семейное дело

«смелость обитает в уязвимости»,

перевод с латинского.

;;

диаметрально противоположно собственному характеру, Чан привык быть серьезным — как бы не хотелось хихикать с группки щенков, что ты называешь братьями, Бан тонко чувствовал временную грань мгновения, сменяющего веселье настороженностью. это то, что от него требовалось — продумывать каждый свой и чужой — будь то союзный или вражеский — шаг наперед, четко планируя последовательность действий. ведущую роль нужно оправдывать, говорил Суен — и Чан делал все, что для этого требовалось, надеясь, что справляется. и пока Суен кривил губы в скупой хвалебной улыбке, а Минхо поддерживающе сжимал ладонью плечо, стоя рядом, Чан был удовлетворен. пока Ли не хлопнул дверью, отказываясь с «конченным долбаебом» разговаривать, а Суен не потер ладонью глаза, устало выдыхая. — ожидаемо, — большим и указательным пальцами массируя прикрытые веки, Су откинулся на спинку кресла, — твои методы радикальны даже для меня, Чан-а. наставник стал примером для подражания в тот же момент, как выскочил, барьером из живого тела, перед двумя трясущимися детьми. обещающий — без вербальных заверений — успокоение и понимание, Суен сделал для каждого из них больше, чем можно было подумать. Суен подарил им смысл — во всех прямых и переносных. не упоминая банальные, материальные блага, им обеспеченные — в отсутствии пустого холодильника и при наличии выбора. никогда не претендующий на заменяющую родительскую роль, Су без единого колебания принял на себя отеческое амплуа так легко и безвозмездно, что уважение, вызванное своим характером, действиями и мировоззрением, заслужил без особенных усилий. это не шло вровень с минимальными требованиями, к Чану предъявляемыми — Бан понимал это очень хорошо. повышенный — в сравнении — спрос не был отягчающим обстоятельством воспитания «искусственно выращенного лидера»; повышенный — в сравнении — спрос был минимальным пунктом в соблюдении безопасности тех, кого приручил. потому что, Чан знал, нет спроса выше, чем тот, что предъявляет Суен сам себе. равняться на Суена было легко. соответствовать его доверию оказалось чуть тяжелее. но точно не сложнее, чем довольствоваться собой самостоятельно. съедаемый мириадой саранчи на протяжении двух недель, на выходе из мотеля Чан чувствовал облегчение — так, словно его только что обработали деинсектантом. заплаканные и истощенные, они с Феликсом устроились в запасной машине, на которой Бан к ним приехал, и ничто не могло уверить в правильности происходящего сильнее, чем отправленные старшему улыбка и кивок от своего наставника. в отличительной черте, кому-то, может, и показавшейся безответственной, но Суену присущей — Су никогда не пытался их контролировать сильнее, чем должен был; не влиял ощутимее, чем считал нужным и не лез туда, где дети должны учиться разбираться сами. Суен тряс ногой, сидя в своем кабинете, нервно крутил ручку, даже ничего не записывая, и игрался с опустошенной бутылкой пива по поверхности деревянного стола — волновался, читая своих парней по взгляду и выражению лица, чтобы успеть вмешаться вовремя, но не делал ничего, что могло бы ограничить то, кем они являлись. он хотел вырастить личностей — собранных из черт, оставленных их родителями, которые они сами модифицировали и трансформировали, слепили из собственных выборов, отношений и решений. личностей, на которых он повлиял — в лучшую сторону, — а не взрастил по собственному образу и подобию, лишь бы они были для него удобными. удобными они были в последнюю очередь — и это Суен считал своим достижением. нервы, что он потратил за две недели, считывая темные круги под глазами двух воспитанников и их тяжелое, грузное молчание между собой, сплетались с тревогой, обращенной к Феликсу ненавязчивым, следящим взглядом, и не шли ни в какое сравнение с тем, как Ёнбок шумно, тяжело думал сам, проходя худшую стадию принятия. последнюю. Суен следил — и видел. анализировал мимику, выбранное расстояние, принятые решения, держа руку на пульсе, когда попросил приехать к ним с ингредиентами именно Чана, ведь: — Чанбин важнее из дома, — говорил в трубку наставник, — а ты — здесь. и пусть тысячи коучей и менторов обложили бы суеновские методы воспитания коровьим дерьмом и расставили рядом вентиляторы, чтобы воняло посильнее, Чан считал по-другому. прошедший с Феликсом разговор оставил в душе опустошение выжатого цитрусового без малейшего желания двигать даже мимическими мышцами, и, если бы машины могли ездить сами, Чан бы вырубился прямо за рулем. не пожалел бы ни на секунду, сладко проспав в неудобной позе весь час от Янджу до их дома, и мучился бы от затекшей шеи после. и пусть радость от примирения в итоге затмевала любой негативный аспект происходящего, но даже она не была способна предать те силы, что кончились в принципе. однако ничто не могло уверить в правильности происходящего больше, чем удовлетворенная улыбка наставника, что оказался прав в очередной раз — удивительным открытием, что даже опустошение выжатого цитрусового может быть приятным. Суен знал их лучше, чем они знали сами себя, поразительным образом оказывая свое влияние так, чтобы не лишить их возможности принимать решения самостоятельно. но даже если Чан не знал — и не мог представить — стратега лучше, чем Су Суен, оказалось, что и его можно ввести в ступор. оказалось, достаточно лишь мимолетно произнести имя, что успелось отложиться в закромах памяти — не будучи забытым, но являясь неопределенно отсроченным. и как бы сильно Чан не мечтал завалиться в постель, проспав двадцать часов беспрерывно, кивок старшего охотника вынудил кивнуть в ответ. «можно завтра», пробормотал Су — «лучше сразу», ответил Чан. равняться на Суена хотелось больше, чем спать — в выработанной привычке быть серьезным. поэтому поздней ночью после возвращения, грезя о мягкости своей подушки и тяжести теплого одеяла, Бан Чан стоял у входа кухни, прислонившись к дверному проему, и надеялся, что его догадки беспочвенны. даже если их он прочитал в мыслях лучшего стратега, которого встречал в своей жизни. отталкиваясь от дверного косяка плечом, Чан прошел внутрь — к обеденному столу, расположенному под окнами у стены. скудные явства, оставленные после их позднего ужина, уже были распределены по контейнерам, и ответственный сегодня за уборку кухни Чанбин сложил их друг на друга, между делом допивая свою вечернюю кружку чая. это был некий ритуал — столько, сколько Чан знал его вовсе: зеленый чай без сахара перед сном, чтобы спалось лучше. — Чанбин-а, — позвал Чан друга, подходя ближе, и дождался короткого вопросительного кивка, чтобы продолжить, — нальешь хёну чай тоже? обманывая мозг выработанным условным рефлексом долгие годы, Со стабильно отрубался без задних ног уже через пятнадцать минут после завершения своей маленькой чайной церемонии. Чан надеялся, что она сработает и сегодня — зная наперед, что черта с два; не после того, что он собирается сказать. зная наперед, — в тех условиях, что от него требовались, — что останется рядом, несмотря на истощение, выстукивающее в мышцах чеканку. ночь изобилует временем, чтобы просчитать шаги наперед; все до дюйма. чужие — и свои. Чанбин, оторвавшись от разглядывания медленно плывущих в заварном чайнике листочков, оглянулся на старшего, выгнув бровь. — я уже собирался идти спать, — проговорил Чанбин, развернувшись к другу корпусом, и Чан едва заметно закусил щеку изнутри. прождав пару секунд, Со коротко обреченно вздохнул и встал со стула, наблюдая, как Бан, несмотря на последнюю реплику Чанбина, занял место рядом с ним, — тебе повезло, что я — просто душка, а ты сегодня заслужил. — только сегодня? — надулся Чан, получая — прямо противоположную ожидаемой умиленной реакции — издевательски приподнятую бровь. — ты выклянчиваешь похвалу через эгье? тебе пять? — бросил смешок Со, цепляя за ручку кружку Чана с полки. тишина, заполнившая на пару мгновений пространство, была отдана на то, чтобы залить заварку кипятком и передать готовый напиток в руки старшему. Бан кивнул, благодаря, и сделал небольшой глоток чая, — разумеется, не только сегодня, хён. но вы с Феликсом выглядите.. куда лучше. это, определенно, не было секретом. Чан устало улыбнулся. — мы поговорили, да, — продолжил Бан, выждав, пока младший сядет обратно на свое место, — и, эм. вроде бы что-то прояснилось. Чанбин, уперевшись локтем в поверхность стола и расположив подбородок на ладони, слушал внимательно, скользя лениво взглядом по чанову лицу; так, будто старший изверг из себя целую монографию, а не рвано закончил одно несчастное предложение. так, будто был должен Чанбину куда более детальное изложение произошедшего — и, может, Бан Чан в самом деле дал бы его, если бы не едва шевелил языком. если бы был уверен, что может рассказать другому — пусть даже близкому, — то, что ему доверили под влиянием эмоционального взрыва. и, кажется, Чанбин понимал это тоже. — наконец-то, — выдохнул Со, откидываясь на спинку стула, — буду надеяться, что это сдвиг с мертвой точки. — я тоже, Чанбин-и, — медленно моргнул Чан, кивая, — кажется, это.. осознание. ему бы хотелось разобрать эту проблему с Чанбином по деталям — так, как они делали с ломающейся каждые пару месяцев машиной; ползая под корпусом и копаясь под капотом вместе, они были единственными в доме, кто понимал в этом хоть что-то помимо Суена. и, как бы Чан не старался, именно Со каждый раз сшивал груду бесполезного металла обратно в работающую систему, соединив пару проводков или пошаманив над карбюратором. Чанбин был поразительным механиком, и если бы Чан не учился чинить машины вместе с ним, то он бы подумал, что Со еще до их встречи уже умел это делать. он заставлял летать то, что, казалось, вряд ли даже поедет, каким-то магическим образом находя лазейки там, где, вроде бы, все работает на четких правилах физики. порой Чану думалось, что способности к автомеханике — меньшее из возможностей его младшего; Чанбин справлялся со всем, за что хотя бы подумывал взяться: от факультативов в школе до магических обрядов в стенах их библиотеки. пробежавшей мимо бессмысленной мыслью: должно быть, результата получилось бы добиться раньше, разбери он с Чанбином все это еще несколько недель назад. должно быть, все встало бы на свои места, поговори с Феликсом Чанбин, а не Чан, ведь даже лучше тех кусков металла на колесах, что они называли машиной, Чанбин — магическим образом — поразительно чинил души. вполне возможно это было наработанным умением — или врожденным дарованием; вполне возможно, Чанбин читал их, как открытые книги. Чан сдерживает смешок, провожая напоминающее о себе самобичевание вон — пробежавшей мимо мыслью; вот именно, что бессмысленной — в закономерно ушедшем моменте для осуществления. подгоняемый усталостью прямиком к саморефлексии, Бан Чан поверить не может, как далеко ушел от исходной точки в собственных размышлениях — плутая, истощенный, от одной мысли к другой, в попытке заставить их, шумных и отвлекающих, замолчать хоть на минуту. это закономерно — в отсутствии сил на контроль четкой логической цепочки; вот и мечется от одного к другому, придя во имя определенного — третьего. но Со кивает на старшего, вытаскивая за шкирку прямо на входе в лабиринт потока мыслей, и складывает на груди руки. — ты ведь не об этом хотел поговорить, верно? Бан хмыкает. Чанбин читал их, как открытые книги. — вдруг я просто решил попить чаю со своим любимым донсеном? — усмехается уголком губ Чан, пряча их за керамикой, пока делает глоток. — реалистично на тысячу процентов, ведь я лучший, — фыркает Чанбин и крутит в кружке, что держит за ободок, остатки жидкости, — было бы больше, но у тебя даже рот от усталости едва двигается. а раз Феликс ждал несколько недель, то теперь, когда все относительно хорошо, точно бы прождал до утра. ауч. — ладно-ладно, — бурчит Бан, морща пристыженно нос. Чанбин наклоняется корпусом, упираясь локтями в разведенные колени, и держит кружку между ними. Чан думает, что лучше бы убрать ее на стол, дабы не собирать осколки после. они похожи; каждый — на разбитую кружку, которую собрали по осколкам. не хотелось бы снова. но младший выгибает бровь, ожидая продолжения, и Чан устало выдыхает, смотря ему в глаза. — ты знаешь из отчета Чонина: ведьма, которую мы прикончили сегодня.. — делает паузу старший, — хотела подчинить Йени. начала читать заклинание, но не успела отдать ему ведьмовской мешочек. начиная издалека, Чан думает, что контекст важен — в широком описании проблемы, которая не может подождать до утра. он раскрывает уровень, серьезный достаточно, чтобы отложить сон на.. черт его знает сколько. потому что, начиная издалека, Чан оттягивает неизбежную потерю чужого спокойствия — и, может, лучше бы в самом деле сделать это все утром. а может он просто поднимает кружку выше над полом. однако — будь он на месте Чанбина — он сам хотел бы узнать сразу, чтобы иметь время на то, чтобы успокоиться. но Чан — не Чанбин; и он не знает, как последний отреагирует, потому что, если книга — пусть и раскрытая — написана на незнакомом хинди, прочитать нельзя ни строчки. Чанбин не отводит взгляда, ожидая в молчании. — она говорила очень много, в основном самодовольный бред, — бросает Чан смешок и облизывает нижнюю губу, — и из всего этого было лишь одно, заслуживающее внимания. я почти уверен, что она сказанула это по глупости — даже не задумавшись. интересно, как долго он сможет ходить вокруг да около? наверное, бесконечно — сторожащий спокойствие близкого даже на последнем издыхании. но это — должное; то, что от него требуется — в расчете шагов потенциального врага, протянувшего руки к их семье. осталось умудриться просчитать Чанбина. — она сказала, что Чонин знает больше многих, — продолжает Чан, не сводя взгляда с направленных на него карих омутов; они отливают золотом умиротворения — в той жизни, где счастье в кругу семьи затмевает чернь прошлого. Бан Чан помнит, что когда-то этого золота не было, а вместо него тянулись темные полосы жажды мести. иногда кажется, что это — выдумка; давно забытая, как страшный сон, потому что это удобно: представить, что неугодная реальность никогда не существовала. и все же. сколько