делать. Чан стал своего рода спасением. когда выносил из комнаты, за стенкой которой лежали убитые родители Феликса, и гладил по спине всю дорогу до — в будущем — нового дома; когда учил блокировать удар: предплечьем перед собственным лицом. когда выучил, чем различаются между собой семь разных поступей, и идентифицировал их безошибочно. когда Феликс полюбил его так сильно, как можно любить только старшего брата. вместе с воздухом, вышедшим из легких, показалось, что Ёнбок сдулся сам — надувным шариком, что ребенок хранил у себя уже две недели после дня рождения. может поэтому он орал у Феликса в голове, не затыкаясь со дня ссоры? если сдувшийся шарик-феликс можно сравнить с потерей чего-то, что считал своей неотделимой частью. смотря на свои ладони, Феликс видит порезы — один покрасневший, затянувшийся грубой, выпуклой коркой, и сотню остальных, эфемерно мелькающих у него перед глазами. складываясь в буквенные образы, они составляли феликсовы мысли, звучащие знакомым голосом в стенах тренажерного зала, и не отпускали его ни на мгновение с самого появления. пока все, во что Феликс верил, и все, что он знал, превратилось в сдутый, продырявленный спасательный круг. Феликс, поэтому, не знает, что будет делать — с тем, как теряет голову; с тем, как перестает воспринимать реальность, с несдержанностью, отрешением, чувствами, страхом и Чаном. особенно с Чаном. лишь знает, как шуршит ткань джинс старшего, когда он подходит ближе, и как звучит его усталый выдох, когда он садится перед Феликсом, расположившемся на краю кровати, на корточки. сейчас Феликс услышит «да» — и он не знает, что ему делать. — нет, Ликс-а, — говорит Чан, аккуратно — больше показательно — хлопнув по терзающей кожу пальцев ладони; Феликс поджимает пальцы, — я не злюсь. я волнуюсь — и только. Феликс хмурит брови, поднимает глаза, смотря на хёна, и прикусывает губы. взгляд напротив теплится так, как Ли помнил — но иначе; будто бы это было в другой жизни — видеть Чана таким, как обычно. — но ты… aren’t mad? — скользнув указательным пальцем по ногтю большого, Феликс бегает взглядом по лицу старшего, — ты даже не смотрел на меня. Бан выдыхает, прикрывая глаза; кивает, наклонив голову к плечу, и, стоит Феликсу дернуть ногтем за торчащую кожицу, тут же щелкает его по пальцу. — stop it, — бурчит хён, и Феликс мямлит тихое “sorry”, — я смотрел, Ликс. и ты всегда выглядел так, будто теперь ненавидишь меня. Чан смотрит на Феликса снова и улыбается — слабо, болезненно. Ёнбоку хочется оторвать кожу от ногтя с корнем. — и я понимал: я сказал too much shit, чтобы ты не обижался.. — я не обижался, — перебивает Феликс, неверяще качая головой, — Чан, я бы не смог возненавидеть тебя, даже вонзи ты мне в спину осиновый кол. Бан смеется, морщась, и трясет головой. — я просто не хотел.. тревожить тебя? пока ты не придешь к чему-то сам, — касаясь кончиком языка верхней губы, Чан медлит лишь секунду, — к тому, что возненавидишь меня окончательно, или к тому, что простишь, и мы снова поговорим. ладони жжет, когда соль из пота оседает на порезах — Феликс трет ладонь о бедро, не зная, куда деть руки, и хочет сказать хоть что-то, но Чан качает головой, прося подождать. — я волнуюсь и.. i’m sorry, you know? for bringing it all up that time… — Чан шипит, как от ожога, сморщив нос и втянув воздух сквозь зубы, — i’ve tried to piss you off, so, maybe you’d talked to me, and maybe it would help but… it did the opposite and i had no idea what to do next, — поморщившись, старший трет лицо ладонью, словно норовя стереть все происходящее вовсе: будто оно находится на его коже и вот сейчас, смахнув это чувство со своей щеки, все встанет на свои места и раз и навсегда наладится, — you know, i didn't control my aggression well either. so i was hoping i could help you that way and i screwed up. i'm just worried, but... i’ve never been mad at you. on the contrary, i understand, — с губ Чана слетает совсем невеселый смешок, когда он поднимается в полный рост, чтобы сесть рядом с Феликсом на край кровати, — understand how it feels when you lose your head from anger. i've rubbed Sooyoung and Minho a lot of nerves, — покачал Чан головой. глубокий вздох, вырвавшийся из груди старшего, обращал внимание — на гусиную кожу, покрывающую чановы предплечья, и впервые за все недели Феликс думает о том, что он полный, конченый, беспросветный идиот. потому что Чан моргает слишком часто, поднимая голову к потолку, и мечется от тихих смешков к закушенной губе, когда продолжает. — i was so scared, — выдыхает старший, и Феликс видит, как едва заметно трясется чужой подбородок; точно в такт его собственным пальцам, — что ты не захочешь говорить со мной больше. Минхо сказал, что так мне и надо, — пожимает Чан плечом, выпрямляя шею, когда впивается взглядом в противоположную стену; Феликс хмурится, чувствуя, как плывет картинка мира, начиная с уголков глаз — и все равно оборачивается корпусом к старшему, — он сказал, что я «конченый долбаеб», а потом хлопнул дверью суеновского кабинета так, что стены задрожали. — хён, ты не.. — ой, — отмахивается Чан, — я знаю, что он прав. он всегда, блять, прав, — передернув плечами, Бан морщит нос, вызывая тихий смех сбоку; смеется сам, поворачивая голову к Феликсу, и замолкает, хмуря брови рвущимся наружу сожалением. Феликс качает головой и тянется рукой к чужому колену, мягко его сжимая. кажется, никогда не было проще. — я сорвался на него, Ликс. через секунду понял, какой я урод, а на следующий день пошел и сделал то же самое с тобой, но уже намеренно, — отпускает старший невеселый смешок, — like, i wanted to help. — i know, hyung, — тихо начинает Ли, вновь прерывая Чана, — and you did. Бан вдыхает поглубже, перехватывая ладонь на своем колене. Ёнбок чувствует, что ее больше не жжет. — тебе не нужно.. — я и не пытаюсь, — перебивая старшего в очередной раз, Феликс о субординации даже не думает — джисоновским влиянием или прорвавшейся сквозь порезы правдой, — если бы не эта.. ситуация.. — как ты деликатен. — помолчи, — фыркает Ли, и Чан смеется, морщась по уголку глаз; Феликсу кажется, что в комнате становится светлее, — если бы не та ситуация, — выделяет Ёнбок, — я бы и не понял. ничего бы не понял. Чан смотрит, не отрываясь и ждет, пока младший продолжит. а этот младший выдыхает, отпуская воздух рывками, словно боится, что тот кончится. годами, не справившись с той болью, что останется после потери, Ёнбок был уверен, что счастье ему нужно заслужить. был уверен, что это — лишь правило системы мироздания, и пока он не будет бороться за то, чем дорожит, у него продолжат все забирать. за любовь ведь нужно биться, говорят в сказках; нужно пройти через боль, перемены и потери, получить тысячу шрамов поверх миллиона предыдущих, победить злых колдуний, джиннов, монстров и выхватить из их рук то, за что дерешься. нужно не бояться рваться в бой, потому что, когда боишься, мясом твоих родителей чавкают у тебя за стенкой. — я был уверен, что вы просто считаете меня недоразвитым в плане охоты, — усмехается Феликс и смеется чуть громче, когда видит появившееся явное удивление на знакомом лице, — я никогда не связывал между собой очевидное. а потом ты вспомнил то дело, — морщится Ёнбок, закусывая губу изнутри. в сказках говорят — борись. Феликс доборолся — до ежегодных побегов на день во имя посещения могилы человека, которого и не знал толком; у которого, Феликс знает, была жена, дочь-подросток и вся жизнь впереди. Феликс доборолся — до ремня на его шее, девочки-сироты и матери-одиночки. — ты вспомнил то дело, и я… — отвернувшись, Ли знает, почему во взгляде плывет; почему хочется проморгаться и к чему это приведет, — …впервые представил вместо Мин Чхоля — Суена. тебя, Минхо, парней. он не любит разговаривать. никто из них не любит разговаривать, наматывая на кулак сопли и разбирая свои чувства. — меня как окатило, хён. я-я каждую ночь, — бурчит Феликс, заикаясь и шмыгая носом, и трет рукавом щеку, — каждую ночь видел кого-то из вас мертвым по моей вине. он не любит разговаривать. не по-пацански как-то. — я начал думать.. и замечать, что просто не могу сдержаться. что не контролирую это вовсе; что ты был прав. то, что они делают это с Хенджином, то, как легко это происходит между ним и Феликсом — лишь исключение, подтверждающее правило. — что я так боюсь снова все потерять, что приведу к этому сам. сидеть вот так, бок о бок, разбирая проблему, которая засела где-то внутри — то с Джисоном, то с Хенджином, то ловить намеки Чонина и Минхо под переживающие взгляды Чанбина и Сынмина — ощущается так противоестественно, словно с него медленно, мучительно сдирают кожу. — я подумал о том, что, вместо моих родителей должен был быть я, впервые сев в суенов пикап. жжение по коже, бегущее от глаз. Феликс ненавидит разговаривать. — и я никогда не думал о том, что бы было с ними, будь.. будь это я. никогда — пока ты не сказал это. может, дело не в том, что это не по-пацански. — только о том, как мне больно, что их больше нет, — Феликс вытягивает руку из чановой ладони, шмыгая носом вновь, и трет глаза основанием запястий, — о том, как мне будет больно, если я потеряю вас тоже. может, дело в том, что это — в очередной раз — больно. — и я пытался контролировать это. сегодня, — мямлит Ёнбок сквозь рукава толстовки и поникший от слез голос, — я успокаивал себя, заставлял анализировать, но когда она тронула Йени, я думал лишь о том, как спущу в нее, блять, целую обойму. может, дело в том, что Феликс боится — до жути — признаться даже себе. — а ведь она была человеком, Чан. просто, блять, человеком. и я… — я хотел пристрелить эту стерву еще тогда, когда она открыла рот в первый раз. Феликс оборачивается — так резко, что в висках слабо пульсирует. частое, тяжелое дыхание поднимает плечи, и Ёнбок сглатывает, когда Чан, не скрывая покрасневшего, стеклянного взгляда — в осколках на коже ниже — наклоняется к младшему ближе. — когда она начала с тобой фамильярничать, давя на больное, — склоняет Чан голову, — мне казалось, что я сломаю себе ноги, но вырвусь, лишь бы заткнуть ее навсегда. — но тогда, в машине, ты… — потому что я не тот, кто должен рассказать тебе об этом, — качает Бан головой, — мы вернемся домой и все обсудим. все вместе, — заканчивает мысль Чан, вылавливая феликсову ладонь своей снова, — она не была человеком, Ликс. уже нет. шмыгнув носом, Чан тянет свободную руку выше, чтобы оставить ее на светлой макушке; ласково тормошит, спутывая осветленные пряди, и отпускает очередные капли бежать по своим щекам. — не вини себя хотя бы за это. на твоем месте я сделал бы то же самое, — короткая, тихая улыбка кривит чановы губы; он хмыкает, словно бы что-то вспоминая, — мы похожи куда сильнее, чем тебе кажется. Феликс смотрит, склоняя голову к чужой ладони, и не успевает заметить, как утыкается носом в чаново плечо — ровно до того, как взрывается, хватаясь за ткань футболки на спине старшего, шепча беспорядочные «прости» между доводящими до икоты всхлипами. напрямую в рубцы, живущие у Чана на коже уже пять лет. — it’s alright, Lix-ya, — бормочет Чан, — это ты прости меня. Феликс ненавидит боль. и разговоры к этому не имеют никакого отношения.

;;

поразительный уровень терпения, которому пришлось научиться, живя в доме с семью невыносимыми, несносными, неугомонными (и еще тысяча «не») парнями, чтобы не прибить их на первом же году совместной жизни, определенно входил в перечень почитаемых достоинств Ли Минхо. он гордился им, не скрывая этого, и ни разу в жизни не забыл упомянуть в упреке, на какие сделки с собственной личностью он идет ежедневно, раз все его домочадцы до сих пор дышат. Чанбин, если было, чью спину поставить перед собой преградой для уничтожения его милого личика, не приминал возможностью отметить, что грош цена тому терпению, которому лимит — десять минут. и не то чтобы он Минхо правда боялся. но вообще — боялся, да. Минхо к принятию близко к сердцу беспочвенной травли и необоснованной критики никогда не был, пресекая каждый подобный выпад косым недовольным взглядом из-под ресниц. однако никогда не применял никаких насильственных мер для очищения своей запятнанной такими упреками репутации. потому что был терпеливым и понимающим. а еще Чанбину хватало одного лишь «Чанбин-а», чтобы полностью сдать собственную оборону. оставаясь за старшего в доме, что Суен с Чаном решили покинуть одновременно, Минхо ожидал чего-то вроде заслуженного отпуска: удобные паланкины из спальни до кухни, шествующие за ним опахала и вкуснейшие яства, принесенные в постель три раза в день. хотелось бы, конечно, но Минхо был умен достаточно. а еще терпелив и великодушен, поэтому прощал эти мелкие упущения плебеям, что жили у него под боком. подобного рода психотерапия, расставляющая по заслуженным местам каждого жителя этого дома у него в голове, была последним, что держало на цепи разъяренного внутреннего цербера. трехголовая адская псина рычала в черепной коробке так громко, что каждый пункт дражайшего перечня достоинств забывался без лишних усилий; поочередно вычеркивая следующие друг за другом качества, Минхо держался за — последнее оставшееся — почитаемое терпение так, будто оно было брошенной ему дверью, за которую он хватался, пока у него за спиной тонул Титаник из всех его многочисленных достоинств. судно всех хороших черт его личности шло ко дну стремительно и бескомпромиссно, ускоряясь в своем погружении с каждым новым шагом Хенджина из угла в угол. потому что за два ебанных дня эта шпала исходила их гостиную — не самых больших размеров, на секундочку! — вдоль и поперек, не останавливаясь ни на минуту; гребанная высотка нервно кусала ногти и пялилась в свой телефон так, будто от него зависела судьба целого блядского мира. все началось еще с того момента, как входная дверь закрылась за младшими, а мотор пикапа зарычал, прощаясь с оставшимися в доме обитателями. бомбардировка стартовала с общего чата, предпринятая Ханом и Хенджином, и это, в самом деле, было даже весело — то, как дулись двое неугомонных стен сих, пеняя на несправедливость и желание быть там, а не здесь. но когда поступившая от Суена информация заставила Чанбина зарыться в ведьминских талмудах, собирая по крупицам рецептурный лист поискового заклинания, а потом, общим решением, вынудила Чана отправиться в путь, Хёнджин потерял всякий самоконтроль. Бан опроверг кандидатуру Хенджина, выдвинутую для поездки на дело подобного рода им самостоятельно, и отказался даже просто взять его с собой — Хван, играя желваками, наблюдал из окна, как теряются из вида задние колеса их запасной машины. а потом превратился в сотканный из тревоги и нервозности мельтешащий по всему дому комок. Хван не слышал обращений, не воспринимал слов и не видел углы стоящих — и уже почти десять лет не менявших места — книжных стеллажей; вспоминал о лежащей перед ним еде только тогда, когда на нее, уже остывшую, тыкали остальные, и забывал о ней снова — сразу, как доставал из микроволновки. Хван забыл обо всех и обо всем, не выпуская из рук свой телефон и судорожно проверяя список диалогов. чтобы в итоге и вовсе наматывать с ним круги по небольшой площади залы, играя на нервах любимого хёна и вызывая у него сплошную головную боль. в самом деле, Минхо был поразительно терпеливым. но ебанный свет. ведь, когда Хенджин останавливается, как вкопанный, что-то быстро печатая в телефоне, Минхо верит, что сейчас успокоится и выдохнет; надеется, что Хван сядет на место, убрав телефон в карман, и перестанет действовать старшему на нервы. однако Хёнджин, прождав минуту, нервно щипает себя за губу и возобновляет свой марафон от двери до окна, не отрывая взгляда от экрана смартфона. видит Бог, Минхо держался как мог. — ты, блять, сядешь ХОТЬ РАЗ за эти два дня?! — взрывается Минхо, вскакивая со своего насиженного места, чтобы усадить Хенджина на диван — грубо и за плечи; Джисон, сидящий на противоположной стороне дивана, одобрительно и часто кивает, словно ждал этого целую вечность, — сколько, нахуй, можно МЕЛЬТЕШИТЬ?! А, ХВАН?! — Ли щелкает пальцами перед лицом донсена, чтобы — ожидаемо — не получить никакой реакции, — у тебя там, что, зудит?! так дай мне вытащить это чертово шило из твоей задницы! кажется, Хвану абсолютно индифферентно; не кажется то, что он продолжает пялится в экран разблокированного телефона. и не видит там абсолютно ничего. — Джин-и, иногда цыплята вылетают из гнезда, — наставнический голосом продолжает Джисон, выбирая из тарелки с вишней исключительно те ягоды, что кажутся ему самыми вкусными, а потом продолжает с по-хомячески набитыми щеками, — и тебе нужно с этим смириться, курица-наседка. — курицы не летают, — фыркает Минхо больше для юмористического окраса диалога, нежели ради искренней ремарки, отмахиваясь рукой, когда Хан оскорблено вскидывает бровь, и стоит над Хваном коршуном, скрестив руки на груди, — но ты реально хуже, блять, любой гиперопекающей мамаши. как говорилось, на все смешки и возгласы вокруг него Хенджину было — не кажется — абсолютно индифферентно. он лишь поджимает губы, когда телефон тихо вибрирует. чонин-и: все окей, хён чонин-и: уже едем домой чонин-и: кажется, они поговорили, кстати чонин-и: ну, мы стояли с Суеном на улице, ждали, пока они дообнимаются

хван хенджин:

это хорошо

хван хенджин:

ты сам точно в порядке?