себя не обманывай — это никогда не было плодом его воображения. давно забытое, как страшный сон, оно не стерло себя со страниц мироздания — лишь стало незнакомым хинди. так как быстро знакомые Чану карие омуты снова почернеют? хватит ли Чану изобилующей временем ночи, чтобы поймать упавшую кружку? — и поэтому Чонин идеально подойдет в качестве игрушки, — тянет он, не отводя взгляда. чтобы точно заметить момент, в который контрастные прожилки радужки расширятся, почернев, и вытолкнут собой золотые нити восвояси. но Чанбин — удивительный; всегда таким был. — игрушки для Умбры, — заканчивает младший. как и поразительно сообразительным. Чан замирает; ищет тяжелый, нежеланный им контраст и скованно, медленно кивает. когда веки прикрывают карие омуты, Бан ждет — секунду, пока Чанбин выдохнет и пропустит через себя тысячу неприятных, кричащих картинок прошлого; пока звонко поставит стакан на стол, чертыхнувшись себе под нос, и откроет глаза. в них — темные, жилистые полосы. может, Чану не нужно знать языка, чтобы понять свой же текст. — я надеялся, тварь сдохнет раньше, чем найдет меня, — отпускает Чанбин смешок, — или что я, хотя бы, найду ее первым. усмехнувшись, Чанбин откидывает голову на спинку стула и качает ей из стороны в сторону. Чан поджимает губы, закидывая руку на плечо друга — мягко сжимает и слабо трясет. ему всегда помогало. — не уверен, что она нашла, Бин, — обращая на себя внимание, говорит Чан, — думаю, то, что мы наткнулись на ведьму из ее ковена, было случайностью. иначе бы она не действовала так безрассудно, показывая свое превосходство — вместо того, чтобы добиться хоть каких-то ответов. — или она хотела узнать их от того, кто знает больше многих и не сможет соврать, — перебивает старшего Чанбин; не опуская головы, он рассматривает открывшийся перед ним потолок со скромной люстрой посередине — так, будто никогда его не видел, — не мне рассказывать тебе, как это работает. Чан давит ощутимее — в попытке обратить на себя внимание. — это все равно глупо, не думаешь? для ведьмы ее уровня.. — не думаю, — вновь перебивает Чанбин, — точнее, не знаю. ничего о ней, — скривив уголок губ в невеселой усмешке, Со, наконец, поворачивает голову к своему хёну, — эта мать-кукушка бросила меня сразу, как родила, вернувшись в мою жизнь лишь один раз, — выгнув бровь, Чанбин продолжает усмехаться; Чан кусает губы, — и вернулась она не ради меня, Чан-хён. темные, жилистые полосы поредели, обратившись в серый скорби; по тем, кого не знал вовсе. Чан привык был серьезным. когда новая макушка выглядывала из-за спины Суена, вернувшегося с охоты, первым делом двенадцатилетний Бан Чан думал о том, как обеспечить ее всем, что будет ей необходимо — сразу после того, как попробует успокоить. каждый раз, встречая новые лица на пороге их дома, Бан Чан думал, что понимает — не в полной мере, но достаточно четко; так, как принято в кругах терапии «12 шагов»: только алкоголик может понять алкоголика. только сирота знает, какого это — потерять родителей. но запершийся в четырех стенах библиотеки Чанбин никогда не выглядел как тот, кто желал понимания. он разговаривал с ними короткими фразами на протяжении месяца, лишь прося указаний о том, в каком придании ему лучше искать информацию по интересующему его вопросу, и зарывался в книги снова, ища покой там. с потерей родителей Чанбин смирился давным-давно — будучи единственным в их доме, у кого они были живы; смирился еще тогда, как они его бросили. а трезвенник не может понять алкоголика. — придется разочаровать ее, — пробормотал Чан, бегая взглядом по обращенным к нему омутам и намешанным там цветам, текстурам и чувствам — вне чанова сиротского понимания, каково это — ненавидеть кого-то, кого дòлжно любить больше всего на свете. каково это — быть вынужденным прятаться по миру от человека, кто числится в строфе «мать» в твоем свидетельстве о рождении, но никогда на самом деле не занимал этой роли. — потому что она не получит ни тебя, ни того, за чем пришла тогда, — пожал плечом Бан, ощутимее сжимая чужое, — ничего, кроме пули в лоб. Чанбин хмыкает, заведя язык за щеку; медлит некоторое мгновение, считывая чужую потенциальную реакцию — на то, что он хочет сказать больше всего сейчас. и что больше всего на свете хочет не говорить. — знаю: мы, типа, из-за чего-то подобного и трясемся над Ёнбоком, — начинает младший, разворачиваясь на стуле корпусом — лицом к Чану. тянет руку к собственному плечу, в хлопке оставляя свою ладонь поверх чужой, и наклоняется ближе к другу, — но я убью ее, хён. вымученные темные прожилки расширяются, уходя с периферии радужки тяжелыми полосами к центру карих омутов, чтобы слиться у зрачка. в переплетении с золотыми нитями, его окружающих. Чан слабо улыбается, кивая. этого ему достаточно. — ты убьешь ее, — вторит младшему Чан, — и я помогу тебе. трезвенник никогда не поймет алкоголика: что чувствует человек, стоя перед десятком стеллажей со своей главной слабостью прямо в продуктовом магазине, или ребенок, знавший свою мать только по фотографиям из далекого прошлого. должно быть, это ощущается неописуемой агонией — сдерживать трясущиеся руки перед бутылкой спиртного или вспоминать пожелтевшее от времени лицо с фотографии, которое должен убить собственноручно, несмотря на свой же изгиб губ и разрез глаз. Чан понять — уже давненько — и не думает; лишь знает, что подаст пистолет и поможет выстрелить. так же, как трезвенник хлопает по протянутой к бутылке соджу руке алкоголика. в их доме существовало негласное правило, накладывающее табу на ныряющие вглубь прошлого разговоры. все они знали общие черты дороги, приведшей каждого из них к общей конечной точке, но никогда и никто не спрашивал друг у друга координат для уточнения геопозиции главной травмы каждого из них. вне понимания трендово проработанного общества подобная тактика работала для них на протяжении долгого десятка лет, потому что в ином не было надобности: Суен раздраженного играл желваками, охотясь на вервульфов, Феликс вызубрил каждую строчку каждого талмуда, упоминавшего вендиго, Чанбин никогда не поддерживал их бурные разговоры об отвращении к ведьминским методикам, а Минхо ругался на них, как никогда, даже за самое мизерное нарушение правил дорожного движения; Джисон сжимал руки в кулаки, пряча дрожь в многолюдных местах, Хенджин не выходил на улицу в открытой одежде, а Сынмин и Чонин первым делом проверяли версии антикварных, проклятых предметов. в вечерах у камина, которого в их доме не было, за обсуждением каждой оставшейся в памяти детали произошедшего для них не было нужды. заново вскрывать, расковыривать зажившие раны во имя мнимой эмоциональной близости в результате лучшего понимания сформированной личности — кучка пустых, бесполезных слов, не вылечивших ни затянувшиеся временем шрамы, ни заработанные в результате подобного опыта характерные черты. такой закон их каменных джунглей не имел ничего общего с отказом от осознанности и желанием обрести покой. такой закон просто был — аксиомой, не требующей ни доказательства, ни опровержения. и стоящий на следующее утро посередине гостиной Чанбин, ожидающий абсолютного к себе внимания, чтобы их негласное правило собственноручно нарушить в отношении своего же прошлого, чувствовал себя во всех аспектах возможного — и невозможного — неправильно. будто пренебрегать моральными нормами; будто сначала приняться за десерт, а потом закусить его барбекю. будто вместо чая перед сном выпить кофе. до мурашек. — а у этого общего сбора есть цель, да? — бубнит ворчаще Сынмин, усаживаясь на край гостиного дивана, — или ты просто соскучился? — по твоей-то наглой роже? — выгнул бровь Чанбин, — скучаю постоянно. — а после завтрака у вас, типа, романтика не идет? — зевает Хенджин, вытянутый из-под одеяла силой двух Ли дома сего и угроз опрокинутого ледяного ведра от старшего из них — зевает и прикрывает сонный рот рукой; Феликс, проходящий мимо, не сдерживает смешка, беглым касанием массируя хванову шею с легкой улыбкой — Хенджин, вздохнув, валится на диван рядом, перекидывая руку через плечи младшего, и коротко вопросительно кивает. Феликс откидывается на диван спиной, утвердительно моргнув, и лишь после Хенджин возвращает свое внимание к остальным, — мне, кстати, кажется, что с набитым ртом наглая рожа Сынмина даже милее. Чан, шумно выдыхая, шутливо трет переносицу, пока за его спиной тихо смеются Минхо и Суен. Джисон, падая головой на чониновы колени, игнорирует ворчание макнэ, в большей степени вызванные гордостью, чем недовольством, и прикрывает глаза, устраивая ноги на феликсовых бедрах. Ли перехватывает ступни, обтянутые светлыми однотонными носками, и играется с чужой лодыжкой, пока внимательно смотрит на Чанбина, ожидая начала. — нет ничего милее тебя, жующего салфетки, Хенджин-и, — кривит уголок губ в усмешке Сынмин и тут же отклоняется вбок, уворачиваясь от брошенной в него подушки, что ловит на лету, — спасибо! — и закидывает чужое оружие себе за голову, на него — совершенно удобно — укладываясь. — вы отпустите эту ситуацию или нет?! девять лет прошло! а ты, — Хенджин показывает на Кима пальцем под смех Феликса и Джисона, — этого даже не видел! — видел. в самых лучших снах, — прикрывая веки, Сынмин елозит головой по подушке, ища наиболее удобное положение для своей шеи, — надеюсь, еще увижу наяву. — а я, как раз, каждый день мечтаю повторить, чаги-я, — подмигивает Минхо. — я всегда знал, что у тебя самые странные кинки в этом доме, — Хенджин переводит указывающий на Сынмина палец на старшего Ли. — тишина. Суен хлопает в ладоши. каждый голос в комнате замолкает. — Чанбин скажет то, что хочет сказать — и пойдете заниматься всем, чем захотите: хоть миловаться, хоть завтракать салфетками, — продолжил Су, посмотрев каждому из своих воспитанников в глаза, чтобы, лишь после того, как увидел понимание во всех, кивнуть Чанбину — для того, чтобы он начал. — спасибо, — хмыкнул Со, щелкнув шеей. Чанбин шумно выдохнул, откидываясь спиной с заведенными за нее руками на стену гостиной, и лишь после продолжил. — вы все знаете, как я сюда попал. не секрет, что моя бабушка была ясновидящей, — кивнул Чанбин, поймав понимающие взгляды, — моя мать — ведьма, которую я никогда не видел. и именно она убила мою бабушку. Чанбин глубоко, тяжело вдохнул, бросив беглый взгляд на стоящего подле Чана; старший кивнул и Со выдохнул. — в тот день бабушка почти выгоняла меня из дома, — хмыкнул Чанбин, — впихивала мне в руки мой рюкзак, сказав, что там бутылка воды и какой-то перекус, и наказала не возвращаться домой раньше вечера, потому что надо зайти в магазин и бла-бла-бла, — покачал головой Бин, прикрыв на мгновение глаза, — это неважно. важно, что когда я вернулся домой, моя бабушка была мертва, а дома был только Суен, уже несколько дней выслеживающий одну определенную ведьму, чьи следы оборвались прямо возле тела моей бабушки. почему-то, Чанбин нервничал — это было заметно по тому, как часто косился его взгляд на троих старших, и как много пауз он делал для того, чтобы нахмуриться, сглотнуть или прокашляться. Ёнбок чувствовал, как — совсем рядом — напрягается Хенджин, сжимающий феликсово плечо чуть сильнее прежнего, и слабо свел брови к переносице. — тогда его дело завершилось там же, потому что меня, взахлеб рыдающего и потерянного, надо было куда-то деть, и я поехал с ним, — кивнул Со, поведя плечами, и оглянул наставника, что слушал его со сложенными на груди руками так внимательно, словно и не знал каждой детали чужого рассказа. Чанбин вернулся взглядом к остальным парням, появившимся в доме уже после него, и прочистил горло, — оказавшись тут, я начал пытаться узнать, что же произошло. мое происхождение наводило на определенные мысли. а еще надо было быть совсем тупым, чтобы в своем рюкзаке вместо еды и воды не заметить… — замялся Со, вытаскивая руку из-за спины, — ее. в руке у Чанбина был плотный, кожаный портфель коричневого цвета. с такими ходят на работу дядьки-книжки в фильмах нулевых — и поэтому образ знакомого им Чанбина, таким персонажам совершенно противоположный, не мог не вызвать пару тихих, непонимающих смешков откуда-то с угла дивана. но стоит замку сумки щелкнуть — и они замолкают. то, что Чанбин аккуратным, медленным движением достал из сумки было всего лишь книгой — таких, казалось бы, у них в библиотеке этажом выше пруд пруди и даже больше. казалось бы. но воздух, завихряясь вокруг нее, мерцал, крича о том, что в один ряд с тысячей преданий и талмудов, что они изучали с десяти лет, этот никогда не встанет. плетеным тиснением по корешку — книга в руке Чанбина блестела черной кожаной обложкой вокруг себя так, словно излучала сияние. она пузырилась смоляной, угольной кожей, вынутой из обуглившегося пепелища, и все еще искрилась огненными отблесками. извращенный мутной виньеткой обзор — отведенный насильно взгляд, пойманный Маэльстромом, уносился обратно в пучину искрящегося пепла. шепот, держащий в страхе все северо-западное норвежское побережье — сотня голосов смерти, кружащихся вихрем над головами — зазвучал в знакомой до каждой трещины гостиной, размывая любую заученную деталь и опасный для мизинца угол; неважно, сколько раз нужно будет его разбить. чтобы вырвать; присвоить; обрести. покориться. притяжение — физическое; безмолвный приказ прикоснуться; пасть возле нее на колени и выхватить для себя. Феликс одернул ладони, почувствовав ощутимый зуд в пальцах. словно к ним, по кончикам, пришили тонкие, невидимые нити кукловода — того самого, что искрился в руках его друга. хватка на плече ощутимо усилилась. Ёнбок чувствовал, как его тянет — ближе. до тех пор, пока Чанбин вновь не спрятал книгу обратно — резким движением за собственную спину. и тогда получилось отмереть. будто с глаз сдернули пелену наваждения, как срывают очки и раскрывают портьеры; как мчатся мимо приливного течения — оставленным после непонятным, мимолетным опустошением. — что.. — пробормотал Джисон, давно занявший сидячее положение. он тряхнул головой, прикрыв глаза, словно снимал с себя остатки поразившего морока, — что это было? Чанбин тихо невесело усмехнулся. оборачиваясь в пол оборота, чтобы спрятать мерцающий гримуар от чужих