чонин-и: да господи вы МЕНЯ ДОСТАЛИ ВСЕ ХОРОШО!!!!!!!!!!!!!

хван хенджин:

ЛАДНО-ЛАДНО Я ПОНЯЛ

последнее полученное от Феликса сообщение гласило о том, что дело выполнено, а Чонина приложило, но терпимо. после — ничего. только короткий отчет от Чонина в общем чате. и ти-ши-на. а Хенджин, вообще-то, натура тонкая, и игнорировать его — черевато. сказал бы он любому другому, кто не Феликс. иногда Феликсу можно даже слишком многое — правда он редко (читать: никогда) этим пользуется; еще ни разу Ёнбок не позволял себе пренебречь чьим-либо спокойствием или просто хорошим расположением духа: его доброта и участие шли впереди него, и Хенджин слабо бы удивился, узнай однажды, что на самом деле Феликс — не человек вовсе, а ангел или фея, лишь им в человеческом образе подкинутая. хенджинова нервозность сейчас не имела ничего общего с тем, что ему где-то час не отвечали, когда всю необходимую информацию он получил от остальных парней; дело было не в задетой тонкой натуре и коротком игнорировании. дело было в том, что душевное спокойствие Хенджина прямо пропорционально зависело от эмоционального состояния Ёнбока — в той близости, которую нельзя подогнать под рамки и дать ей ярлык. абсолютный раздрай Феликса как до этого дела, так и после него, не давал Хвану совершенно никакого покоя, выворачивая наизнанку от самого низменного, элементарного желания. просто не видеть Феликса таким. — ты серьезно и дальше будешь в телефон пялиться? — Минхо тыкает пальцем хенджиново плечо, — или они приедут раньше, чем ты отвиснешь? можно, конечно, сваливать это все на эмпатичность сколько угодно, пытаясь замаскировать очевидную истину тонной прикрывающих оправданий, и погрязнуть в этом сценическом образе до момента собственного уверования. убедить этих четверых, что они абсолютно ничего не понимают, а он просто ожидает обновления сайта с предпродажей билетов в очередную картинную галерею; что все они — бесчувственные сухари, раз относятся к этому так просто, и он тут единственный, кто беспокоится о младших, чтобы тут же получить миллиард подзатыльников и пачку салфеток на обед. можно хоть встать на уши, но на самом деле — все прозаически просто. — может, отвалите от него? — проговаривает Чанбин, проходя мимо, — он что, мешает вам как-то? нет ничего более приземленного, чем переживания за близкого. чересчур же близкие вызывают чересчур сильные переживания. как дважды два. — у тебя, что, не рябит в глазах от его беготни по дому на протяжении двух дней? может, он и перегибает — немного. но ему просто было бы спокойнее, будь он сейчас рядом. — я не понимаю, Минхо, — прыскает Чанбин, — ты вообще ожидал чего-то другого? возможно, он самую малость очевидный. в упущенной грани между “плыть по течению” и “не думать”, Хенджин признавал это даже сам: некоторые его поступки не могли кричать громче. и, наверное, это странно — два дня кряду существовать комком оголенных нервов лишь потому, что переживаешь за почти брата. слишком друга. определенно близкого. любой другой бессмысленный ярлык. он уважал в парнях стоическое молчание и принятие его таким, как он — на данный момент — есть, потому что пока что иначе просто не мог; потому и не реагировал ни на шутки, ни на возмущения: сам бы он точно не удержался от дюжины подколов и еще присыпки из насмешек. но почему-то повышенная вероятность существования где-то там Феликса, грустного и расстроенного по какой бы то ни было причине, ныла раной, которую не успокоит ни перевязка, ни целый табель обезболивающего. хуже всего — то, что он ничем помочь и не может; в его возможностях — выслушать и отвлечь, отогнав в ночи пару кошмаров. на этом послужной список себя исчерпывает, и от этого почти тошно. осознание своей полной беспомощности зачастую сравнимо с болью переломанных костей, и сейчас казалось, что Хенджина пропустили через мясорубку. это действительно смешно. новость о том, что — потенцеально — хотя бы с Чаном Феликс расставил все точки над “i”, немного успокаивала. одной проблемой меньше, после чего, должно быть, дышать должно стать легче. сам Хенджин вдохнет только тогда, когда во всех «возможных» и «потенциальных» убедится самостоятельно. — когда-то мы перестанем жить в мелодраме, пацаны, — посмеивается Сынмин, заваливаясь на диван рядом с Джисоном и воруя, под недовольное мычание старшего, ягоды из миски на чужом животе, — выдыхай, Хенджин-хён. они будут через полчаса. наверное, Феликс сильно устал за эти несколько дней; наверное, он почти не спал. а, возможно, забраться к нему в постель и уснуть в обнимку сейчас нужно было именно Хенджину. скоро он это узнает. всего через — агонически мучительных — полчаса.

;;

стóит в дверях дома с потрескавшимся светло-коричневым фасадом и черепичной крышей зашуршать ключам, как в прихожей привычно собирается толпа: приветственная встреча айдолов их маленького мирка, которому предпочтительно остаться в тайне от большой аудитории. иногда героев не нужно знать в лицо — но их точно нужно встречать пятью уже выросшими, лохматыми макушками прямо в прихожей, где теперь, когда каждый из них вымахал втрое, места хватало лишь на одного. — вы издеваетесь? впали в детство? — наигранно-недовольно фыркает Суен, протискиваясь в коридор собственного дома. прошедшие девять лет унесли с собой многое, еще большее — поменяли: каждый из восьми уже стал профессиональным охотником и упокоил не одного призрака, давно закончил школу и пережил столько, что и сосчитать страшно. но ровно как и девять лет назад — каждый из них стоит, толкаясь, у тесного входа в дом, надеясь первыми поскорее услышать рассказ с последнего дела. словно ни один еще на таком вовсе не был. — ну что, ну что?! — сияет еле сдерживаемым комком возбуждения Джисон, вот-вот готовый накинуться на каждого из троих приехавших: трется у дверного проема, кое-как держа себя в руках, но не предпринимает никаких попыток начать допрос с применением насильственных убеждающих. Суен думает: видимо, осознает, что уже не по статусу. но, как только Феликс переступает через порог, его в то же мгновение валят на стоящую у стены банкетку и яростно трясут за плечи. — рассказывай, как все прошло! я же умру от любопытсва сейчас. а, нет. показалось. — у тебя чувства такта как не было, так за десять лет и не появилось, болван! — оттаскивает Хенджин Джисона за плечи, заставляя подняться с колен заливающегося смехом Феликса перед тем, как тычет ему пальцем в нос, — дай ему хоть разуться! — ты просто завидуешь, что я это сделал первый, — подмигивает Хвану Хан, не сдерживая ехидного смеха сразу, как видит явное возмущение на лице напротив; вскидывает руки в воздух и отшагивает назад, капитулируя тот час, как Хенджин поднимает ладонь, словно норовит надоевшую муху прихлопнуть, — тише-тише, ковбой, не кипишуй. ну, хоть отмер наконец. — клянусь, я тебя сейчас… — вы свалите отсюда или нет?! — повышает голос Чонин, которому пререкающиеся туши явно мешают, — я вообще раненный, а вы тут встали столбами! — ты же сказал, что все нормально, и нам надо заткнуться и уйти в пешее эротическое со своим волнением, — вскидывает бровь Сынмин, вопросительно наклонив голову и скрестив руки на груди. — это было ровно до того момента, как вы начали мешаться под ногами, — фыркает младший, снимая куртку, — если мои боевые увечья обеспечат мне два квадратных метра пространства, то я умираю. ауч! — оборачивается макнэ на Минхо, потирая свой пострадавший от удара хёна затылок, — за что!? — не говори такого, мелочь, — фыркает старший Ли и выглядит совершенно безмятежным. — да я же пошутил. — вы голодные? — вмешивается Чанбин, забирая из рук Чана протянутую ему сумку, и, дожидаясь мимолетного кивка от старшего, оборачивается на остальных парней, — вроде, у нас есть курица. Минхо? — я вам что, местная кухарка?! Феликс смеется, морща правый глаз, а Чан буквально заливается хохотом, хватаясь за плечи Минхо в попытке выворачивающегося парня обнять. Хенджин и Джисон, подсевшие к младшему Ли с двух сторон и наклонившись друг к другу через его колени, спорят между собой, кто из них прав. Чонин закатывает глаза, бурча себе под нос и проходя по коридору дальше к Сынмину, который треплет его по голове, но тут же отшатывается, стоит ему за спину зайти Чанбину, что смело подшучивает над Минхо только через преграду живого тела, которое — возможно; не точно, — Ли будет жалко пустить под раздачу. Суен смотрит с улыбкой, качая головой, и думает, что его дом — совершенно точно цирк на выезде. он состоит из восьми взрослых парней, не успевших встретиться, но уже начавших новое шоу — с угрозами, недовольствами, спорами и смехом. их соседи потеряли сон, когда они запустили в ход свое первое представление. шумный цирк на выезде — его слышно в доме через два по улице, он хаотичный, сумбурный и шебутной. но главное — живой. точно такой, как девять лет назад. Суен смотрит на него с улыбкой и возвращается в прошлое — Суен смотрит с улыбкой и видит восемь мальчишек, не выросших ни на йоту. слишком часто Су свою работу искренне ненавидел. от нее не ожидаешь карьерного роста и увеличения зарплаты, потому что ее нет в принципе — что уже говорить о страховке и скидке сотрудникам; она не предполагает за собой регламентированный отпуск два раза в год и выплаты по больничному листу. в своей работе очень часто охотник не получал даже элементарной благодарности за спасение жизни — только мнимое ощущение того, что он, на самом деле, что-то здесь меняет, и предложение этим довольствоваться. по образованию экономист, Су Суен работал по профессии долгие десять лет — и был более чем хорош; молодой и амбициозный, он ступал по карьерной лестнице так, словно это была его личная ковровая дорожка. такими в студенческих кружках завлекают студентов, преподнося пример для подражания и почву для мотивации. к тридцати годам у молодого, подающего глобальные надежды мужчины было все: хороший дом, перспективная работа, красавица жена, и двое маленьких, но очень смышленых сыновей — куралесников-близнецов. к тридцати одному у него не осталось ничего. день, который он не забудет никогда, начался как обычно. поцеловав жену и детей перед тем, как уехать на работу, Суен не подозревал, что вернется в перевернутый вверх дном дом, в гостинной которого на окровавленном ковре со вспоротой грудью будут лежать те, кого он считал всем своим миром. день, который он не забудет никогда, закончился сущим кошмаром, что стал его реальностью. ребра его жены и детей были переломаны; внутренности висели нетронутыми даже на люстре, а застывшие глаза, не отрываясь, казалось, следили за их покачиваниями. но больше всего сотрудников вызванных служб удивило то, что ни у одного покойного не было найдено сердца. судмедэксперты терялись, полицейские сочувствующе смотрели, но пожимали плечами: на лицо почерк дикого зверя, но никто не мог ответить, как подобное животное могло пробраться в район пусть на окраине, но Сеула. видимо, убежал от кого-то? из заповедника или зоопарка. ну да, никто не заявлял, но.. скорее всего, просто еще не успели. мы обещаем вам, господин, мы обязательно его поймаем. Суен не верил ни единому слову. выпотрошенный наизнанку дом, предназначенный для четверых, казался бескрайним лесом, в чаще которого больше не было видно выхода. сидя на диване, что они выбирали вместе с еще беременной супругой, Суен обнимал себя за плечи и моргал, мечтая проснуться после каждого взмаха ресниц. Су жмурился, обращаясь к Богу тихим шепотом кричащей болью молитвы, и из раза в раз встречал перед открытыми веками лишь гнетущую, темную тишину. ту, что поселилась в его доме вместо детского смеха и ласкового, любимого голоса. когда отрицание сменил гнев, Суен вспомнил мастер-классы фен-шуя, на которые его, сопротивляющегося, затащила супруга; вспомнил, как гуру в смешных, потертых шароварах целый час разными словами говорил одно и то же: дом должен соответствовать тем, кому он принадлежит. и Суен выпотрошил его собственноручно. крушил все, что попадалось под помутневший за скорбью взгляд, ломая ребра-стены и разбрасывая обломки мебели-внутренностей. чтобы он соответствовал тем, кому принадлежит. осевший на пол посередине хаоса, что сотворил сам, Суен кричал и плакал, сжимая в руках плюшевого медведя своих сыновей; Суен угрожал, проклинал, ненавидел. умолял поменять их местами. тогда гнев сменился на торг. проснувшийся посреди деревянных ошметков кухонного гарнитура от звонка своего коллеги, Су чувствовал кровь во рту, отвергая предложенную помощь и выслушивая соболезнования сквозь сжатые зубы. плеснул себе в лицо ледяной водой из-под крана и хлопнул дверью, уезжая с минимумом собранных вещей в стены ближайшей гостиницы. тот свой дом, купленный в кредит сразу, как полученная должность дала плоды, а влюбленное сердце оказалось в руках у самой прекрасной женщины в его жизни, Суен больше не видел. ни тогда, когда вызвал клининг и риелтора, ни тогда, когда продал его за бесценок. терроризируя отделение полиции каждый день с девяти утра до двенадцати вечера, Су требовал информировать его о каждом малейшем продвижении дела его семьи. выпутал номера всех работающих следователей, игнорируя их вежливые и не очень просьбы покинуть участок, и тряс каждого, кто попадался ему на пути, чтобы получить очередное незнание и сочувствие. эту грустную, витиеватую поволоку поверх роговицы каждого, кто разговаривал с ним, шепча слова соболезнований и понимания его утраты, Суен запомнил на всю жизнь — как нечто, что может вывести его из себя за считанные секунды. полицейские отмахивались, говоря, что ищут не покладая рук дикого зверя, необъяснимым образом расхаживающего по окрестностям корейской столицы, и советовали Суену обратиться к психологу. словно не понимали, что Су не хотел принимать положение вещей, прорабатывая травму утраты на удобном кресле перед женщиной или мужчиной с блокнотом и ручкой в руках; словно не понимали, что Су хотел справедливости, а не утешения. пока не провел часы — как впоследствии узнал — стоящим, как вкопанный, у трех свежевырытых могил: двух поменьше по сторонам от одной большой. Суен не помнил, сколько времени прошло, потому что утонул в трех взглядах с цельного резного надгробия, у подножья которого ажурным шрифтом осталась выгравированная эпитафия.

«В вашем свете сияла сама жизнь.»