глаз, он опустил взгляд, держа раскрытой сумку, и ответил тише, чем было привычно Чанбина слышать вовсе. — это — причина смерти моей бабушки. шумно сглотнув, Феликс сжал кулак — неестественное ощущение инородного вмешательства до собственного тела осталось неприятным покалыванием до сих пор; рука, онемевшая от контакта, которого не было, словно потерялась в магнитном поле — между двумя полюсами, каждый из которых тянул ее на себя. между своим обладателем и искрящимся кукловодом за сотней голосов в руках его друга. понадобилось мгновение, чтобы заметить, как шуршит портфелем Чанбин, пряча дурманящую книгу за плотную кожаную завесу — от тех, кто мог на нее повестись — и сжимая ручку сумки сильнее, чем нужно. — гримуар «о смерти и большем», — прошептал Чонин — бормотанием себе под нос, которое услышал каждый в повисшей абсолютной тишине. Феликс заметил сжатые в кулаки руки макнэ — и сжал свои сильнее, — это он, да? Чанбин не сдержал смешка; звучно защелкивая кнопку, он выпрямился, оставив портфель у своих ног, и поднял взгляд на младшего, кивая с довольной усмешкой. — какой бы, по вашим рассказам, зеленой не была та ведьма, кажется, что-то она да соображала, — словно бы отдавая дань своего уважения Чонину, Чанбин снова хмыкнул, кивнув, — да, Йени. это именно он. Ян шумно восхищенно выдохнул. — вау. — окей, — нахмурился Хан, растерянно бегая взглядом от Чанбина до Чонина, и, вскинув руку в воздух, раздосадованно хлопнул себя по бедру, — а какие-то другие пояснения для «не_задротов» будут? Чанбин закатил глаза. — а то ты еще не понял, — цокнув языком, продолжил Со, — это могущественный артефакт, Хан, с помощью которого любая ведьма станет сильнее в разы. и когда я говорю «в разы», — сделал акцент старший, — я имею в виду десятки раз. — спасибо, кэп, за объяснение очевидного, — возмущенно съязвил Джисон, — я имел в виду какого черта к нам, в таком случае, не выстраивается очередь из жаждущих власти ведьм, если ты расхаживаешь с этим гримуаром уже десять лет? он всегда, блять, просто лежал у нас в комнате? — Хан показал рукой на лестницу, — где? в ящике с твоими трусами? — нет, гений, — фыркнул Чанбин; но коснулся кончиком языка верхней губы, наклонив голову к плечу, и добавил уже тише, — со школьными учебниками. Джисон, опустив вскинутую ранее руку, уставился на старшего, подняв брови и заведя язык за щеку. — серьезно, — поражено проговорил Сынмин, — скажи, что ты шутишь, юный, блять, Гудини. — а что?! туда мог заглянуть только ты, но наши учебники для тебя «пособия для чайников»! — Чанбин указал рукой на Кима, который, хмыкнув, пожал плечом; Со продолжил, бурча, — в этом доме больше нет места, куда можно спрятать сверхценный артефакт. — ну да, — фыркнул Хенджин, оглядывая Чанбина с ног до головы, и Ёнбок повернул голову на чужой профиль; Хван кусал губу, нахмурив брови, и нервно теребил шов на рукаве феликсовой футболки, — куда там суеновскому сейфу, да? то ли дело ящик с книгами за девятый класс. — нет же, — Чанбин устало выдохнул, сжав двумя пальцами переносицу, — он всегда должен быть в максимально быстрой доступности для меня. если вы дадите мне, черт вас дери, договорить, то поймете все сами. Джисон уперся локтями в колени, нагнувшись корпусом. Хенджин тяжело, длинно выдохнул, замолкнув — Феликс обернулся на Чанбина, поджав губы. — спасибо, — кивнул Со, — я нашел его в рюкзаке сразу, еще в машине, но был слишком не в себе, чтобы соображать в принципе. а еще я был ребенком, и в душе не ебал, что это за книга, — усмехнулся Чанбин, — но когда чуть отошел, я начал думать: моя бабушка была очень сильной. в плане, — Чанбин чуть склонил голову, — очень сильной — даже без гримуара. а вместе с ним, пробывшим у нее черт знает сколько лет.. не могла она просто умереть, понимаете? тем более не от той, кого учила сама, — махнул рукой Со, прокашлявшись и помедлив мгновение, — и я начал искать причину. со всеми своими скудными знаниями, что дала мне бабушка в колдовстве, я, конечно, все еще был полным нубом в магии, но что-то да соображал. Чанбин жестикулировал, водя руками в воздухе, и казался — Феликс хмурился, — бесконечно уставшим: лишь от того, что все это приходится проговаривать и разжевывать; вспоминать и проживать заново. пройдя небольшой путь от места, где он стоял, до ближайшего кресла, что не было суеновым, Чанбин грузно рухнул в него — мешком с картошкой или грудой мышц, — и сложил портфель с гримуаром себе на колени. — я рыскал в поисках ответа везде, но ни в одной из книг в нашей библиотеке я ничего не нашел. я подумать не мог, что он будет у меня под носом, — кивнул Чанбин на свои колени, — я.. не хотел прикасаться к нему сначала, так скажем. он напоминал обо всем, что случилось, слишком сильно. сложив руки поверх гримуара, Чанбин сжал пальцы в замок. — он называется «гримуаром о смерти и большем» не просто так, — зажевав губу, Чанбин медлил, — по легенде, он принадлежал всаднику на бледном коне. Джисон не сдерживает нервного смешка. — серьезно? книженция самой смерти? — Хан поднимает брови, оглядывая старшего, но замолкает сразу, как Чанбин поднимает на него хмурый, серый взгляд, — sorry. Чанбин вздыхает. — самой смерти, да, будучи созданным из его собственной кожи. эти страницы, — в воздухе мелькает коричневая кожа портфеля, явно намекая на его содержимое, — сделаны не из пергамента, пацаны, — усмехнулся Бин, — и, как бы я не надеялся, что на его создание ушла только одна корова, я не уверен, чья она, точно, — Чанбин сморщил нос; Минхо, молчащий все это время, слабо скривился в отвращении, — суть его магии заключается в сделке. но не с дьяволом, как обычно получают силу ведьмы, — покачал Со головой. Сынмин шумно выдыхает через нос. Феликс, щелкнув заломанными пальцами, чувствует бедром, как трясется хенджинова нога рядом. — обращающийся заключает договор с самой книгой, — продолжает Чанбин, — как с посредником смерти. гримуар даёт использующему ее огромную силу, но взамен требует то, что смерти прямо противоположно. Чонин едва слышно понимающе хмыкает. не нужно быть гением, чтобы понять. — жизнь, — шепчет Ёнбок. Чанбин поднимает глаза на Феликса — в темных, блекло-серых полосах Ёнбок не может разобрать эмоций, и от этого слабо ежится, — и кивает. — да, Ёнбок-а. жизнь, — кивает старший, — неважно чью. но чем существо, отданное в жертву, значительнее и чем больше жизненных сил передается гримуару, тем сильнее будет оказываемый эффект. думаю, вы заметили, — поджимает Со губы, — когда смотришь на него, кажется, будто он блестит, — поймав слабые кивки остальных, Чанбин продолжает, — это сияют остатки разорванных душ, что были ему отданы. Чанбин морщится снова, потерев шею рукой. — на его страницах есть множество заклинаний: от обычных поисковых и мелких проклятий до воскрешения умерших к жизни и тех, которыми стерли с лица земли Гиперборею, — проговорил Чанбин, оставив руку лежащей на собственном плече, — согласно легенде, именно после этого сама смерть хотела уничтожить этот гримуар, ибо он нарушает абсолютно все законы мироздания; но ничего не вышло, — кривит уголок губ Со, — потому что смерть не смогла предложить гримуару ни одну достойную этого жизнь. оглянув сидящих на диване — и стоящих подле него — близких, Чанбин облизал губы, продолжив. — одно из заклинаний, что имеется в нем — это защитное заклинание. оно оставляет.. — моргнув, Чанбин оттянул ворот своей футболки вниз, — характерный след. Джисон и Феликс — синхронно — пересекаются взглядами прежде, чем вновь обернуться на Чанбина. оголяя свою грудь до уровня третьего-четвертого ребра, Чанбин, казалось, напрягся — чтобы на ранее бледной, чистой коже, слабо сияя белым свечением, выступили витиеватые, ажурные узоры. переливаясь под искусственным светом их гостиной, они блестели в воздухе, подражая окружающему гримуар сиянию. мерцали, но слабее — словно оставленный книгой отпечаток. — оно способно сделать предмет, на который наложено, практически невосприимчивым к какой бы то ни было магии, — удерживая пальцами край ткани и позволяя разглядеть остальным узоры на своей груди, Чанбин хмурит брови, — но имеет, так скажем.. градацию. сила заклинания зависит от жертвы, принесенной гримуару. Джисон издал тихое «оу». — и твоя бабушка.. — начал Сынмин. — да, — перебил Кима Чанбин, поправляя футболку, — отдав почти все свои силы, она наложила это заклинание на меня. именно поэтому убить ее стало проще простого, — сделав паузу, Со продолжил, усмехнувшись, — но ключевое слово — «почти». найти меня, а еще то, что находится рядом со мной в радиусе, условно, этого дома, с помощью магии нельзя. нельзя поранить каким-то детским фокусом, которым, например, пыталась вспороть тебе грудь та ведьма, — кивая на Чонина, Бин пожимает плечами, — но убить чем-то серьезным все еще можно. собственно, именно поэтому я единственный, рядом с которым эта хуйня, — Чанбин поднял в руке портфель, — не фонит так, что ее можно будет почувствовать даже в Австралии; поэтому я ношу ее с собой постоянно и поэтому, — сделал акцент Чанбин, обернувшись на Хенджина, — я не могу оставить ее в суеновском сейфе, пока пойду в кофейню за айс-американо. Хван поджал губы и соскользнул рукой с феликсова плеча; Ёнбок слабо поежился вновь. — вау, — подал голос Чонин. Чанбин не сдержал саркастичного смешка. — ага. просто космос. повисшая на мгновение тишина дала необходимую возможность каждому — пару мгновений на то, чтобы разложить полученную информацию по полочкам. Феликс, косым взглядом поймав теребящие — уже ткань собственных джинс, — пальцы Хенджина, не мог перестать думать: насколько это отвратительно — понимать, что ты обязан жизнью тому же, что погубило твоего самого близкого человека. Чанбин, сидящий на расстоянии метра, все еще казался истощенным. расположив портфель с гримуаром у своего бедра, он наклонился корпусом ближе к остальным, опираясь на свои же колени, и, во всей усталости, от него исходящей, выглядел так, словно сам себя готовил — к вопросам, которые вот-вот на него польются. перебегая взглядом с одного лица на другое, Со понимал: повисшая тишина пусть и давала время, но не располагала ответами. порой они важнее осознания. а вопросы шуршат — тканью обивки дивана и одеждой, когда их обладатели ерзают в дискомфорте, и крутящимися шестеренками прямо через наружный слуховой проход, заполняя иррациональную для их общества тишину. пока Хан не мычит — вопросительно и неуверенно. — и ты молчал десять лет, — начал Джисон, — но рассказал нам все это сейчас, — покачав головой, Хан непонимающе нахмурился, — зачем? Чанбин прокашлялся, переведя взгляд на Чана; наклонил голову к плечу, щелкнув шеей снова, и лишь после сказал: — потому что мою мать, — зачесав короткую челку со лба назад пятерней, Чанбин проговорил, — мою биологическую мать зовут Умбра. шуршание стало звенящим. быть может, это звучала кровь, ударившая Чанбину в голову повысившимся давлением. Чонин, теребящий пальцами ухо, замер, схватившись за мочку. Ёнбок застыл, округлив глаза. резко обернувшись на Чана, Феликс увидел лишь сложенные на груди старшего руки и плотно сжатые губы. «стой!» — Умбра? — Ёнбок свел брови к переносице. «не я должен рассказать тебе об этом.» — ее упоминала та стерва. на последнем деле, — нахмурился Чонин, поднимаясь на ноги. Чанбин кивнул. — которая чуть меня не заколдовала для Умбры, — вскинув руку, Ян указал большим пальцем себе за спину — так, словно «та стерва» стояла прямо там. — да, Йени. именно ее. — она так и сказала? — хмурится Хан, глядя с Чонина на Феликса, — «для Умбры»? — что Умбра будет счастлива такому, как Йени, да, — кивает Ёнбок, — который знает больше других. — охуеть, — выдыхает Джисон. — какого черта? — встал с дивана Сынмин вслед за Чонином и шагнул к нему ближе, хватаясь за чужой локоть, чтобы завести Яна за свое плечо, — ты разве не сказал, что эта штуковина не фонит рядом с тобой? Чанбин жмурится, снова потирая переносицу пальцами, и кивает. — сказал. — так какого хуя, хён? — хмурится Джисон, упираясь ладонью в колено, — я прав: нам теперь ждать очередь у входа в дом из злобных ведьм? — Умбра хотела вытащить из Чонина информацию про гримуар? — Феликс кивает головой на макне. — как она вообще узнала, что они как-то с ним связаны? — вскидывает свободную руку Сынмин. — я что, похож на блядский гугл?! — взрывается Чанбин, выкидывая руку в воздух, а потом показывает на себя пальцем, — вы думаете, я сижу у нее в голове?! остальные парни — почти синхронно — замолкают. Чанбин шумно, резко выдыхает носом; прикрывает глаза, дав себе мгновение, выдыхая короткое «блять», и продолжает. — если вы не поняли, у меня нет никаких четких ответов, парни. только мои догадки. Сынмин, оглянув Чонина с ног до головы, чуть сильнее сжал его локоть. Джисон, коснувшись кончиком языка верхней губы, перевел взгляд на стоящего у края дивана Минхо — Ли, застыв взором на спине макнэ, шумно думал, часто моргая. Феликс почувствовал, как нога возле собственного бедра на мгновение перестает трястись. — и какие у тебя догадки, хён? — встревает Хенджин, вскинув бровь, и Чанбин успокаивается окончательно, подняв глаза на Хвана; сам Хенджин, нехарактерно безэмоционально, с Чанбина не сводил взгляда — такого, который жжет Феликса по касательной и заставляет надеяться. надеяться, что показалось — даже если привычное обращение сквозит чем-то, что шепчет о совершенно противоположном. Чанбин смеряет Хвана взглядом с пару мгновений, а затем прикрывает глаза и снова выдыхает. — я пытался понять, как так вышло, всю ночь, — проговорил Чанбин, и Феликс понимал точно, что это правда; ему ли не знать, как выглядит человек, не спавший ни минуты, — и я понятия не имею, почему она объявилась, пацаны. я не знаю, вышло ли это случайно или Умбра напала на след гримуара уже давно. знаю точно, что найти меня с помощью магии невозможно — а, значит, и выйти на вас через меня. и самое реалистичное объяснение сводится к тому, что, охотясь на эту ведьму, вы обратили на себя ее внимание сами. — как? — спросил Сынмин. Чанбин тихо зашипел сквозь зубы. — как я сказал, гримуар нельзя выследить, пока он рядом со мной. но, может, — подняв взгляд на Чана, Со играет желваками, — может, эта хрень оставляет свой