что-то — все целиком — внутри Суена осталось подле нее, даже когда его уходящие шаги стихли, окончившись за пределами кладбища. когда он закрыл за собой дверь гостиничного номера, дрожащими пальцами стягивая душащий галстук, впервые в жизни Суен задумался, что такая тонкая шелковая ткань не выдержала бы веса взрослого мужского тела. к сожалению. отпуск, который он получил на рабочем месте, Суен обессиленно провел на койке в гостинице, оплатив счет на две недели вперед, и не запомнил ничего, кроме еле заметных темных пятен в углу потолка. сдернув с шеи крестик, что он не снимал еще со времен средней школы, Су отрекся от молитв, уверившись, что больше ни они, ни нагрудный оберег ему не понадобятся. ведь если бы Бог был, то он бы его услышал. торг покинул Суена, уйдя по-английски; всплыв со дна бутылки соджу, Суена встретила депрессия. и тогда появился он. тихим стуком в номер, что Су собирался проигнорировать, пока тот не усилился, настойчиво возрастая в громкости и интенсивности и заставив Суена раздраженно и охмелевше вскочить с дивана, чтобы отправить нежеланных гостей так далеко, как им и не снилось. но стоило ему открыть рот, как он тут же захлопнулся под бликом продемонстрированого отполированного значка. мужчина, представившийся Пак Минджуном и агентом NIS Кореи, изначально вызвал доверие: дело, действительно, поставило обычную полицию в тупик и, возможно, как-то связано с более крупными причинами, нежели сбежавший дикий зверь. однако спустя полчаса их общения он начал задавать странные вопросы: не было ли в их доме холодно? не появлялись ли недавно у них старинные, антикварные предметы? не пахло ли сразу после трагедии в доме серой? они хмурили суеновы брови и оставляли в непонимании: как эти вопросы могут быть связаны с возможными маньяками в розыске и трагедией его семьи вовсе. на секунду Су позволил себе задуматься, не издеваются ли над ним сейчас вовсе. но Минджун был очень тактичен и основателен. он внимал, не перебивая, и не кормил Суена бессмысленным сочувствием вперемешку с опостылевшими соболезнованиями. а когда услышал о пропаже сердец у жертв, кажется, сложил только ему понятные пазлы до конца, вежливо поклонился и удалился. должно быть, он надеялся, что после этой встречи Суен больше на его пути не появится: все, что мог рассказать, несчастный мужчина ему уже поведал. но Суен оглядел десяток бутылок, собранных у подножия его дивана, и выскочил из номера, чертыхнувшись. Минджун не был никаким агентом NIS, если это замечание стоит отдельной сноски. он был охотником, а звали его Чхве Ёнгван. и, стоит сказать, охотником он был весьма опытным, потому что убил того вервульфа, что покромсал жизнь Суена в клочья, уже через день — однако убил бы раньше, если бы не допустил фатальную ошибку, понадеявлись на то, что убитый горем отец и муж сможет так легко свою скорбь отпустить. на том деле, двадцать три года назад, пришлось спасать еще и Суена, который, ослепленный своим страданием, чуть ли ни отдался в когти и зубы монстра самостоятельно, увязавшись за “агентом” хвостиком. но Суен не хотел ничего большего, чем узнать правду. и понять за что. почему его семья и почему он. ведь если он нырнет глубже — он узнает это, не так ли? — не нужно лезть сюда, Суен-щи, — качал головой охотник, перевязывая первые в жизни раны, что Су получил от сверхъестественного существа, — оставь. живи дальше. попробуй быть счастлив заново. здесь, — кивнул охотник на задние сидения своей машины, где лежал — лишь недавно выстреливший серебряными пулями в убийцу суеновской семьи — револьвер, — ты счастья не найдешь. Суен не прислушался. ведь это истинная агония: искать силы, как Ёнгван выразился, жить дальше, когда весь твой мир умер в одночасье из-за того, что его сердце оторвали от сосудистого пучка сквозь ребра и сожрали прямо над бездыханным телом. три раза подряд. он взял у Ёнгвана номер еще в первую встречу — позвонил, когда все закончилось, попросив приехать напоследок. когда шины заскрипели по асфальту, останавливаясь возле гостиницы, в машину Чхве, шумно дыша, завалился Суен, кинувший небольшую багажную сумку на заднее сидение. — езжай, — кивнул мужчина на дорогу впереди, — здесь, — подняв руку, Суен указал большим пальцем через окно машины на здание гостиницы, — я счастья не найду. Ёнгван, молча зажевав щеку, лишь выдохнул, покачав головой, и включил зажигание. Суен откинулся на спинку пассажирского сидения, покидая город, где был, пусть и недолго, но безусловно счастлив, навсегда — в старой пикапе под древний рок на пути к неизвестному. Чхве Ёнгван стал его другом и учителем; он рассказал Суену все, что знал сам. в первую очередь, что эта работа того не стоит — и упоминал это каждый раз, объясняя Су план их следующего дела. — ты все еще можешь бросить все это, — тыкал охотник на раскиданные по столам карты и книги, в которых Суен зарывался ночами, выбирая их вместо сна, полного скорби, — хорошего экономиста с руками оторвут везде, Су. серьезно, я могу найти тебе работу минут за пять. Суен чиркал ручкой в своем дневнике и криво усмехался. — если боишься, что я стану охотником лучше тебя, Чхве, — дергал Суен бровью, поднимая взгляд, — то правильно делаешь. и смеялся, стоило Ёнгвану закатить глаза и бросить оскорбленное «мечтать не вредно». первым их делом после знакомства стал призрак, убивший отца семейства из четырех и перемещающийся в зеркалах. за ним последовал призрак девушки, убитой собственным любовником, чтобы тайна их отношений не раскрылась; оборотень, убивающий каждого, в чей облик обращался, призрак сумасшедшего врача-психиатра, издевающегося над застрявшими в клинике призраками пациентов, вампиры, банши, арахны, веталы, гули, джинны и демоны. Ёнгван и Суен стали неразлучны, путешествуя вместе по всей Южной Корее и истребляя нечисть, прячущуюся в темноте. — знаешь, — проговорил Ёнгван спустя три года, кидая в Суена газетой с крупно напечатанными статьями о поиске экономистов в компанию, — никогда не поздно, Су. Суен, пробежавшись глазами по типографским строчкам, хмыкнул, обведя какие-то слова, и бросил газету обратно Ёнгвану. обрамленное красным маркером, в газете значилась статья по пропаже детей в маленьком городе — ежегодно уже на протяжении десяти лет. Ёнгван тихо усмехнулся. — знаешь, — прокряхтел Суен, вставая со стула, чтобы подойти к своему другу и похлопать его по плечу, — может, я уже лучше охотник, чем ты, Чхве. Ёнгван засмеялся, качая головой. — может, — притянув газету ближе, мужчина попытался вчитаться в напечатанную там статью, — к сожалению. когда-то искренне верующий и, можно сказать, даже религиозный, Суен никогда не соглашался с людьми, верящими в сверхъестественное. закрытая от него плотной шторой другая сторона мира, казавшегося когда-то совершенно понятным, пряталась от него — и большей части человечества — в темноте ветхого, загадочного дома на окраине мироздания. чтобы напасть исподтишка, никем не ожидаемая. перевернув свою жизнь с ног на голову и широко раскрыв шторы — чтобы темнота ослепила, засосав его глубоко внутрь, — Суен узнал правду. понять за что он не смог даже спустя много, много лет. потому что в их деле причин — нет; смерть — не более, чем закономерный исход. он ждет всех нас, говорил Ёнгван. — я не знаю ни одного охотника, умершего от старости, а не на работе, Суен. — может, мы будем первыми, — хмыкал Су, отхлебывая свое пиво, — тебе вообще недолго осталось: уже почти пенсионер. Чхве оскорбленно выгнул бровь, кидаясь в друга бумажной оберткой из-под только что доеденного бургера — Суен, смеясь, поймал ту в воздухе, бросая обратно, словно мячик. — ты же так хочешь стать лучше меня, — цокал языком Ёнгван, отбрасывая бумажку в пакет с мусором, — так становись — я буду попивать соджу за твой счет на заслуженной пенсии. — договорились, — хохотнул Су, пожимая протянутую ладонь. Ёнгван никогда не упускал возможности поучить Суена жизни — хвастаясь теми пятью годами разницы в возрасте, как восьмым подряд мировым чемпионством, он зарабатывал только закатанные глаза и снисходительный, но искренний смех, улыбаясь сам. они толкали друг друга к девушкам, которых видели в барах по дороге на работу, и по очереди ночевали в машине, если такие знакомства оборачивались успехом. Ёнгван познакомил Суена с другими охотниками, рассказал обо всех нюансах охотничьего ремесла, научил стрелять и попадать. Ёнгван подарил Суену ту дружбу, о которой пишут в книгах — ту, что была у Су лишь давным-давно, в далеком детстве; которая зашивает бреши в душе и о которой Суен, спустя годы взросления, успел уже забыть. ведь это истинная агония — жить дальше, когда у тебя вырвали сердце, но оставили в живых, — и успокоить ее может только то, что заполняет пустоту. но смерть — лишь закономерный исход, который ждет каждого из них, говорил Ёнгван. и как бы Суен не пытался брыкаться, но жизнь заставила принять и эту истину своего учителя. ведь его лучший друг и наставник Чхве Ёнгван погиб на охоте спустя шесть лет с их знакомства — от рук двух вампиров; тех, что вскрыли его горло и полегли сразу за ним. — я надеюсь, — захлебываясь кровью на руках своего друга, шептал Чхве, — что ты будешь счастлив снова, Суен. ты.. заслужил это. предавая тело своего друга и учителя огню, как подобало их ремеслу, Су Суен свою работу искренне ненавидил — потому что она не оставила ему ничего, кроме одиночества и страданий. прощаясь с человеком, спасшим его, вернувшим улыбку и зашившим душевные дыры, Су Суен свою работу ненавидел — потому что, что бы Ёнгван не говорил, уже было поздно. — наверняка ты гордишься, — бормотал Суен, доставая бумажный пакет из-за пазухи, — тем, что в очередной раз оказался прав, Чхве. откупоривая бутылку дорогого соджу, купленную на собственные деньги, Су сделал лишь глоток прежде, чем вылить остаток на пепел могилы своего лучшего друга. — за твою заслуженную пенсию, старина. спустя пять лет он вытащил из детского дома двух мальчишек-неразлучников. такими — далеких двенадцать лет назад — он представлял своих сыновей в будущем. спустя еще тринадцать лет, смотря с улыбкой на шумный цирк на выезде из восьми взрослых парней, которых он спас и вырастил, Суену думается, что все не так плохо. наверное, все случилось так, как было суждено. наверное, именно это была его судьба: спасти от смерти и усыновить восемь осиротевших парнишек. вырастить из них хороших людей. и, может быть… — ты впервые ошибся, дружище. — что ты там бормочешь, Суен-а? — выкрикнул Минхо, — тебя что, устраивает, что эти семеро воспринимают меня поварихой?! — они просто завидуют, Минхо-щи, — подмигивает Су своему старшему, смеясь, а Ли лишь фыркает, пряча ухмылку. может быть, эта работа все же того стоила. потому что без этих парней счастливым он бы больше не был.