собственный след, — Бин хмурится, — я думаю, это произошло когда я искал вам заклинание, а Чан стоял рядом, — облизывая губы, Чанбин выглядит так, будто подбирает слова, — я думаю, она пометила его. своим следом или осколками душ. или и тем, и другим — я не знаю точно. — ты искал заклинание поиска в гримуаре? — выгнул бровь Минхо, слабо склонив голову к плечу. Чанбин тихо стонет. — они все однотипные, окей? — Бин потер лицо рукой, — я подумал, что если пойму направление, то достану заклинание быстрее. откуда я мог знать, что эта штука настолько радиоактивная?! и вообще, — снова почесав рукой затылок, Со продолжает уже тише, — я думал, если я рядом, для вас она безобидна. Минхо вздыхает шумно, показательно дергает бровями, поведя головой, и вновь замолкает. — то есть ты думаешь, — проговорил Чонин, — что мы просто случайно наткнулись именно на эту ведьму, а она, уже после, поняв, что мы у нее на хвосте, почувствовала след гримуара? водя рукой в воздухе, словно соединяя связующие точки произошедшего, Ян в итоге останавливается, указывая пальцем на лежащий подле чанбинова бедра портфель, и ждет ответа. — да, — кивает Чанбин, — я думаю так. сомневаюсь, что это изначально была ловушка — я очень давно не доставал эту чертову книгу на свет, а других связующих я просто не вижу. Чонин, снова сложив руки на груди, обдумывает услышанное, заведя язык под нижнюю губу. Феликс, поджав губы, оборачивается на Чана, на фоне шумного шуршания одинаковых мыслей каждого из них слыша лишь одно короткое слово знакомым голосом. «стой!» — поэтому ты не хотел, чтобы я убивал ее, хён? — хмурится Ёнбок, сцепляя руки в замок. «уже неважно». потому что — уже — мертвое, и значит ответов — уже — не даст. Чан, еще не подавший голоса ни разу за все обсуждение, коротко кивает. — да, — прокашлявшись, Бан Чан отталкивается плечом от стены, выпрямляясь в спине, — мы с Минхо и Суеном знали и о гримуаре, и об Умбре. и когда та стерва упомянула ее, — Чан морщит нос, — в общем, сейчас было бы попроще. Феликс, сжав зубы, отводит взгляд, бегая им по прожилкам паркета. определенно, черт возьми. было бы проще в разы. — но вы не знали, Ёнбок-а, — говорит Минхо, а Феликс качает головой. — и уже незачем думать об этом, — добавляет Чанбин. — да, Ликс, — встревает Чан, и Феликс слышит, как приближаются его шаги, а потом чувствует ладонь на своем плече, — это первая реакция. не знай я всего, я бы пристрелил ее раньше тебя. Феликс слышит, как сбоку от него звучно усмехаются — демонстративно настолько, чтобы затушить даже его собственный протест этому успокоению. — тогда почему, — отпускает смешок Хенджин, и Феликс поворачивает на него голову. Хван скользит взглядом по своим хёнам и наставнику и останавливается на Чанбине, приподняв бровь — в бесследно исчезнувшей холодности, — мы ничего не знали? — Хенджин щурится, едко усмехаясь и язвительно выдыхая, — чтобы, ну знаете, был хотя бы шанс, нет? Чанбин поджимает губы. — потому что, — глубоко вдохнув, Чанбин слабо морщит нос, — я никогда не думал, что вам надо это знать. — серьезно? — издевательски хмурится Хенджин, медленно вставая на ноги, — и на кой черт ты делишься этим сейчас? Со, сцепляя руки в замок, поднимает на Хенджина взгляд исподлобья и успевает лишь открыть рот, как звучит другой голос. — теперь, — начинает Чан, — это нависло над всеми нами, Хендж.. — ну да, — перебивает старшего Хван, не удостоив его взглядом, и Феликс морщится, тихо цыкая, — а когда у нас за стенкой в гребанном картонном ящике был мощнейший артефакт из всех, что мы вообще видели, это не нависало над нами. повисшее в комнате недоумение ощущалось иррациональным; парадоксально звучащее от того, от кого не ждешь точно — в удивлении от сквозящей между строк — и в них напрямую — язвительности. не показалось. — Джин-и, — начинает Ёнбок. — нет, Ликс, — обрывает младшего Хенджин, вскинув руку в останавливающем жесте, но на Феликса даже не обернувшись, и снова обращается к Чанбину. Хван качает головой, сведя брови у переносицы, указывает на Со пальцем и искажается в лице — злостью, звучащей в голосе вперемешку с неверием, — ты серьезно молчал десять лет? в ответ Чанбин молчит вновь, лишь приподняв подбородок; взгляд, направленный на Хвана снизу вверх, больше не прячется за бровями — кажется, Феликс видит точку, в которой он сталкивается с хенджиновым, взрываясь микроскопической сверхновой. — исчерпывающе, — цедит Хван, — Чанбин-а. — Хенджин-а, — зовет Чан, — я понимаю, почему ты так реагируешь, но подумай сам.. Хенджин смеется, подпирая кончиком языка выступающий клык. — о, я-то думаю, — фыркает Хван, отворачиваясь от образовавшейся черной дыры — на лидера, — думаю и понимаю. и одно дело не рассказывать друг другу детали и то, как это блядски паршиво, — выделяя слова едким, кислотным тоном, Хенджин кивает, усиливая собственный посыл, и поднимает раскрытую ладонь, — впервые ехать в пикапе после того, как остался ебанной сиротой, но это? — Хенджин проводит пальцем в воздухе, обводя им небольшой круг — миниатюрой всего им упоминаемого, — вы не думаете, что мы, блять, заслужили знать вещи такого масштаба? Чан делает шаг ближе к Хвану, вставая перед его лицом, и тянет к младшему руку, желая ухватиться за чужое плечо. — речи никогда не шло о том, кто и что «заслужил», Джин. но Хенджин — вновь — коротко, издевательски смеется — колючими иголками в каждом звуке; дергает плечом, чтобы убежать от касания, и ступает ближе в ответ на чужой шаг — жестче и злее, чем шагнули к нему; словно норовит этими колючками, короткими, но острыми, дотянуться до лидера — или до сидящего поблизости Чанбина — в собственном оскорблении. — и о чем же тогда шла речь, Чан? — дергает бровью Хенджин, приподнимая подбородок — в привилегированном положении собственного роста. Чан вздыхает, смотря Хвану в глаза. распрямляет плечи, опуская руку, — в показательном игнорировании чужой вспышки; Минхо шаркает ногой по полу, готовый, при надобности, ступить ближе. — это правда не вовремя, Хенджин-а, — понижает тон Бан. — да, — Хенджин кивает, не отводя взгляда от лидера, и едко, саркастично выплевывает в сторону стоящего в метре кресла, — вовремя было лет десять назад. Феликс поднимается на ноги, уже почти цепляя кончиками пальцев ткань хвановой футболки. вслед за Ли встает Джисон, подходя к Хенджину со спины, пока остальные напрягаются в напряженном ожидании — чтобы быть готовыми. но сталь звучит быстрее любого другого успокоения. — Хенджин, — подает голос Суен, — успокойся. Хван шумно выдыхает, еще мгновение не изменяя положения — и прикрывает глаза после, качая головой. — поразительно, блять, — выплевывает Хван себе под нос и оборачивается на наставника — ровно на секунду перед тем, как снова сесть на диван и сжать челюсти. Феликс облизывает губы и мнется на месте, ловя джисонов взгляд своим: Хан качает головой и садится обратно, проведя рукой по лицу, и Ли поджимает губы, повторяя за другом; тянется ладонью к хванову бедру — слабо сжимает, на что получает лишь короткий кивок в ответ. Чанбин устало выдыхает. — я никогда не делил вас на тех, кому хочу рассказать все это, а кому — нет, — говорит Со, — будь моя воля, никто из вас ничего бы не знал вовсе. — потрясающе, это все меняет, — выдыхает Хенджин. — Хенджин, — Суен режет воздух, и Хван замолкает, пока его бедро сжимают чуть сильнее. — не потому что я не доверяю вам, — игнорирует Чанбин прозвучавшую дерзкую реплику, — хотя, только попав сюда, я постоянно думал, что Суен хочет заполучить гримуар себе, — пожимает плечом Со, и упомянутый наставник оскорблено выгибает бровь, — дело не в доверии, — продолжает Чанбин, посмотрев на Хвана, — а в том, что это тяжелее, чем тебе кажется, Джин: постоянно думать о сохранности чего-то, что может разрушить материк в неправильных руках. поэтому, да, — Чанбин пожимает плечом, откинувшись на спинку дивана, и на Хенджина больше не смотрит, проговаривая слова очень знакомым, вычурным тоном, — будь моя воля, никто бы из вас ничего не знал. тоном, который всегда подчеркивал — Чанбин не просто думает, что прав; Чанбин в этом убежден. Феликс видит, как ходят под кожей хвановы челюсти — ползающими по мышцам и костям невысказанными словами — и как косится чужой медовый на стоящего поодаль наставника. Суен, сложив руки на груди, улавливает его, словно детектором, и качает головой, вынудив бедро под феликсовой ладонью затрястись сильнее. — не то чтобы мы уже гуглим черные ведьминские рынки, чтобы продать его подороже, хён, — встревает Джисон, покосившись взглядом на Хенджина. — я и не думал, боже, — закатывает глаза Чанбин, — это элементарно опасно, окей? вот, что случилось, стоило мне хоть раз помаячить этой книгой рядом с вами, — бурчит Со, кивая на Чонина, — и чем дольше вы не знали об этом, тем лучше. — или Умбра уже была бы мертва от наших рук, — хмыкает Феликс, обращая на себя внимание. Чанбин поднимает на Ли глаза, и Ёнбок видит, — даже с расстояния метра, — как они темнеют, — ты никогда не.. — нет, не была бы, — отрезает Чанбин. Феликс замолкает. завороженный темнотой или отпуганный ей же: знакомой каждым оттенком черного — и совершенно инородной одновременно. но Чанбин смотрит ею Феликсу в глаза, и Ёнбок чувствует, как по коже бегут мурашки, засасывая его в оставшуюся после взрыва темноту. — все это неважно, — встревает Суен, но Феликс не может отвести взгляда от Чанбина — до тех пор, пока его глаза, скрывшись за веками впервые за минуту, не светлеют, а их обладатель не отворачивается сам. Ёнбок замечает, как мурашки уходят вместе с чужим взглядом. — важно то, что мы собираемся делать теперь, — продолжает Минхо за старшим. Чан присаживается на подлокотник кресла, на котором сидел Чанбин, и хлопает его по спине. — если Умбра напала на след гримуара, то больше она эту ниточку не отпустит, — говорит Со, — неизвестно, как много рассказала ей та ведьма, но раз других версий у нас нет, то нам нужно быть готовыми, что Умбра даст о себе знать вновь. а она даст, я в этом уверен, — хмыкает Бин, — нет ничего в мире, чего она жаждет больше, чем власти, которую может дать ей этот талмуд, — трясет парень портфель в своих руках; останавливается, сглотнув, и чеканит, — поэтому я должен найти ее первым. Чанбин заводит язык за щеку и медлит мгновение, цокнув сквозь зубы после того, как морщится — так, будто внутри него что-то противится истерическим припадком и болезненным отторжением; так, будто он заставляет себя, борясь со своим же телом — даже когда выдыхает иррационально ровное: — и я собираюсь убить ее. Сынмин, замерев, медленно моргает. Чонин, сложив руки на груди, облизывает губы, пока Чан снова хлопает Со по спине. Феликс не отводит взгляда от Чанбина — в ожидании объяснений от чужого взгляда в черной исчерченности. объяснений, которых нет — пока Бин упирается взглядом в одну точку, зацепившись за паркетный рисунок, и продолжает, будто на автомате; будто выплевывает текст, который заучил перед зеркалом. — больше я не позволю ей разрушить мою жизнь. Феликс чувствует, как медленно, едва заметно спадает напряжение с Хенджина — расслабляющими от нервной тряски мышцами под собственной ладонью — в большей эмпатии, чем вспыльчивости, заложенной в характере, — и кратно сжимает пальцы, но глаз не отводит. хмурится, не понимая, почему сейчас, говоря об убийстве того, кто уничтожил его счастье — несмотря на родственные связи, — чернота у Чанбин не такая, какую ожидал увидеть Ёнбок. почему она больше отливает золотом привязанности, чем красным ярости. как Чанбин делает это? — а не лучше, — прокашлявшись, начинает Джисон и кивает на портфель в руках старшего, — уничтожить первопричину? Чанбин разочарованно цыкает, покачав головой. — бессмысленно, Сон-и, — хмыкает Со, — я пытался. эта штука, — поднимая портфель в воздух, продолжает Чанбин, — не тонет, не рвется, не съедается кислотой, не режется ножом и даже не горит. Хан выдыхает очередное тихое, удивленное «оу». — поразительно, — отпускает Чонин. Со переводит взгляд на макнэ и не сдерживает смешка. — то, что я десять лет кряду кидался всем, чем можно, в эту книгу, лишь бы ее уничтожить? — усмехается Чанбин, откладывая сумку с гримуаром обратно к своему бедру, — ну, наверное. — нет, не это, — Чонин кривит губы в усмешке, — поразительно то, насколько твоя бабушка была мудра. Чанбин хмурится в непонимании. Чонин наклоняет голову вбок — словно то, что он собирается сказать, настолько очевидно, что Чанбин должен был додуматься самостоятельно. — она могла наложить заклятие сразу на гримуар. могла просто спрятать его магией или придумать, как уничтожить. утопить его на дне марианской впадины или наколоть на вершину Эвереста, — Ян кивает головой то в одну сторону, то в другую — будто обозначая своими кивками упомянутые географические точки, — но она выбрала защитить тебя, Чанбин-хён, — Чонин показывает на старшего рукой. Феликс скользит взглядом по макне и едва слышно хмыкает. порой Ёнбок беспощадно завидовал — тому, как легко его же младший приходит к тем выводам, к которым он сам добирается через тернистые поля и тысячи тупиков; останавливается в растерянности у начала многочисленных развилок — ровно перед ответом, что лежит под ногами, когда Чонин складывает даже цифры с буквами, получая нужную сумму. — конечно, легко свалить это на то, что она тебя просто любила, — Чонин пожимает плечом, — но я думаю.. Чанбин удивительный; всегда был таким. и как бы он не кичился, выпуская черноту с цепи на волю, — прогулкой по собственному нутру, — он отдал бы все, чтобы не иметь с ней ничего общего; уверял бы всех и каждого, что жаждет мести, пока бы не поверил в это сам. оскорбительно молчал бы десяток лет — и еще тысячу таких же, — защищая других, пока тащил необъятную ношу в одиночку. выбрал бы розы вместо кинжалов — потенциально, хенджиновым влиянием. или рожденный оберегать, а не рушить. — ..уже тогда она понимала, — продолжает Ян, — что нет никого достойнее тебя, чтобы быть его хранителем. достойнее Тихого океана и даже Гималай — потому что любит сильнее, чем ненавидит. когда любой другой уже давно продал бы душу несмотря на все защитные заклинания в мире. вот, как Чанбин делает это. и Феликсу стоит этому у него поучиться.

;;

решение пришло вместе с расставившим все по полочкам голосом Суена: от принятого осознания быть элементарно начеку до первоначальных попыток Чанбина напасть на след Умбры в ответ ей. загвоздка заключалась в отсутствии хоть каких-либо личных связей — у того, кто не знал о собственной матери ничего, за исключением бабушкиных рассказов и обрубков своего же детства. мозговой штурм между всеми жителями этого дома состоял в нахождении хотя бы теоретических способов выхода на ведьму, что оставила им из улик лишь свое имя из уст уже мертвой девушки. с единственной зацепкой — потенциально возможным ковеном из юных, запутавшихся девушек, что последуют за обещающей им золотые горы могущественной ведьмой даже вслепую. суждения основывались на явном прецеденте, которому они стали свидетелями — так почему бы Умбре не найти таких же, обиженных на жизнь и заплутавших в самих себе, чтобы обратить их в свое орудие? уверенность Чанбина была непоколебима: жажда власти распространяется не только на ее источники — но и на тех, к кому эта власть может быть применима. а разве есть кто-то, кем управлять проще, чем сломанными еще в юности? Суен убежденно хмыкнул и кивнул. и пока Сынмин с Чанбином ушли искать информацию о прошлом той девушки, что околдовывала работников ювелирных магазинов, чтобы найти там связующие ниточки, другие приняли на себя оставшуюся, не менее важную часть плана: просто ждать. держать ухо востро, пока они не найдут существенные, весомые зацепки. предупрежден — значит вооружен. вооружен очередной неопровержимой убежденностью Чанбина, что Умбра просто так гримуар больше не отпустит; на уровне интуиции, подтвержденной разрушенным прошлым. допущенная единожды оплошность терзала Со обрушившимся последствиями нынешних реалий, где угроза не была явной; где до нее нужно было додумываться, чтобы не напороться грудью на выскочивший из ниоткуда металлический штырь, нож или ведьмовские проклятия. где Хенджин безэмоционально участвовал в бурлящем обсуждении, предлагая собственные идеи и хмуро соглашаясь с нынешним подобием плана, но, в плохом сокрытии обуздавшей его обиды, на Чанбина смотрел лишь косо и коротко. так, чтобы старший не видел — как будто это можно было не заметить после того, что Хван наговорил. смотрящий на него Феликс не заметить не мог точно. Джисон стрелял Феликсу глазами, кивая на Хенджина, регулярно раз в минуту и невербально намекал ему пойти разобраться, пока Ёнбок отмахивался, шипя на лучшего друга раздраженно-обеспокоенным: «я знаю, Джи». Хенджин не отстранялся — ни от руки, лежащей у него на бедре, ни от мягкого толчка в плечо феликсовым, — и это было хорошим знаком; Хван мимолетно кивал, мимолетно качал головой, мимолетно улыбался, пока Феликс не отводил взгляда, безмолвно выясняя подробности. его общество — уместно? и насколько? его поддержка — достаточна? в полной ли мере? выясненные детали — в их полном отсутствии — стали исчерпывающими для того, чтобы отпустить урчащие животы семи голодных парней дорваться до холодильника и начать день с хоть сколько-то работающей физиологии. но Хенджин кивнул еще раз, пробормотал «я приду попозже» и ушел наверх — в комнату, позволив Джисону выгнуть в недовольстве бровь, подойдя к Феликсу, и толкнуть его в сторону лестницы. как будто Ёнбок не собирался сделать этого сам. отпихнув хановы руки, Ли отмахивается шуточной дракой и беглым: — сваха из тебя, как из меня балерина. Джисон фыркает, ущипнув чужой бок под фальцетный писк. — у меня бы встал на тебя в пачке, братан. — ладошки не сотри, — усмехается Феликс, оттолкнув лучшего друга в плечо. Хан треплет его по голове, не успокаиваясь, и Феликсу нужно прибегнуть к крайним мерам во имя своего освобождения — сбагрить Джисона в руки Чана, тактильно оголодавшего. собрав на тарелку что-то, не требующего особенных усилий для потребления, Ёнбок сливается с фоном, сбегая из шумного общества по лестнице на второй этаж. дверь их комнаты прикрыта, но не заперта, и это тоже хороший знак, даже если Феликс все равно стучит прежде, чем войти. Хенджин сидит на кровати, смотря в телефоне что-то, что замолкает сразу, как Хван поднимает глаза на дверь. — завтрак? — щурится Феликс, закусывая губу и демонстрируя парню принесенную тарелку. паре бутербродов, вареному яйцу и не нарезанным помидору с огурцом далеко до мишленовских блюд, но Хенджин качает головой, усмехнувшись, и откладывает телефон, протягивая руку. — спасибо, Ёнбок-и. Феликс усаживается на собственную кровать рядом с Хенджином и, зажевав щеку, снова толкает чужое плечо своим — точно так же, как парой десятков минут раньше, — пока Хван откусывает небольшой кусок от бутерброда. Хенджин дует щеки, пока размеренно жует; поджимает губы, катает пальцем яйцо по тарелке и шмыгает сухим носом в — наконец-то — по-настоящему ощущаемом, а Феликс молчит. терпеливо ждет, сложив руки на животе, и не может не думать, что парень рядом с ним — самый милый человек на свете. огурцу приходится перетерпеть те же поползновения, что и яйцу, пока Хван не откусывает ему кончик, оставив тот на тарелке, и не хрустит следующим кусочком. Хенджин смотрит на открывшиеся огуречные внутренности так, словно может найти там решения всех шести «задач тысячелетия», и спустя долгие три минуты наконец подает голос. — я сильно вспылил, да? маленьким, сожалеющим тоном — вне каких-либо причин чувствовать себя виноватым. Феликс думает, что хотел бы подарить Хенджину целый мир. — не то чтобы не по делу, — пожимает плечом Ёнбок, не отводя взгляда. Хенджин дует губы, зажевав нижнюю после. — да, но, — бурчит Хван, — Чан прав, и это было не вовремя. Ёнбок тянется ближе, располагая свой подбородок на чужом плече, и слабо трется им о ткань футболки Хенджина, наблюдая за тем, как сдуваются хвановы губы, пока слабый аромат остатков одеколона смешивается с легкими нотками солоноватой обиды и кислинок вины. еле уловимым морским бризом — под шум копирующих волны шестеренок в хенджиновой голове. — это никогда не будет вовремя, — говорит Ёнбок, — на самом деле, я думаю, не было бы момента лучше. Хенджин морщит нос и думает — шумно, много, тяжело; Феликс видит это в слабо дергающихся крыльях носа и трепете длинных темных ресниц, на кончиках которых, дрожа, держится его самообладание — от желания все эти думы из чужой головы просто вытрясти, чтобы не тревожили. обернувшаяся умиленным восхищением поддержка, должно быть, иррациональна, когда нужно всецело вникнуть в суть состояния, но Феликс не может — не думать, что Хенджин очарователен; и в злости, и в обиде, и в радости — наиболее. Ёнбок хотел бы не отвлекаться на надутые губы и щеки да сморщенный, умилительно, нос, пока грусть в карих глазах рвет душу на части, но подмечает каждую деталь автоматически, сломанный еще на уровне заводских настроек. первостепенным пониманием, что каждая из черт более всего прекрасна в радости — настолько, что Феликс скажет, сделает, станцует и споет что-угодно, лишь бы Хенджин повеселел. так должно быть? или Феликс безвозвратно целиком бракованный в отношении этого парня, раз часть его мозга, отвечающая за сущность тринадцатилетнего влюбленного сопляка, захватила даже эти ощущения? — я так разозлился, — хмурится Хенджин, чуть повернув голову в сторону Феликса, и Ли прикусывает губу, когда кончик его носа едва не касается чужой щеки, — в плане. это же так серьезно! — скосив взгляд на Феликса, Хван взмахивает огурцом в своей руке в небольшой амплитуде; бросает его снова на тарелку и откладывает ее на стоящую рядом тумбу, чуть сдвигаясь по кровати, чтобы Ёнбоку не пришлось тянуться. подбородок скользит по ткани, ощутимым расслаблением в шее находя положение удобнее, и этот самый Ёнбок дышит глубже, чувствуя собственное сердцебиение даже в кончиках пальцев, — а они не посчитали нужным рассказать нам об этом. и Чанбин.. — думал, что так безопаснее, — встревает Феликс, заведя руку под чужой локоть, чтобы приобнять плечо Хенджина, — в этом есть смысл, Джин-и. хоть я и целиком на твоей стороне! — успевает добавить Ли прежде, чем ловит прищуренный косой взгляд. Хенджин фыркает носом, отпустив смешок. — я знаю, — выдыхает Хван, — знаю. и прикрывает глаза, опустив голову. тормошит слабо отросшие пряди пальцами, зачесывая их назад; Феликс сжимает чужое плечо чуть сильнее. — думаю, это просто обидно, — продолжает Хенджин уже тише, прикусив щеку изнутри; хмурит брови вновь и оборачивается на Феликса снова, заглядывая ему в глаза, — узнавать о чем-то настолько важном в последнюю очередь, только потому что пришлось рассказать. прозрачным намеком, кричащим о себе из воспоминаний прошлой ночи. о том, как Феликс не смог вытащить из себя больше ни слова, исчезнув за дверью их комнаты под непонятый, провожающий взгляд. Хенджин смотрит, не моргая, и в груди у Феликса скребется тысяча кошек, задолжавших — каждая — еще по столько же объяснений. выпутывая собственную руку из-под чужой, Ёнбок отстраняется, выпрямляясь, но взгляда не отводит, наклонив голову к плечу; смотрит, безмолвно, не отворачиваясь — в минимальной плате за то, что Хенджин чувствует, прощая Феликсу его долги со всеми процентами из раза в раз, будучи худшим коллектором в мире. отчего-то Ёнбок знает, что может повести себя, как обычно, оставшись без каких-либо санкций, кроме погрустневшего хенджинова взгляда; может сказать, что пытается, борясь с мальчишеской спесью, и потребовать времени. но знает, как померкнет от этого теплый карий — тусклый уже, в пережитой этажом ниже и десятью минутами ранее обиде. знает — и видеть не хочет, даже если Хенджину в обыкновении проще положить на плаху свой комфорт, чем вытягивать что-то силой — имеющейся, но закопанной так глубоко, что археологи будут искать веками. дрожание по грудной клетке — ответ пойманного с поличным за курением подростка. лишь вчера плачущий — тут, на том же месте, — Феликс смотрит Хвану в глаза, и — во всем своем нежелании разговаривать вовсе — хочет, чтобы Хенджин просто не думал так; подменяя, за неимением ничего иного, понятия друг другом, пока ищет причины мнимого к себе недоверия. — ты же знаешь, что это не то, что Чанбин делает? — шепчет Феликс, слабо качая головой, — не то, что я делаю? шепчет, являя оставшиеся между строк слова на свет божий, потому что прятать их за контекстом больше, наверное, нет никакого смысла. не теперь, когда все, к чему они пришли — неправильное понимание, в котором Хенджина трудно обвинить. обставленные Феликсом подобным образом декорации, что появились постольку-поскольку, в итоге обрисовали четкий сценарий, о котором он и не задумался. ушедший с головой в собственную усталость, порожденную эмоциональным истощением с непривычки демонстрировать — так часто и неожиданно — все, что прячешь даже от себя, Феликс и не подумал, что Хенджина, чуткого и ранимого, в самом деле обижает. — нет, — качает Хван головой, — не знаю. слова жгутся по воздуху до металлического вкуса на языке, которым Феликс касается верхней губы; вкупе с соленой кислятиной ощущение неописуемо мерзотное. несостоятельность вывалить все, как на духу, сжимает челюсти много лет — потому что есть, что за ними прятать; есть, за какие неправильно брошенные слова бояться, когда безопаснее держать их за зубами, не обращая внимания на усталость в жевательных мышцах. Феликс понимает, что не готов их расслабить; осознанием, рвущим естество на две разные части, составляющие его в одно целое, но между собой совершенно несовместимые: состоящие из желания отдать Хенджину всю честность, что вовсе имеет — вместе с собственным сердцем — и первобытного, признанного лишь недавно страха. мерзкого, гниющего, отвратительного, ебучего страха. — нет никого, кому бы я доверял больше, чем тебе, — шепчет искренне Ёнбок, — правда, Хенни. смотрит в глаза, надеясь. но Хенджин — нечитаемый. зависший своим прямым взглядом где-то на феликсовых зрачках, от чего кожа сборится в нервозности по позвоночнику, и, кажется, не верящий; раздирающий нутро сквозь мясо и кости. — да, — хрипло отвечает Хенджин, — все, кроме того, что важно на самом деле. и в фарш. Феликс прикрывает глаза, качая головой; встает с кровати, что скрипит старым матрасом, и проводит рукой по лицу, поворачиваясь к Хенджину спиной, чтобы дать себе минуту без препарирующего его взгляда. обратить внимание на напряженные желваки и — привычно — подумать. распутать клубок, перебирая пальцами каждый узелок, и вытянуть мысли в одну длинную, ровную линию. привычно. — вот так ты всегда и делаешь, — доносящимся из-за спины голосом; надломлено тихим, и Ёнбок слышит его треск у себя же в груди, — закрываешься в ту же секунду. очевидно — не только для него — привычно. в отличии от пробравшейся даже в знакомый тембр неприятной, коричнево-серой, грустной тусклости. Ёнбок шумно, медленно выдыхает перед тем, как обернуться; как перед прыжком с тарзанки — впервые в жизни. неужели породнившийся, но сдутый спасательный круг посередине океана в самом деле безопаснее? — ты прав, — разведя руки в стороны, Феликс смотрит на Хенджина, сгорбившего плечи, и кивает, — спрашивай. можно ведь прийти к этому; породить новые привычки, заставляя язык подчиняться — чтобы поворачивался, как надо, а не прятался за сжатыми зубами. единожды заметив брешь, — в инвентаре или идеологии, — больше нельзя сделать вид, что ее не существует. можно ведь — шаг за шагом навстречу переменам, где дыр уже не будет; шаг за шагом, пока не научится расслаблять челюсти, не теряя уверенности. предположительные возможности собираются в хлипкую имитацию феликсовой готовности — твердящими из каждой щели вокруг — в телефоне, телевизоре, интернете и своем же черепе — голосами о том, что проговаривание помогает; выпускает накопленное и очищает разум. наверное. Феликс не пытался. может, в этом и проблема. вот и стоит в ожидании — тысячи вероятностей, чужую теорию либо оправдывающих, либо уничтожающих. они, странно витиеватые, причудливые в своих форме и содержании, для Феликса убедительными никогда не были. зато хенджинов взгляд — расстроенный настолько, что в груди что-то скрипяще сжимается, — убедителен был, есть и будет. даже если Феликс не готов, не был и не будет. потому что грусть окружает черты лица, которые Ёнбок любит так сильно, черной обводкой, выделяющей посильнее то, насколько Феликс обложался. она тянется от зрачка, заползает в трещинки на пухлых губах, режет Ли по их контуру и не оставляет ни единого места, собой не очерченного. но Хенджин, грустный по феликсовой вине настолько, что Ёнбок лучше поляжет прямо здесь, слабо, тихо смеется — колючками, вывернувшимся внутрь, но все равно режущими Ли по щекам. смеется, качая головой, и Феликс хмурится, прерывисто непонимающе выдохнув. — нет, — пожимает Хван плечами, — не буду. Феликс замирает, оглянув Хенджина с головы до ног. останавливается на прекрасном, но грустном лице, и не понимает, видимо, абсолютно ничего в этом мире. — что? — бормочет Феликс, — почему? Хенджин, поджимая губы, печально улыбается. — не поможет, Ёнбок-и, — отвечает хрипло, — я уже пытался. много раз. ты говоришь «я не знаю», «я запутался», «я не понимаю», но на самом деле… — Хенджин пожимает плечами, хмыкнув, — делаешь осознанный выбор. Феликс теребит кончиками пальцев подол своей футболки, часто моргая, пока душит растущую от непонимания по секундам тревогу в собственной груди — до тех пор, пока не услышит что-то четкое. может, он знает Хенджина не так хорошо, как казалось; может, санкции все же вступили в силу. — но.. — ты не хочешь говорить, Ликс, — перебивает Хенджин, — и я вытащу из тебя это сегодня клешнями, хорошо, — наклонив голову к плечу, Хван слабо вопросительно щурится, — а завтра? — парень качает головой в ответе на свой же вопрос, — а завтра ты снова не захочешь говорить.. так, словно Феликс безнадежен; между букв, оставив это непроизнесенным. Хенджин проговаривает намекающие на то слова медленно, пережимая Ли трахею элементарными предложениями. а асфиксия провоцирует агонию. — а ты вытащишь это снова, — ступив ближе, Феликс останавливается напротив Хенджина, и царапает указательным пальцем рваную кожу у ногтя большого; цепляясь, чтобы удержать — себя или другого, — пока я не научусь сам. уперевшись ладонями в