;;

своим появлением легкость нахождения в родном доме по приезде обратно весьма Феликса удивила. его скитания туда-обратно меж комнат и тренировочного зала за несколько недель въелись в кожу радиоактивной мутацией, а тут — бац; и все относительно хорошо. поразительно, как одна приятная деталь может поменять работу всего механизма, словно смазать петли уже привычно скрипящей двери. Феликс признает: иногда он слишком внушаем и не в меру зависим — от чужого состояния, от собственного влияния на него и от людей в общем. какой-то чрезмерно отрицательной своей чертой он это не считал. незачем пенять на несправедливость своей жизни, пока другой ты не видел. да и, право, все это — казуистика. словно хоть кто-то не ощутил бы облегчения, вернув в свою жизнь неотъемлемую ее часть — или неотъемлемого ее человека. разумеется, это не стерло причину и не изменило закостеневшее положение дел. разумеется, перепрошивка каркаса человеческого существа требует куда больших жертв и куда более весомых действий. но хотя бы на секунду Феликсу нравилось думать, что это — хоть что-то. вполне возможно именно подобного рода встряска ему и была нужна, чтобы хотя бы необходимость этого самого капитального ремонта осознать. привычная траектория его самоанализа никогда не казалась ему настолько шаткой — это, в свою очередь, хлипкую, едва родившуюся отраду колебало, но в то же время и давало надежду. мотивацию, что затмевала даже истощение. усталость от утопания в бездне самобичевания осточертела. извечные покаяния перед самим собой доводили до отторжения даже собственного отражения. Феликса уже тянуло блевать: и от постоянного пессимизма, и от опостылевшей жалости вперемешку с непрерывной недостаточностью. это все выматывало — вплоть до полного истощения. факт того, что в реальной жизни отсутствует функция смены персонажа, нужно осознать до конца. начать работать с исходными данными: перепрошивать, менять, становиться лучше. а порой — и это самое сложное для осуществления — просто принять. звучит проще, чем на самом деле является. но знаете; когда есть для кого — можно и горы свернуть. — я скучал, — выдыхает тепло Хёнджин ему в макушку, заглушая чужими волосами звук своего голоса. стоило всем разбрестись по дому кто куда после их небольшой приветственной вечеринки, Хван поймал его тут же — на входе в собственную комнату, где Феликс искал возможности быть пойманным. Хёнджин обнимал за плечи, прижимая к себе, пока Феликс обхватил его талию и уткнулся в чужую грудь, вдыхая запах кондиционера для одежды и необъяснимого облегчения. у него, сколько Феликс помнит, всегда был легкий бергамотовый аромат с древесными нотами — черный чай и спокойствие; сколько Феликс помнит, Хенджин всегда пах так. — я тоже скучал, — бормочет Феликс, крепче сжимая парня в своих руках. ощущение легкости от того, что с плеч каким-то образом свалилась часть горбящего все это время груза — неописуемо. может Чонин действительно что-то там смахнул? а может осознание проблемы — половина пути к ее преодолению. или он просто хотел этого: зарыться носом в ворот чужой рубашки, играть пальцами с тканью, тая под ощущениями, как его волосы ерошит кончик носа. — я волновался, — шепчет Хенджин и горбит плечи, чтобы спрятаться в изгибе феликсовой шеи, пока сам Ёнбок чувствует привкус металла из-под зубов, которыми прикусывает нижнюю губу. Феликс не берется утверждать, что это именно из-за нее: больше он склоняется к тому, что вслед за губой у него лопнуло сердце, — ты точно в порядке? Ёнбок тихо смеется, пряча за этим звуком всю нежность, что его душу сейчас рвет на части, потому что иначе, кажется, просто расплачется. в данную секунду парень — старше и выше — в его руках кажется таким крошечным, что его хочется спрятать — от каждого монстра и каждого призрака; от любого горя и самой маленькой неприятности, потому что Феликс не хочет верить, что жизнь настолько жестока, чтобы эту невинную душу хотя бы поцарапать. ему хочется сказать, что он бы убил любого. Феликс сам себя одергивает. хотя он убьет, разумеется; если в этом будет необходимость. но не так, как обычно. — сейчас — точно, — в тон старшему отвечает Феликс, скользя ладонью по его спине, и ей же путается в чуть отросших темных прядях на затылке, — прости, я не хотел, чтобы ты волновался. Хенджин тут же головой качает часто-часто, трется о феликсову шею чуть ли не щенком, и Ёнбок точно расплачется, если он продолжит в том же духе. хватит его несчастное влюбленное сердце мучить, Хван Хенджин. — я бы все равно волновался, — выдыхает старший, отстраняясь, и скользит руками по чужим плечам, чтобы ладонями обхватить веснушчатые щеки, — ты же знаешь. сам такой. у Феликса в груди сердце точно пробегает спринт: так быстро оно не билось ни на одной тренировке и ни на одной охоте, а сейчас сто процентов выскочит, как в мультиках, и заболтается в воздухе, обтянутое только его кожей. ему бы отвернуться, отстраниться, но он виснет на теплом, нежном взгляде напротив и просто. не может. ему кажется, что вокруг пролетают звезды — или мушки; так, словно у него уже давным-давно проблемы с сердцем и четыре стента. гипоксия или острый коронарный? без “быть может” — он просто по уши. уже лет девять, как вляпался. Феликс чувствует, как Хенджин большими пальцами гладит его щеки — и как скоро точно откинется. — в следующий раз я лучше с тобой поеду. продолжай, Хван Хенджин. если умирать молодым, то именно так. Феликс чертов тринадцатилетний влюбленный сопляк: кусает губы, мнется на месте, остолбеневший, и от прилившей к щекам крови скоро светиться начнет люминесцентным розовым. у него потеют ладони и всего внутри так много, что голова кружится. он умрет — точно; но черта с два хоть секунду упустит. пусть весь мир сгорит — он ни секунды от этого момента не упустит. и от собственной заминки в ответе на последнюю реплику даже неловко, но это меньшее из всего ощущаемого; ему неважно, что Хенджин попросит и какую цену ему за это придется заплатить. просто еще мгновение. — не то чтобы это я выбирал, Джин-и, ты же.. — да похуй, — фыркает резко Хван, перебивая, и хмурит брови, — когда еще один охотник был лишним? Хенджин смотрит ему прямо в глаза, топит его в своих карих, душит этой мягкостью, с которой касается, и больше всего Ёнбоку хочется, чтобы он перестал. больше этого хочется только того, чтобы он продолжил. как было просто, когда себе получалось элементарно врать. наплетать с три короба об отношении и благодарности, чтобы в этой паутине запутаться неразумной мошкой прямиком на пожирание своим же паукообразным чувствам. какой черт дернул его вырасти и взглянуть шире? увидеть то, что раньше было таким непонятным и далеким, за детской непосредственностью спрятанное и неразжеванное. разглядеть в недовольстве чужим флиртом ревность, в собственном смятении под вот этим взглядом трепет совершенного иного толка, а в самом Хенджине — куда большее, нежели братскую привязанность. какой только черт дернул его вырасти? маленький Феликс был просто рад, что Хенджин в его жизни существует: весь такой учтивый и потрясающий, поддерживающий и оберегающий — просто такой, какой есть. взрослый Феликс рад, что в его жизни есть Хенджин, троекратно: весь такой счастливый даже без него, улыбающийся от выходок своих друзей просто так, смеющийся только искренне и только навзрыд; так же чувствующий — без кавычек и знаков препинаний, напрямую и честно; весь такой ответственный, эмпатичный, добрый, талантливый, самодостаточный, меткий, сильный, вежливый — весь такой идеальный вдоль и поперек; такой, какой есть. но теперь взрослый Феликс не знает, что со своей обреченной влюбленностью делать, если все, что под этим взглядом он может — это