матрас, Хенджин сдвигается к краю кровати, скользя по покрывалу, и наклоняется корпусом к Феликсу, задирая вверх голову, чтобы заглянуть Ли в глаза. Ёнбок кусает губы, переминаясь с ноги на ногу в растерянности. — ты думаешь, это как в тхэквондо или борьбе? — усмехается Хван, сцепив руки в замок между своими коленями, — если будешь тренироваться каждый день, то отточишь умение делиться до идеала? Феликс приоткрывает губы, надеясь ответить хоть что-то — и молчит. закрывает рот снова, открывает еще раз, глотнув воздуха, и закрывает опять; чешет себя за ухом, бегает взглядом по полосам на выглядывающей из-под смятого покрывала простыни и не может из всех букв — на всех языках, что вообще знает, — составить ни одного слова. потому что да; думал. — а.. — мычит Ёнбок, — а нет? Хенджин усмехается снова, и Феликс косится на то, как парень вновь качает опущенной головой, тихо посмеиваясь. — милый, — шепчет Хенджин; мимолетно пролетевшим послаблением, чтобы пропустить воздух. Ёнбок краснеет — чувствует себя неловким ребенком, нашкодившим по глупости, и мнется на месте, оторвав заусенец у большого пальца. абсолютная потерянность ощущается неприятно, если честно; она путает мысли — даже те, что спрятались, поджав хвост, — в сплошной комок бессвязных теорий и оставляет совершенно беспомощным: стоящим на месте и не знающим, какое движение сделать. Феликсу хочется сесть, чтобы не стоять — или стоять, чтобы не садится; сделать хоть что-то, чтобы не выглядеть еще более глупым — и не делать ничего, чтобы не опозориться снова. убедить другого, что он не безнадежен — или не поверить в это самому. — нет, Ёнбок-и, — поднимает Хенджин в очередной раз голову, — тут так не работает. Феликс смотрит большими, растерянными глазами и трет локоть, пока — давящим на голову незнанием, что делать дальше, — теряет в росте сантиметров пять, как будто они были лишними. а Хенджин, даже отсмеявшись, не повеселел ни на йоту; в оставшейся прилипшей к нему грусти — черными полосами, которые Феликс так надеялся стереть хоть немного, — заметно потускнел, померкнув без характерного ему сияния, и молча, казалось, не ждал уже ничего. даже без открывшейся сокровенной тайны — толчком между лопатками к краю чужих грустных, длинных ресниц, откуда, сорвавшись, с секунды на другую может улететь то, чем Феликс дорожил на свете больше всего. их друг к другу отношением. толчком между лопатками, чтобы либо поймать, либо прыгнуть следом — наперекор охватившей потерянности и закостенелому страху, что колонизировал каждый уголок в черепной коробке. — и как, — тихо спрашивает Феликс, сглотнув, — тогда работает? толчком между лопатками. Хенджин щурится, прикусив губу; тянет руку, обхватывая пальцами чужое запястье, и встает на ноги, оказавшись напротив. — поедешь со мной? — приподнимает Хван брови, — на охоту? Ёнбок моргает — снова; снова — часто, хмурясь в непонимании и бегая взглядом по чужому лицу. отдав свою руку в плен охватившей теплой ладони, выдыхает, сконфуженный, и чувствует, как между его пальцев ускользает мысленная нить их разговора. — охоту? — бормочет, — какую охоту? Хенджин пожимает плечами — так, будто это совершенно несущественно. — не знаю, — хмыкает Хван, — любую. — я не понимаю, Хенджин, — Феликс прикрывает веки и трясет головой, едва ощутимо отстраняясь, чтобы заглянуть старшему в глаза, — в смысле — любую? — в прямом, — отвечает Хенджин; на лету, словно автоматически, — поехали вдвоем на охоту. сейчас. только ты и я. растущее в геометрической прогрессии непонимание больше не ощущалось неприятно; вырастая из неудобства, оно становилось настоящим дискомфортом — уходящей из-под ног устойчивостью и ускользающим между пальцев контролем. оно пузырилось, шипело и лопалось, накрывая с головой тихоокеанскими волнами, под испытывающим, ожидающим взглядом — глубже запомнившегося с детства океана. но рукав нельзя пришить к штанине — сколько не топись; совершенно несовместимые части не сводятся воедино, когда Феликс ищет правильный подход в бездонных карих напротив, плавая в ощущении невесомости уносящего его — куда глаза глядят — течения. — ты шутишь сейчас? стоящие перед глазами вспышки картинок: пучина злости, отсутствие над собой власти и разочарованные, изучающие взгляды — Феликс не готов ставить на черное все свое состояние, когда на барабане ячейки исключительно красные. — ни на секунду, — отрезает Хенджин. Феликс отшатывается — смеется нервно, поднимая брови, и не понимает, в какой момент Хван решил так резко развернуться на дороге с односторонним движением. Хенджин смотрит, ожидая ответа — Ёнбок не знает, какого, потому что не видит связи; потому что не понимает, как вообще — по-правильному — надо реагировать. как — по-правильному — надо двигаться, находясь под хенджиновым взглядом, и как — по-правильному — надо отвечать на что-то такое, выскочившее из ниоткуда. не соответствующее тому, о чем они разговаривали, ни с какой из сторон, и не подходящее ни в одну ячейку того, что Феликс предполагал, думая-думая-думая. нет ничего более нервирующего, чем ускользающее ощущение потери управления. так чувствуют себя капитаны, не справившись с морским характером? когда штурвал не подчиняется, а судно утягивает длинными ручищами обещающего погибель дна. они злятся? или боятся? или злятся, потому что боятся? — нет, ты шутишь, — качает головой Феликс; но окунает ноги в предложенный ему абсурд — уточнениями, чтобы убедить себя в нелепости всего Хенджином сказанного. ведь бред не может выбивать из колеи. — вот именно сейчас? — Ёнбок дергает бровью, пытаясь скрыть нервозность за сарказмом, — когда тут эта Умбра и.. — мы решили ждать, Феликс, — Хенджин его перебивает, — пока парни что-то нароют, пока Умбра объявится сама, пока хоть что-то случится. мы тут не нужны, потому что ничего не можем сделать, — Хван тянет Феликса за руку — обратно; и Феликс притягивается тряпичной куклой, оказываясь в десяти сантиметрах от Хенджина вновь, потому что уже — без разницы, когда дышать одинаково не получается нигде, — нам стоит сделать что-то, что мы можем. Феликс моргает неверяще, качая головой. и выдыхает — в последней попытке вправить Хенджину мозги: — ты видел, как я теряю контроль на охоте, — хмурится Феликс, — если так хочешь работать, давай возьмем хотя бы Джисон— — видел, — снова прерывает его Хенджин, — и я хочу разобраться как раз с этим, Ликс. собственное имя звучит прозвеневшим гонгом: он дрожит у Феликса в висках, отбиваясь абсценными эпитетами в отношении полнейшей бессмыслицы, ему преподнесённой. бегающий, нервный взгляд напротив — Ёнбок уверен, что чужие зрачки следят за его собственными, повторяя их траекторию укороченной версией, пока Ли пытается найти хоть какие-то связующие между хенджиновой на него обидой и поражающей, удивительной до фейверков перед глазами ахинеей, в которой Хван видит хоть какой-то смысл. когда все их семейство стоит на ушах от того, что Феликсу нельзя доверять в осмысленности решений, принятых за ослепляющей пеленой его злости. Хенджин ебнулся? — а я хочу, чтобы ты жив остался, — Феликс поднимает свободную руку, тыкая Хенджина в грудь пальцем. слова горчат во рту, когда Хенджин цокает, блеснув взглядом, и Ёнбок морщится, собирая черный перец собственного сарказма языком. мысли, написанные черным по белому на чужом лбу, разоружают — заставляют отложить перечницу как можно дальше, потому что Хенджин, не произнеся ни одного слова, сравнивает Феликса с Чанбином так явно, что, кажется, скоро поцарапает Ёнбока колючками, предназначенными для другого. Хенджин меряет близость между ними строительной рулеткой в единицах доверия и злится — на Чанбина, на десять лет молчания, на тайны, на Феликса и его нежелание разговаривать; на субъективно уменьшающиеся значения, которые принимает на веру, в собственной обиде не задаваясь вопросом о чужом к ним отношении. Феликс — искренне — боится, что Хенджин в них уверится до конца; но за чужую целостность и сохранность боится куда больше. — я бы доверил тебе даже свою жизнь, Джин, — Ёнбок отрицательно трясет головой, — но я не доверяю себе твою. Хван фыркает. их общее непонимание пузырится, шипит и лопается. — уж позволь мне распоряжаться ей как-нибудь самому, — хмурится Хенджин, сведя брови к переносице. горечь снова собирается на губах. — нет, — Ли вырывает руку из чужой хватки, пригрозив старшему указательными пальцем, — нет, понял? можешь делать с ней, что вздумается, но не рисковать ею ради непонятно чего! а Хенджин, все же, ебнулся. — непонятно, блять, чего? — Хенджин — злой, каким не бывает с Феликсом никогда, — хлопает Ли по ладони, тыкая его в грудь в ответ, — так ты себя называешь?! и Феликс убеждается в этом, когда видит слабые, еще контролируемые взрывы в черноте чужих зрачков. — господь, Хенджин, — пошатнувшись от чужого тычка по инерции, Ёнбок закатывает глаза, — это просто абсурдно. Феликс ждет — царапин на лице, теле и душе, потому что чужая обида не предполагает понимания; да и пусть она заставляет Хенджина кричать, ругаться, высказываться, как они никогда не позволяли себе друг с другом — лишь бы оставила его тут, в этой комнате, живым и здоровым. но Хван замолкает. выпрямляется в спине и снова темнеет в лице тоскливым контуром перед тем, как от Феликса отвернуться. — я понял, — тихим голосом. Феликс хочет разбить голову об стену. трет пальцами переносицу и совершенно точно сам себя ненавидит — за то, какую власть над собой собственноручно вручил Хенджину в руки. — Хенни, — проговаривает Ёнбок на выдохе; ступает ближе, разворачивая Хвана к себе, и тонет — накрывшими тихоокеанскими волнами чужих тускло-обиженных карих, — пойми же: это опасно. Хенджин — в сжатых от недовольства челюстях и надутых щеках — грустный; потушивший только-только показавшуюся злость за секунду, умилительный тысячу раз, но еще больше печальный. в своем желании прощупать границы чужих нелицеприятных возможностей расценивающий чужой отказ в совершенно противоположном направлении — очередным хлопком закрывшейся двери, а не страхом за жизнь, превышающей в цене все на свете. потянувшись рукой вверх, Феликс поправляет темные отросшие пряди на чужом лбу — в невозможности не касаться, чтобы не смахнуть все неправильно понятое, — и топится в волнах самостоятельно, лишь бы до Хвана достучаться. — я пытался контролировать себя и у меня не вышло, — шепчет Феликс, кончиком указательного пальца разделяя смоляно-черные пряди, — я не доверяю себе, Хенджин. но этот Хенджин — упертый; застрявший рогами в заборе баран, что бьется о деревянную поверхность из раза в раз, надеясь ее сломать, пока не разобьет голову, и Феликс ненавидит эту черту так же сильно, как в нее же влюблен. — и мне, — бурчит Хенджин, складывая руки на груди; но не отстраняется — и это, должно быть, все еще хороший знак, — мне ты тоже не доверяешь. ох, Хенни. если бы ты только знал. — это манипуляция, — ведет бровью Феликс, щелкая старшего по подбородку перед тем, как опустить руку; Хенджин фыркает. — с какой-то стороны. — это нечестно, — в ответ фыркает Ли. — это то, что ты оставил мне в сухом остатке, — дуется Хенджин, отвернув голову в бок. застрявшими в глотке цитрусовыми — Феликс глаза прикрывает на мгновение, выдыхая, пока чувствует, что порванное надвое нутро уже, видимо, не сошьется никогда. раздраженный и нервный — сводимый с ума желанием пойти у Хенджина на поводу, лишь бы Хван не выглядел так, — Ли рвет кожу у ногтей, пока ревущие навзрыд инстинкты защищать долбят децибелами от затылка ко лбу, чтобы полопать капилляры в глазницах. чтобы кровь не залила белки, Феликс прикрывает веки, судорожно ища компромиссы — хоть какие-то; не в подмену Хенджином желаемого, а во имя благоразумия, оставшегося из них двоих лишь у Ёнбока и все еще тихо звучащего где-то внутри. — хотя бы Чонин, Хенни. — нет, — отрезает Хенджин, резко на Феликса обернувшись; Ли тихо, умирающе стонет, позволяя чужой складке между бровями сводить себя с ума — Хван качает головой и выглядит таким несчастным, что лучше и правда ослепнуть, — ты правда не понимаешь, чего я добиваюсь? Феликс невесело усмехается; склоняет голову к плечу, которым слабо пожимает, и спрашивает: — очередного сотрясения? — в попытке разбавить происходящее нарытыми из дебрей шутками. которые Хенджин не оценивает. разворачивается целиком — к Феликсу лицом — и поджимает губы, смотря умоляюще — бесчестным приемом, под которым Феликс — заученно за девять лет и тысячи шекспировских сонет — растекается, обмякнув лужей, да безвольно подчиняется, совершенно перед Хенджином бесхребетный. ниже пояса. — я хочу, чтобы ты перестал пытаться все контролировать. понимаешь? — говорит Хенджин, втыкая Феликсу в сердце все ножи, что может найти по пути от собственных слов до чужого восприятия, — себя, меня, парней, тварей на охотах. перестал думать, что виноват во всех смертных грехах, потому что что-то там не проконтролировал и не смог уберечь кого-то, кто способен на это сам, — Хван опускает глаза — на раздираемые своими собратьями пальцы — и хлопает Феликса по руке, поднимая взгляд вновь; Ёнбок — в, думается, миллиардный раз — полностью обезоруженный слышит, как смыкается у него на макушке топящая его волна, — чтобы доверился мне там, где не доверяешь никому вообще. когда вода заливается в уши, ноздри и глаза, Феликс понимает окончательно, что больше уже не выплывет; глотает вставшее комом отрицание, потому что не придумает ни одного аргумента, чтобы Хенджина переубедить, неспособный заверить даже самого себя. звон абсурда утихает, прячась на фоне, когда оборачивается в слова, что имеют вес, целиком и полностью состоящий из хенджиновой в них веры. наивно простодушной и непосредственно инфантильной. и именно поэтому — обнадеживающей. капитаны спасают свои корабли; уводят их от тянущей ко дну пучины, находя те пути к отступлению, что им позволяют отыскать, и крепко держась за неподчиняющийся штурвал. есть ли хоть единый шанс не утонуть, если воспротивиться большему, чем ты сам? или тогда даже лайнеры превращаются в продырявленные спасательные круги? Ёнбок не знает; ничего, за исключением того, что все это — беспросветно плохая идея. сводящий Феликса с ума хаос в его собственной голове сменял свою причину бегло, переобуваясь на ходу, но все равно приводил к стабильно постоянному результату, вырастающему стеной у Ли перед носом каждый раз, как только он начинал надеяться на хоть какие-то перемены. крики привычного, закостенелого вектора действий — умением тренироваться, чтобы достигнуть результата, — закладывают уши, заменив собой еще вчера орущего младенца. он затих — впервые — лишь сейчас, успокоенный тихим, но уверенным голосом Хенджина; будто в конечном итоге нашел то, что не давало ему покоя и вынуждало рвать глотку. Феликс, наконец, признавал в нем собственного — убаюканного под влиянием Хвана точно так же, как и сам Ёнбок на протяжении бесчестных, нескончаемых ночей. и, может, это хороший знак — даже для беспросветно плохой идеи. — я хочу, чтобы ты доверил мне то, что терзает тебя больше всего, — шепчет Хенджин с мольбой во взгляде, подходя еще ближе — почти вплотную. тихим, убаюкивающим голосом; крепко держащими руками, беззаветным спасением, окутывающей нежностью, возродившейся надеждой. теплой кружкой чая и подаренными кольцами. мягким светом в кромешной тьме. — поверь мне по-настоящему, — поджимая губы, добавляет Хенджин, и поднимает руку ладонью вверх — ничего не требующей, но истязающе просящей, — пожалуйста, Ёнбок-и. как будто Ли — хоть в чем-то — мог бы Хенджину отказать. без его света уже давным-давно бы канувший, Феликс доверил бы Хенджину тайны, время, жизнь, смерть и целый мир. когда его собственный — в карих просящих; в их доверчивом сиянии. их безграничной надежде на что-то, в чем сам Феликс не видит ни единой убедительной причины. но Ёнбок кивает, оставляя свою — плывущую по течению — кисть поверх той, что к нему протянута. большой вопрос — кому из них это было нужнее. — хорошо, — сглатывает Феликс, заглядывая в необъятную глубину собственной погибели, — поехали. в озарившей лицо улыбке и мягком сжатии саднящих пальцев — Хенджин кивает, и у Ёнбока в бронхах распускаются белые ирисы. уж они — точно — не тонут.

;;

иногда Джисон просто хотел есть попкорн перед телевизором, развалившись в самой нелицеприятной позе на диване в одиночку, и рыдать с нового аниме, что удалось найти, взахлеб — над тяжелыми сюжетными поворотами, потерянными жизнями отчаянных школьников-героев и неслучившимися любовными линиями, разбившими ему сердце. иногда это было жизненно необходимо — выпустить эмоции, опустошив свои слезные железы досуха, и снять напряжение, накопившееся внутри тяжелой работой и не менее тяжелой судьбой, не стесняясь и, что в разы важнее, не отвлекаясь. — У ТЕБЯ ВООБЩЕ НЕТ НИКАКОГО ПОНИМАНИЯ О СУБОРДИНАЦИИ, МЕЛКИЙ?! — воет Чанбин. но пока Цукаса, впервые в жизни ощутив, что такое узы настоящей дружбы, скоропостижно их лишался, а Джисон хотел выплакаться от души, как никогда, обнимая подушку и размазывая по ней слезы, реальность существования в своей семье обрушилась ему на голову в очередной раз — криками и спорами Сынмина с Чанбином, сидящих в столовой через открытый проем гостиной. — а у тебя — МОЗГОВ, но ничего, ЖИВЕШЬ ЖЕ как-то, — в сравнении с Чанбином, Сынмин даже не то чтобы повышает голос; но в сравнении сегодняшнего уровня слуха Хана с еще вчерашней аудиограммой — если бы она была, — Ким себя совершенно не сдерживает. они орали друг на друга без передышки весь день. начав за здравие оживленной рабочей деятельностью, их союз, заключенный глубоко под землей, закончил, как обычно — за упокой душевного равновесия Хана. — Я ТЕБЕ ЯЗЫК С МЫЛОМ ВЫМОЮ! и все, чего теперь хотел Джисон — вместо вайбового просмотра доктора Стоуна, — это запихать им все содержимое той самой подушки прямо в рот так, чтобы заткнуть на ближайшую неделю. — а мозгов у тебя так и НЕ ПОЯВИТСЯ! не слыша ни единого слова даже на максимальной громкости колонок, Хан, скрепя сердцем и зубами, ставит почти закончившуюся серию на паузу, прикладывает руку ко лбу, откидываясь спиной на диван, и жалеет себя даже сильнее Цукасы, застывшего на экране телевизора с грустной улыбкой. почему он вообще решил провести время в гостиной? — да какого ХУЯ вы так ОРЕТЕ, — слетает с лестницы на второй этаж Чонин, и вальяжно шествующий за ним Минхо выглядит гордым настолько, насколько может быть горд лишь отец, научивший ребенка первой в его жизни нецензурщине тайком от матери, — мы не слышим друг друга с расстояния МЕТРА! что удивительно, потому что сам Хан — еще до того, как Сынмин с Чанбином разблокировали весь диапазон собственных голосовых связок, — слышал их со второго этажа на первом. казалось, ситуация веселила всех, кроме него и Чонина — смеющийся до колик в животе Чан, что едва ли не падал на колени возле стула Чанбина, цепляясь за его руки-плечи-ноги-патлы, пока упомянутый Со свободными конечностями гневно махал в сторону Сынмина, точно недовольным не выглядел. почему Джисон выбрал гостиную? да потому что в этом доме все равно нет ни единого уголка спокойствия. а еще скромный экран ноутбука никогда не заменит широкую плазму. — МЫ ОРЕМ? — взрывается Чанбин, между делом стряхивая со своего плеча прилипшую к нему пиявку в виде любимого лидера, и тычет пальцем в макнэ. — прикинь, вы ОРЕТЕ, — отзывается с дивана Джисон и со вздохом глубочайшей обреченности встает на ноги, в пару шагов оказываясь возле главных нарушителей его идиллии, да упирается руками в поверхность стола, — а у меня, между прочим, душещипательный момент! — а у меня, блять, кончаются нервы, — цедит сквозь зубы Сынмин, ударяя пальцами по клавиатуре куда сильнее, чем требуется, и шипит в сторону Чанбина, — я говорю тебе: непонятно, она ли это, чертова ты ошибка компиляции в человеческом обличии. Чонин, до этого излучающий раздражение в радиусе километра, прыскает, прикрыв глаза рукой. недоволен только Джисон, что ли? — то, что я не понимаю твои заумные словечки, умнее тебя НЕ ДЕЛАЕТ, — повышает голос в конце предложения Чанбин, от чего Сынмин жмурится, глубоко и шумно втягивая воздух носом. — он сказал, что ты долбаеб, — переводит Чонин с сынминовского, перекидывая руку через плечи Кима и заглядывая в экран раскрытого ноутбука, пока вместе с Сынмином игнорирует и разразившегося еще большими недогодованием, чем до этого, Чанбина, и задыхающегося от смеха Чана, что цеплялся теперь за руки подошедшего к нему Минхо, — что там? — мой блядский нервный срыв, — бормочет Сынмин, щелкая тачпадом и парой клавиш, и оборачивается на Чонина, указывая ладонью в ноутбук, — вот скажи мне: по этим фоткам можно сказать, это один и тот же человек или нет? — ДА, — вскидывает руки в воздух Чанбин. — с тобой никто НЕ РАЗГОВАРИВАЕТ, — рявкает Ким, повернув голову в сторону старшего, и снова обращается к Чонину, в нервном ожидании постукивая пальцами по корпусу ноутбука с приподнятой бровью. Минхо пытается отодрать с пола умирающего Бан Чана, качая головой и заливаясь смехом вместе с ним. — вы серьезно не можете понять, одинаковые ли люди на фотографиях или нет? — цыкает Джисон, обходя стол для того, чтобы взглянуть на причину его разрушенного спокойного вечера — и тут же осознает, в чем проблема. рядом с обычной фотографией на разделенном экране находится пиксельное изображение, сохраненное с черт пойми каких ресурсов — скорее всего, камер видеонаблюдения, — и увеличенное раз в тридцать. оно дает информацию о, разве что, темном цвете волос и черной обводке вокруг глаз, что, предположительно, является очками — Хан касается кончиком языка уголка губ, складывая руки на груди, и не понимает, почему до сих пор не съехал к чертовой матери. — понял, — кивает Джисон, дернув бровями, и отодвигает расположенный рядом с Сынмином стул для того, чтобы усадить на него свою пятую точку, — если вы собираетесь пользоваться такими ресурсами, то все корейцы будут на одно лицо. — о, прости, действительно. я же, блять, не весь интернет облазил ради этого, — оскорбленно выдыхает Ким, наклоняясь и выглядывая из-за предплечья Чонина, что упирался им в поверхность стола, — ищи сам, раз такой умный! Джисон поднимает руки в воздух, капитулируя, потому что совершенно точно не собирается в это лезть. во всей невыносимой спеси своего характера, самоубийцей он не был никогда. но Чонин, занимавший сторону Сынмина даже в те моменты, когда у Кима, победившего в карточной игре, из рукава торчал некозырной туз, сейчас поджал губы, не отрывая взгляда от экрана ноутбука — и Джисон не сдержал усмешки, нарываясь самым явным образом. может, все же самоубийца — как бы вам помягче.. — начинает Чонин, касаясь кончиком языка середины верхней губы. — ДА ОНА ЭТО, — вскакивает со стула Чанбин, пока ножки его стула жалобно скрипят по паркету. Минхо успевает отвесить Со подзатыльник — то ли за порчу казенного имущества, словно их напольное покрытие не прожило все семь кругов ада в бесконечных повторах за эти десять лет, то ли просто так, — АЙ! Сынмин, прикрыв глаза, массирует двумя пальцами висок со стороны своего кричащего хёна, и даже за его опущенными веками Джисон видит, как Ким пишет огнем план одного определенного убийства. — я правильно понимаю: это все, что у нас есть? — «ето фсо, што у нас ешть», — передразнивает Хана Чанбин, кривя лицо, и Джисон вскидывает вверх бровь, — нет, блять! уже нашли геолокацию и прячем от вас! — с тебя станется, — язвит Джисон, и Сынмин поворачивает к нему голову, кивая с таким уровнем благодарности, что Хану кажется, что он только что подарил младшему новенький fugaku. Чанбин надувается, как шарик, падая обратно на свой стул, но ничего не отвечает. Чан, кажется, плачет; ревет от смеха, уткнувшись лицом в изгиб своего же локтя, расположенного на плече Минхо, который поднял старшего на ноги каким-то необъяснимым чудом. — а может, ну, какие-то подробности? — закатывает глаза Чонин, — или мы продолжим просто пялится на фотку рандомной девушки и еще два пикселя рядом? Сынмин чмокает губами, заводя язык за щеку, чтобы посмотреть на Чонина в наивысшей степени осуждения чужого предательства — так, будто Ян только что вонзил лучшему другу в спину целый мачете, провернув тот на триста шестьдесят раз восемь. — ауч, — Джисон демонстративно втягивает воздух сквозь зубы с тихим свистом, морща нос, — вот как рушится дружба с пеленок. Чонин закатывает глаза — снова. Чан вытирает лицо от слез, тяжело выдыхая. — я думал, что умру, — говорит Бан голосом только что скинувшего петлю с шеи висельника — осипшим и задушенным, — Иисусе. — я бы не упоминал его имя в ситуации, подобной этой, — прыскает Минхо, хлопнув лидера, отпускающего последние тихие смешки, на которые есть силы, по спине, — так и что по дополнительной инфе? Ким вздыхает — звуком праведного мученика. — это подружка Исыль, — говорит Сынмин и тут же ловит на себя сразу три стеклянных взгляда, обрамленных часто хлопающими ресницами, и еще один, слезящийся от успокоившегося смеха, — да, я тоже в шоке, что вы поехали убивать девушку, даже не удосужившись узнать ее имя, — ведет бровью Ким, одарив Чана саркастичным взором — потому что, каким бы предателем не был Чонин, он все еще был Чонином; лидер лишь закатывает глаза, — Исыль — ведьма ювелирок. — уж больно почтительно, — фыркает Ян, рефлекторно поправив на груди ткань футболки, за которой скрывались оставленные чужими ногтями раны. — зато емко, — хмыкает Хан и ловит очередной полный благодарности взгляд Кима со следующим за ним кивком. кажется, теперь он — самый близкий друг Сынмина. Джисон едва ли держится от произнесения вслух этой саркастичной и хвастливой ремарки в лицо Чонину, который одаривает его лишь пренебрежительным косым взором, даже не повернув головы. — шустрее-шустрее, — Минхо быстро крутит кистью в воздухе, пока безрезультатно пытается выпутаться из-под чановых загребущих ручонок, обхватывающих его то за талию, то за плечи, — я тут не молодею. Чан-а, — зыркает Ли на старшего, стараясь выглядеть грозно в притворном недовольстве, которое даже не пытается подкрепить искренним нежеланием, — успокаиваемся. Бан Чан хихикает умиленно, но слушается — оставшейся рукой на чужом плече в минимальном домогательстве до их второго по старшинству хёна, без которого, — домогательства или Минхо? — видимо, не видит своей жизни вовсе. Хан хотел бы состроить рожу, полную отвращения, и поймать понимающие кивки и разгоняющие его не прозвучавшую шутку безмолвные взгляды в абсолютном понимании без единого звука, но Феликса тут нет. Феликс ошивается где-то со своим любимчиком, и Джисон резко вспоминает, что, вообще-то, обижен; уже как несколько дней для всех и каждого, включая Ёнбока — напоказ, пока внутри надеется, что так — дай боже — будет полегче. всем. — мы просто начали копать в ее прошлое, пытаясь найти там какие-то зацепки, — говорит Сынмин, складывая руки на груди, и тут же хмыкает, скривив губы в усмешке, пока косится — со сквозящей издевкой — на Чанбина, — ну, как «мы». я. этот просто сидел рядом, имитируя активную умственную деятельность. — «этот»?! — повышает голос Со, потянувшись рукой к затылку Кима, на который давит, поучительно склоняя голову младшего вниз, — охуевший! — тебя только это в его речи смутило? — Минхо пальцем водит в воздухе между Чанбином с Сынмином, будто бы указывая на слова Кима, повисшие посередине и так до Со и не долетевшие. Сынмин отмахивается от руки, путающей ему прическу, и тихо посмеивается. — ладно, ты тоже помогал, — сдается младший, лишь бы избавиться от раздражающего внимания. Джисон клянется, не знай он этих двоих большую часть своей сознательной жизни, он бы решил, что все происходящее — чистой воды флирт, и это просто уморительно. и где ты, Ликс, когда ты так нужен. — короче, эту девушку, — Ким указывает подбородком на экран собственного ноутбука, пока позволяет ладони Чанбина похлопать себя по плечу — то ли угрожающе, то ли полюбовно, — зовут Даён, и они с Исыль лучшие подружки с детства, судя по… — Сынмин легко ведет двумя пальцами по тачпаду, словно смахивая с него пылинки, — …этому. на дисплее — слишком маленьком для шести парней, собравшихся вокруг него — появляется несколько десятков фотографий от мала до велика: начиная с первого класса младшей школы, судя по возрасту находящихся на фотографиях девочек, до узнаваемого Чаном и Чонином взрослого облика одной из них. никому бы не понадобились глубокие аналитические способности для того, чтобы прийти к тому же выводу, что высказал Сынмин: девушки, вместе задувающие свечи в форме цифры «двенадцать» на торте, обнимающиеся у реки Хан, стоящие на фоне пика Сонсан и вырастающие прямо у них на глазах — в регулярных звуках нажатия клавиши, которой Ким листал фотографии, — казались, в самом деле, неразлучными и… — счастливые, — хмыкает Чонин, лишившись в голосе былого пренебрежения, что царило в каждом предложении, обращенном к той самой «стерве». — ну, — тянет Чанбин, сидящий полубоком в сторону демонстрирующего найденные материалы ноутбука, и плечом облокачивается на спинку своего стула, — в конечном итоге, видимо, нет. Сынмин, со знанием дела цокнув языком, вновь клацает встроенной мышкой, чтобы явить чужому вниманию пост из крупного новостного интернет-канала. заверенный ссылками на официальные национальные медиа-ресурсы, пост информировал читателей о пропаже двух двадцатишестилетних девушек в середине весны этого года — след подруг обрывался в их родном городе и по прошествии полугода дело не получило никакого стоящего продвижения. находясь в числе без вести пропавших, девушки не фигурировали ни в списке найденных, ни в списке погибших. судя по предоставленной полицией информации, в последний раз они были замечены вдвоем на улицах Тондунчхона в середине июня — и все. Чан сглотнул, зажевав губы и отлипая от Минхо, когда на экране появились заплаканные, несчастные лица родителей, даже если Сынмин быстро их пролистнул. одну из них больше и не найдут, и, сколько бы Исыль не доставила им неприятностей, не почувствовать тонкий, жалящий укол вины и сочувствия при взгляде на эти лица у Бан Чана не получалось. — у нас нет никаких точных доказательств, — начинает Со, пожимая плечом, — но, возможно, Даён тоже связана с Умброй. или они просто сбежали вместе, а уже потом Исыль… — Чанбин тихо мычит, подбирая слова, — связалась с плохой компанией. — деликатно, — усмехается Минхо и ловит на себе недовольный взгляд младшего, но только разводит руки в стороны. — я попытался найти хоть что-то про Даён, — продолжает Сынмин, снова выводя на экран злополучные четыре пикселя, — и нашел вот это. камеры с вокзала Янджу с прошлой недели, за день до последнего «самоубийства» сотрудника ломбарда. — и я говорю, что это она! — взмахивает рукой Чанбин, в конечном итоге тыча ладонью в экран, — сбежала от подруги, как запахло жареным. — на кой черт ей сбегать только сейчас? — хмурится Чонин, наклоняясь корпусом ближе к сравниваемым фотографиям, словно проблема идентификации заключается исключительно в близорукости, — ты смотрел камеры на следующих остановках? — да, — Сынмин выпрямляется корпусом, приближаясь к своему девайсу, и бегло выводит на экран следующие фотографии плохого качества, — вышла в Ыйджонбу, дальше пока не искал. — недалеко уехала, — хмыкает Джисон, слабо щурясь, — если это она. — слава господу! — выдыхает Ким, открытой ладонью показывая на Хана, — хоть кто-то. это слишком слабые улики, чтобы начать предпринимать что-то. — продолжай рыть, — Чан кладет ладонь на плечо Сынмина и коротко его сжимает, — раз это, пока что, единственная наша версия — значит, это рабочая версия. Джисон видит, как у Сынмина начинает дергаться глаз. — вы думаете, я что, всемогущий? — выдыхает Ким и оставляет локоть на спинке стула, развернувшись корпусом к Бан Чану, — вы хоть представляете, чего стоили мне эти «два пикселя»? — Сынмин косится на Чонина в обиженном упреке. — я помогу, не ной, — фыркает Ян, ущипнув друга за предплечье под раздраженное «ай!», и смеется, уворачиваясь от норовящей ударить его руки, — но лучше, конечно, съездить туда, искать по горячим следам. смешок из-за спины заставляет Чонина обернуться. — я аж обжегся, — язвит Минхо, — неделя прошла, какие горячие следы? она может быть уже и не в Корее, — и вздыхает так, будто тащит на своих плечах необъятную ношу уже несколько лет, — всему учить.. тыльной стороной ладони отодвинув Чонина от экрана компьютера, Ли подходит к девайсу, в несколько коротких касаний к клавишам забивая поисковый запрос прямо в браузере; щурится, бегло просматривая выданные ему результаты, и щелкает по ссылке, что привлекла его внимание больше остальных. — серьезно? — не сдерживает смешка Джисон, — твиттер? — достовернее источника не придумаешь, — саркастично выдает Чанбин. — а ну завалили, — безэмоционально вторит Минхо. Джисон видит, как за его спиной Бан Чан усмехается — явно со знание дела. еще около двух минут листания ленты по выданным Ли результатам заканчиваются поднятыми в довольной ухмылке кончиками губ — Минхо выпрямляется, складывая руки на груди, и подбородком кивает на оставленный открытым твиттерский пост. — вот это уже что-то погорячее. небольшой областной новостной аккаунт — по тем постам, что Джисон успел подметить — информировал жителей Ыйджонбу о череде странных случаев с кратковременной потерей памяти некоторых граждан, никогда раньше не сталкивающихся с такими проблемами. люди рассказывали, что не могли вспомнить ничего в течение часа, когда потеряли свои кошельки или даже пакеты с только купленными продуктами — информационный пост заканчивался наивным предположением о появлении на улицах города воришки-гипнотизера. — раз уж мы придерживаемся единственной — ой, простите: «рабочей» версии, — Ли оглядывает Чана, дразняще усмехаясь, и даже не скрывает самого хвастливого выражения лица, которое только мог скорчить; Чан качает головой, — будь я ведьмой в бегах, я бы промышлял чем-то подобным, — пожимает Минхо плечом, — не привлекает много внимания, не интересует полицию, не оставляет следов. кто поверит в воришку-гипнотизера? — что, видимо, не так далеко от правды, — усмехается Джисон. Сынмин облизывает губы, пялясь в экран, и молчит долгую минуту, прежде чем выдохнуть: — то есть я торчу тут целый день, — медленно начинает Ким, — слушая причитания этого ребенка с синдромом дефицита внимания и гиперактивностью, пока ты развлекаешься наверху с Йени, — оборачиваясь на старшего, Сынмин поднимает бровь, — чтобы ты пришел и выдал вот это за пару минут? — нет, ты все-таки в край охуевший, мелочь! — во-первых, — Минхо перекидывает руку через плечи Чонина, — не завидуем. а во-вторых, — Ли мычит, театрально дуя щеки и щурясь в показном размышлении, — да? — он промышлял таким способом с двенадцати, — посмеивается Чан, прикусывая кончик языка, — пока вы не преисполнились в программистике. — неправда, — фыркает Минхо, заговорчески косясь на лидера, — до этого мы использовали исключительно голубиную почту. Сынмин медленно, устало моргает, а потом тянется, дергая Минхо за край футболки вверх, чтобы добраться до голого бока холодными руками — Ли вздрагивает, по-кошачьи отскакивая от раздражителя, и скалит зубы, шипя. — жить надоело?! — честно? да, — без малейшей доли испуга говорит Сынмин, закрывая крышку ноутбука, и встает с места под тихий чанов смех, — я — в неоплачиваемый отпуск. — до утра, — усмехается Джисон, смотря на встающего с места Кима, — пока не придется туда ехать. — ниче не слышу, — отмахивается Сынмин, уходя на кухню, — скажите спасибо этому громкоговорителю: я оглох на правое ухо. — сам типа ангел! — вскакивает с места Чанбин, чтобы направится за донсеном, и Хан видит в замедленной съемке, как через несколько минут только закончившийся цирк начнется снова — потому решает дезертировать, пока не поздно. вдруг успеет досмотреть серию. — а где, собственно, еще двое? — поднимает бровь Чан, и Джисон делает вид, что оглох вместе со своим новым лучшим другом. потому что, даже если он и обижен, — оскорблен, унижен, брошен и предан, — Джисон все еще хороший друг. лучший из всех, кого Феликс мог бы найти во всей Корее, Австралии и на остальных материках, ведь только настоящий друг — или полный идиот — пошел бы на нечто подобное; как минимум — на сделанный вид абсолютного незнания для всех остальных, пока в личные сообщения Хенджину прилетает новое непрочитанное.