задыхаться. взрослый Феликс понятия не имеет, как выкручиваться, когда он не то что по уши — он по макушку. вот и молчит; давится шекспировскими сонетами и собственными чувствами в отношении этого человека и, думается, не дышит вовсе. но лишь думается, потому что: — что ты сейчас чувствуешь? Феликс замирает; будто закинутый в вакуум. это — от Хенджина тихим, ласковым голосом — в очередной раз убеждает его в том, что ни в чем Феликс никогда не сможет быть уверен; в том, что он понятия не имеет, какого это — когда воздуха действительно нет. Джисон говорил, что Феликс — очевиден до смешного; Ёнбок не поверил. зря. Хенджин не понимает — и никогда не поймет, Феликс знает; никогда не осознает, какой властью над ним обладает и что нельзя так — будто обыденно. будто заварить чашку чая, будто почистить зубы, будто взглянуть на время после пробуждения. когда на самом деле — под ребра наотмашь. и в ступор. но, кажется, Хенджин понимает нечто большее. Феликс сделал бы все, что угодно — от проданной ради мгновения души до ритуального самосожжения, если бы пришлось. но, очевидно, принести в жертву собственную жизнь — проще, чем ответить на вопрос, заданный в лоб и предусматривающий точно такой же ответ. Ёнбок запястья чужие обхватывает пальцами, убирая от своего лица, потому что так не может, даже если больше всего на свете хочет; даже если бы после этого больше никогда не открыл глаза, лишь бы еще на секунду, — но не так. хуже, чем умереть вот прям здесь — жить прям вот так, напрямую и искренне, взять и выложить, без подготовки и страховки, когда все тут же может порушиться. что он делать будет, если всего этого — больше не будет? ни на секунду, ни на половину — только теплом в воспоминаниях, когда в реальности даже не холод; просто пустота. и Феликс признает, что дело в отношении — хенджинова к нему. потому что, представив на мгновение, что все это — как в его мечтах, то можно притвориться, что не братья они никакие и даже не друзья, а все вокруг — розово-зефирное, и на языке у него нет никакой солено-кислой вины. но мечты на то и мечты, что с настоящим не имеют никакой связи. Феликс задыхается: ему страшно, и он смотрит, как на огонь, на держащую его запястье руку, вовремя перехватившую; как на окровавленные клыки в собственных кошмарах; как на что-то, что у него прямо сейчас все, что он любит больше всего, просто отберет. снова. — Ёнбок-и, пожалуйста, — Хенджин вновь не понимает, что его умоляющий взгляд — лучше не делает; либо же понимает слишком хорошо, как Феликсу противиться ему трудно; что это уже под кожей — делать все, что угодно, чтобы Хенджин не смотрел вот так: с болезненной поволокой и грустной дымкой, — просто поговори со мной. — о чем, Хенджин? — хмурится Феликс, и вот теперь — заплачет точно. потому что не надо, Хенджин. пожалуйста. потому что правда оставляет ожоги. — о тебе? — качает Хван головой, хмурясь в ответ, — я хочу помочь. — как? — Феликс поджимает губы, — я сам не знаю, как себе помочь. и не хочет, если честно, если помощь заключается в избавлении. потому что эта любовь — естественно определяющее; рожденный из любви, выращенный на любви, существующий благодаря ей — кто он без нее? без его любви к родителям, к шести парням этажом ниже, к старому охотнику за приведениями. к Хенджину. к Хенджину. — мы придумаем? вместе? — Хенджин пальцы сжимает на чужом запястье и за него же тянет к себе ближе — обратно, в пространство без воздуха под мягким взглядом и мучительными вопросами, — мы всегда придумывали? правда; но не в этот раз. ничего мы не придумаем, Хенджин. потому что Феликс ничего для этого придумывать не хочет. Хенджин спрашивает, потому что хочет ответов — в, видимо, посетивших замечаниях и догадках, — и Феликсу кажется, что ему в горло заливают раскаленное железо — чтобы, даже если захотел, произнести правду, пропитанную его обреченной влюбленностью, просто не смог. можно было бы, наверное, соврать; но Хенджин спрашивает, потому что доверчиво хочет ответов — и знает, что Феликс лучше утопится в их крохотной раковине, чем хваново доверие предаст. Ёнбок глаза прикрывает, лишь бы эту мольбу во взгляде не видеть; выдыхает последний кислород, что вовсе имеется, и ничегошеньки искреннего на этот счет Хенджину предложить просто не может. но может предложить что-то, совершенно параллельное — честное, но другое; прикинувшись дурачком, не понимающим сути. — я не знаю, Хенджин, — свободной рукой Феликс трет лицо, словно может втереть просящийся наружу страх обратно, — я правда запутался. во всей каше, что происходит у меня в голове, понимаешь? — отпускает смешок вовсе не веселый, облизывая губы, и набирается неведомо откуда взявшейся смелости старшему в глаза просто посмотреть; там ничего, кроме бархатной нежности, и это хуже всего, — в ней как будто только комочки, и это отвратительно. я постоянно думаю и всего, чего хочу, это прекратить хотя бы на минуту. малодушно, я знаю. — вовсе нет, — прерывает его Хенджин, сменяя хватку на запястье на аккуратное поглаживание, — нет ничего трусливого в том, чтобы устать, Ёнбок-и. — когда есть причина, да, — кивает Феликс и тихо цыкает, — а просто так? на пустом месте? от из ниоткуда взявшихся проблем с головой? — Феликс выдыхает; от того, что из семи миллиардов взглядов, именно твоему противиться невозможно? — думается; и проглатывается, — просто словить паническую атаку в машине по пути на работу, Джин? просто… — наконец забрав свою руку из чужой хватки, Ли прикрывает и трет двумя ладонями лицо; это все.. выматывающе. даже простое перечисление. — ты бы сказал то же самое, — продолжает Хенджин после кричащего на протяжении добрых тридцати секунд молчания, и Феликс слышит по голосу, что он подходит ближе вновь, а после чувствует касания к кистям — снова; Хван аккуратно убирает чужие руки от лица и смотрит опять — все тем же своим проницательным и медовым. Феликс хочет выстрелить себе в висок, — если бы мы поменялись местами? Феликс хочет успеть выстрелить дважды. он даже не пытается вырвать руки: трет двумя пальцами переносицу и уголки глаз прямо с ладонью на своем запястье и прикрывает взгляд лишь на секунду, чтобы после: — я ненавижу проговаривать все это вслух, — тычет Феликс пальцем в плечо Хенджину, — почему вы заставляете меня это делать? даже ты, Брут? — хмурится Ли и качает головой под тихий смех Хвана. так легче. так мёдом на душу. Ёнбоку проще тысячу раз перевести в шутку, прикрывшись пресловутой комедией, словно не больно; словно не прям уж все это выворачивает его суставы на сто восемьдесят и ломает кости, протыкая ими насквозь жизненно необходимые органы. под призмой нарочито вырытого откуда-то из дебрей внутри юмора от этого взгляда он как будто не разрушается на микрочастицы, превращаясь в худшую из несостоятельных версий возможного. если все это — вся его жизнь — злая шутка, он посмеется тоже. — прости, — пожимает плечами Хенджин, улыбаясь, — я думал, я исключение? Феликс выдыхает, отвернувшись. разумеется, исключение. но даже принятое несколько часов понимание, что ненависть к разговорам подобного уровня открытости не имеет ничего общего с ненавистью к разговорам, легче не делает. может, слишком рано. может, все еще больно. — ты напрашиваешься на комплименты? сейчас? серьезно? — уткнувшимся в плечо пальцем Ёнбок тыкает Хенджина ощутимее, и Хван смеется громче. так лучше. — лишним никогда не будет, вообще-то, — чуть отшатываясь, чтобы вернуться в прежнее положение вновь, бурчит Хенджин наигранно обиженно; но забывает об этом сразу, как, — так что? ты бы сказал то же самое? Феликс стонет почти страдальчески от чужой упертости, проклинает ее столько же раз, сколько за жизнь вместе успел ею восхититься, и чувствует, как из под ног убирают последнюю доску веревочного моста. разрезать соединяющие веревки — и полетит. они бы не смогли поменяться местами — никогда; в любой из параллельных вселенных, Феликс уверен, Хенджин — все еще будет Хенджином. талантливым, самоотверженным, удивительным. тем, в кого Феликс не влюбиться просто бы не смог — в отличии. в отличии. — нет, Хенджин-а, ты.. — тогда почему ты так говоришь про свои чувства? — перебивает его Хван. Ли прикрывает глаза и шумно выдыхает; снова. потому что я люблю тебя, придурок. — Хенджин-а.. — нет, Феликс, — Хенджин тянет его за руку, — посмотри на меня. ну уж нет. — не хочу. не может; держится за последнюю ниточку над пропастью, и пусть Хван пообижается, пусть возмутится, переведя все это в шуточное русло вновь, пусть сделает что угодно, но не повернет его голову за подбородок на себя, прошептав: — посмотри на меня, Ли Ёнбок. но делает он последнее. однако нет ничего, в чем Феликс может быть лучше, чем разыгрывать комедию на осколках собственных ребер, пока еще держится за то, что от мостика над скалистым ущельем у него осталось — вот и жмурится, фыркнув. — я же сказал, что не хочу. ты мне не нравишься. — во-первых, хуже лжи я не слышал, — ауч; но в самом деле, — во-вторых, посмотри на меня. — нет. — Феликс. и это конечная; это заведомый проигрыш, который расстраивает, словно удивительный. словно абсолютно не закономерный исход самой очевидной сюжетной линии, окончившейся самым разочаровывающим образом. словно хотя бы потенциально Феликс мог Хенджину хоть в чем-то отказать. и он смотрит; падает, тонет и задыхается снова по кругу — но смотрит. никогда и ни в чем Феликс не был уверен больше: эти глаза станут его погибелью. и он мечтает об этом. — это не пустое место. ты не выдумал эти проблемы. слышишь меня? — Хенджин смотрит, не отрываясь; Феликс чувствует удушье, дыша чаще, чем должен, — к сожалению, у тебя есть полное на них право, как бы я не хотел, чтобы твоя жизнь была ромашковым полем, — отпускает смешок Хенджин; ему невесело: Ёнбок видит это по краю чужой карей, — перестань пытаться обесценить то, что ты прошел, отрицая обоснованность своей реакции. позволь себе разобраться и решить это, — спускаясь пальцами с феликсова запястья, Хенджин перехватывает чужую ладонь, крепко ее сжимая, — и позволь мне помочь тебе, даже если эта помощь — просто разделение твоей ноши, — Хенджин поджимает губы. Ёнбок все еще хочет выпустить пару серебряных себе в голову. поджимая губы в повторении, Ли смотрит прямо — на расписанную на красивом лице нервозность в высшей степени заботы; Хенджин переживает, ища успокоения в тревожных, беглых касаниях кончиками пальцев к феликсовой ладони, и кажется данными ему — в подмену — ответами совершенно удовлетворенным. значит, вот оно что, Хенни? значит, вопросы родились в отсутствии посетивших замечаний и догадок. не так уж очевиден, получается? и может, сейчас лучший момент: выпалить все, как на духу, и увидеть вместо бархатной нежности — растерянность и отречение; на отвращение, Хенджин, кажется, не способен, и это — отчасти — успокаивает, потому что, возможно, судьба Ха Рин обойдет Ли стороной, но может тогда Хенджин поймет, что Феликс слышит вовсе иное в каждом его слове. что у Феликса — мурашки от чужих пальцев на подбородке и в переплетении с собственными не только из-за тяжести всего этого разговора; что Феликсу хенджинов такой взгляд куда дороже жизни. что они чувствуют разное. но. — пожалуйста, Феликс. но от веревок у него все равно только ошметки. и этот Феликс голову к потолку задирает, часто моргая и облизывая губы, пока чувствует пробегающее каплями жжение на щеках; сдернув пальцы Хенджина со своего подбородка, чтобы под их касанием вновь эти ожоги стереть. на секунду — пока не появятся новые. все же трус. — хей. иди сюда, — шепчет Хван, касаясь феликсова лица всей ладонью, чтобы притянуть к себе и спрятать шмыгающим носом у себя в шее; скользит пальцами к затылку, путаясь в длинных светлых прядях, и легко массирует кожу головы, пока Феликс прикусывает дрожащие губы, кивает, мажется о ткань чужой домашней рубашки и не может выдохнуть. а ведь, казалось бы, чужое непонимание — то, чего Феликс и хотел. Ёнбок правда не может. ни отказать, ни признаться, ни отрицать, ни сделать что-нибудь. чуть раньше окутывающее облегчение ушло, будто никогда даже не навещало, оставив Феликса облопошеным: на улице босоногим, с пустыми карманами и проигранными собственному нутру последними копейками. по крайней мере ощущается точь-в-точь. — все будет хорошо, да? — шепчет Хенджин, глядя по голове, как ребенка, — я обещаю, Ёнбок-и. “да” — на что бы Хенджин не попросил. иногда мир кажется темнее, чем в сущности таковым является. иногда все, что происходит, — или, того хуже, не происходит — тушит те фонари, что одну из многочисленных улиц внутреннего мира освещают. и без того извилистый, витиеватыми улочками должный привести к конечной точке самопознания, он становится запирающей клеткой вне банальностей очевидных границ: плутая по темени взад и вперед, в итоге окажешься на старте пути, не уперевшись ни в один тупик. казалось бы, за годы существования в той стезе, что безвариантно бы все равно избрал, к темноте нужно привыкнуть, но зажженная впопыхах вспышка слепит снова, стоит лишь адаптироваться. много лет Ёнбок цеплялся за любой ориентир, что мог найти: месть, усовершенствование, обретение; за возможность людям помогать, за найденную семью и за заботу о ней. за все, что на пути встречалось и светило. много лет в жизни Ёнбока не было ничего ярче Хенджина. даже если он был одним из маяков. Хван светился и вне внутреннего феликсова мирка — сиял по жизни улыбкой, собственным талантом, непоколебимой целеустремленностью; когда безошибочно попадал по мишени или рисовал цветы, выбранные вопреки кинжалу. когда прятал по ночам от феликсова собственного разума в закоулках своей заботы и помогал-помогал-помогал — всем вокруг за быструю улыбку и забытое “спасибо”. просто светил — каждому в этом доме, и Ёнбок знал это точно на собственной шкуре. Ёнбок в это — одно из обилия — и влюбился. в свет, который искал всю жизнь и за которым половину таковой гнался. Феликс, никогда не проработавший саму суть потери, с ней так смириться и не смог. вместо законченной главы и мотивирующей ностальгии, она стала лишь подгоняющей агонией и сломанным gps — чтобы бежать по угрожающим улицам, пока весь свет в дали не исчез, перебегая дорогу на красный и ища выход. последние недели были марафоном; последние несколько часов — долгожданной передышкой. а потом свет потух. стоило лишь зловещему неосязаемому — несуществующему — преследователю крикнуть с конца позади оставшегося квартала, чтобы просто припугнуть. и за моргнувшей наспех надеждой эта темнота никогда не казалась Феликсу настолько черной. — я рядом, baby, — шепчет Хенджин. у Феликса перед опухшими глазами моргает-моргает-моргает. непонятно — перед тем, как зажечься, или перед тем, как оставить его в кромешной тьме навсегда. но Хван ощутимый; даже если пока что. он пахнет черным чаем и спокойствием — как обычно — и держит трясущееся в его руках нечто очень крепко, в попытке снова и снова от собственного разума спрятать. пока что; пока, все же, не догадается. — ты же веришь мне? когда темноты так панически боишься, не важно, сколько у тебя источников света — потускнение даже одного вызывает остервенелый ужас. а единственный источник безопасности — в этом вопросе и его сиянии. много лет в жизни Феликса нет ничего ярче Хенджина. поэтому. — да, — сиплым, уставшим голосом. “да” — на что бы Хенджин у него не спросил. и даже если он упадет, задохнется и утонет. тысячу раз. “да” — тысячу раз.