хан джисон:

включай беззвучный

хан джисон:

они про вас вспомнили

хуево бью, стреляю лучше: услышал тебя — Хан-а! — кричит голос Бан Чана через проем столовой, — ты знаешь, куда они пошли? Джисон блокирует мобильник, который прячет в карман домашней толстовки прежде, чем валится обратно на диван и обнимает подушку. — меня что, зовут Стив? — кричит в ответ, хватаясь за пульт телевизора, — я третьим лишним не лезу! как максимум — на то вранье, которое, в сущности, им не является — больше правда, преподнесенная в шутливой форме ухода от ответа. Джисон ведь, в самом деле, третьим лишним не лезет; только остается единственным знающим на подхвате — в минимальном компромиссе, на который эти двое друг к другу пошли. и как бы хорошо Джисон не понимал Феликса, его страхи и опасения, куда большее предпочтение Хан отдавал логике Хенджина, даже если собирался разрывать им телефоны сообщениями каждый час, успокаивая свою тревогу через полученные ответы и найденные аниме. отправленное Ёнбоку «все будет хорошо, Ликс» плохо сочеталось с «просто будь осторожен, Джин. ты же понимаешь, что он прям там же поляжет, если на тебе хоть царапина останется?». Джисон очень явно вспомнил, почему все детство пытался разбить Хенджину нос, когда получил воняющее за километры хвастовством сообщение, стоило этим двум уйти «на прогулку». хуево бью, стреляю лучше: не останется ;) если горбинка на носу Хенджина и имела какое-то отношение к Джисону, то определенно за дело.

хан джисон:

все еще напоминаю

хан джисон:

тебя уложил ребенок

хуево бью, стреляю лучше: я тебя блокирую

хан джисон:

💋

может, Джисон и скрывал, что волновался, кидая Феликсу мемы и прося отправить фотки с медовой недели, пока получал в ответ раздраженные сообщения, напечатанные капсом, с прочитанными голосом лучшего друга причитаниями о том, что Хан, кажется, вообще не вникает и не понимает. Хан — не кажется — вникал куда сильнее, чем Феликс думал, а понимал и того лучше; понимал Хенджина, который просто успел раньше, чем это бы сделал Джисон — и, все же, радикальнее, чем это бы сделал Джисон, что согласился бы на подстраховку, пусть и с оскорбленным видом. но — не кажется — Джисон понимал лучше, чем кто-либо мог подумать. запущенная с паузы серия давила неприятную, липкую тревогу — грустной улыбкой Цукасы, скоропостижно лишающегося новообретенных дружеских уз. Джисон знал как никто, насколько они ценные. пока где-то там — уже за чертой города — начинали решаться проблемы, о которых он не переставал думать ни на минуту. — сумка теперь полностью в говне, — стонет Хенджин, оглядываясь в зеркало заднего вида на оставивший на сидении пыльные следы тканевый спортивный мешок с одеждой и другими скромными пожитками. типа пистолетов, мачете, соли и прочей ерунды. — потому что, может, — фыркает Феликс, поджимая под себя разутые ноги на переднем пассажирском, — не нужно было швырять ее из окна во двор со второго этажа? — я выиграл нам часов двенадцать, вообще-то, — косится на младшего Хенджин, упираясь локтем в подоконник машины. Ёнбок открывается от навигатора, указывающего им дорогу до нужного мотеля, и наклоняет голову к плечу. — и оторванную голову за спиженную тачку. — это проблемы будущих нас, — отмахивается Хван, плавно выкручивая руль, — не пикап взяли, значит, все под контролем. — на повороте налево, — говорит Ли, возвращая взгляд к стрелке, движущейся по мобильной карте в его руках, — я бы с тобой никуда не поехал, реши ты взять пикап, — усмехается Феликс, переключая вкладку в телефоне на открытый мессенджер, и проверяет отсутствие новых сообщений от Джисона, — я еще жить хочу. Хенджин посмеивается, качая головой, и беспрекословно выполняет отданные ему указания. — прям не поехал бы? — Хван на мгновение поворачивает голову, наигранно дуя губы, — а если бы я очень-очень попросил? Феликс поднимает голову на разыгрываему исключительно для него душещипательную гримасу и уже знает, что соврет. — прям не поехал бы, — Ёнбок показывает Хенджину язык и слышит милый, довольный смех, не пряча собственной улыбки, когда возвращается взгляд к телефону, — кажется, они пока нас не схватились. Хенджин кивает, облизывая губы, и радуется лишь тому, что Феликс на него не смотрит. врал он всегда не очень. и, может, именно поэтому Хенджин уверовал в то, что везучий донельзя: потому что они спокойно умудрились доехать, заселиться и обосноваться в номере; спокойно продумали короткий план и проспали целых шесть долгих часов, прежде чем Хван получил звонок от лидера на следующее утро — именно в тот момент, как Ёнбок ушел в ванную. и еще потому что он ничего не сказал Феликсу об остальных десяти пропущенных от Бан Чана за это короткое утро. число искренне хотелось добить как минимум до красивого «11» — а, лучше, отпустить его еще ближе к бесконечности; но Сынмин — реально крутой хакер, а видеть двух старших, мечтающих оторвать Хенджину голову, — ты ебанулся?! — кричит лидер в трубку сразу, как Хенджин нажимает на зеленую кнопку ответа. Хван вздрагивает плечами, отодвигая телефон от уха, и значительно снижает громкость, уходя к окну, словно Феликс может услышать хоть что-то за шумом включившейся воды, — хотя, знаешь, не отвечай. я и так знаю, что ты, блять, ебанулся! — и тебе доброго утра, Чани-хён. — домой, — цедит лидер, и Хенджин глубоко вдыхает, — живо! — нет. Хван, может быть, нарывался — судя по шумному втягиванию воздуха на другом конце провода, — и знал об этом; знал, что подобное произойдет — еще в тот момент, как эта идея у него только родилась и, тем более, когда предложение вылетело из его рта, ударившись попрыгунчиком об явное выражение шока на лице Ёнбока. Хенджин знал, что Феликс будет искать любые способы заставить его передумать — чего стоит один лишь умоляющий взгляд поставить в известность хотя бы Джисона. Ёнбок — читаемо — надеялся на поддержку, словно Хан смог бы Хвана переубедить, когда это не получилось даже у Феликса, и, быть может, Хенджин теперь — совсем чуть-чуть, буквально немного — Джисону должен. привезет ему магнитик или типа того. Ёнбок тогда разочарованно, повержено выдохнул, потирая ладонями лицо, и шумно думал о том, что надо было просить поставить в известность Минхо — Хван, не будучи дураком, на такой компромисс точно бы не пошел. это понимание оставляло Феликса исключительно с тем, что есть: на скорую руку найденным делом и подкиданными от Хана наводками, который, в тайне от Ли, не уставал кидать Хенджину многозначительные, предупреждающее взгляды. они кричали о его безалаберности и отсутствующем чувстве самосохранения громче, чем умел это делать Чанбин, но под испытывающим взором Феликса не выдавали ничего, кроме удовлетворения от имеющегося плана. окей; магнитик и еще сладости. Хенджин знал, что Феликсу нужен только предлог, чтобы уйти на попятную — и делал все, чтобы не выдавать даже намека на подобную возможность: включенным беззвучным режимом с легкой подачи Джисона и игнорированием лавины сообщений и звонков от лидера, чье мнение поставило бы очевидную, жирную точку в их деле, что не успело начаться. но еще Хенджин знал, что Бан Чан позвонит именно ему, а не Феликсу. не то чтобы Хван был психологом, но не нужно получать высшее образование, чтобы выучить наизусть тех, с кем вырос под одной крышей — и Чан, только-только вернувшийся в нормальное русло в их с Феликсом отношениях, не стал бы высказывать ему все искреннее, что об этой поездке думает; точно не ему, когда есть Хенджин, на которого можно спустить всех лошадей — сразу. Хенджин знал; и поэтому, может быть, нарывался. — что, блять, значит «нет», Хенджин? — ну, — Хван облизывает губы, оглядываясь на дверь ванной, — если я скажу “no”, тебе станет понятнее на родном? — Хенджин-а, — звенит Чан знакомой не понаслышке сталью, и Хенджин прикрывает глаза. — а если мы чисто за кофе? — на всю блядскую ночь?! — кричит лидер, — с оружием, машиной и шмотками на неделю?! — я люблю кофе, — пожимает Хван плечами. — я убью тебя. — обязательно, хён, — хмыкает Хенджин, прислушиваясь к продолжающемуся шуму льющейся воды, — недельки через две — раньше вряд ли. на том конце провода, кажется, обо что-то бьют кулаком и звучит раздраженный голос Минхо в повышенных децибелах — Хенджин морщится, держась за свою напускную дерзость двумя руками; чтобы не убежала, поджав хвост. Чан мог орать сколько угодно, пока Минхо молчал. но Минхо — Хенджин услышал отчетливое «я придушу их обоих, как только, блять, поймаю!» — не молчал, и Хвану стоило многого, чтобы не поддаться из страха; на уровне мышечной памяти, так сказать. телефон вибрировал, и Хенджин успел взглянуть на приходящее ему окошко уведомлений. стреляю хуево, бью лучше: они рвут и мечут стреляю хуево, бью лучше: ну, если ты еще не понял стреляю хуево, бью лучше: я, конечно, попробую вмешаться, но если полетит и моя голова — это на твоей совести стреляю хуево, бью лучше: я ваще не ебу, как ты будешь скрывать это от ликса, но лучше что-нибудь придумай, авантюрист ебаный магнитик, сладкое и новые струны. — вот именно сейчас?! — через трубку в отдалении глухо доносится голос Минхо, но даже так Хенджин слышит хруст собственных позвонков, которые Ли ему мысленно ломает, — когда тут эта блядская Умбра нарисовалась?! — пока что она просто эфемерно существует. еще скажете мне спасибо, — выдыхает Хван, — когда Умбра реально нарисуется. — Хенджин, блять, — вздыхает Бан Чан, — ты же понимаешь, что это ни разу не хорошая идея? не тогда, когда Феликс сам признал, что не может себя контролировать. — лучше идей ни у кого из вас не было, — говорит Хенджин, — а я не собираюсь просиживать штаны до дыр. — Хенджин. — да, хён, это мое имя, — язвит Хван, — и сколько бы раз ты его не назвал, я не передумаю. кажется, у них дома что-то разбилось — то ли посуда, то ли мнимое терпение Ли Минхо. Чан тяжело, грубо выдыхает, чертыхаясь в телефон. Хенджин молится, чтобы Суен — хотя бы еще пару часиков — был не в курсе. — почему нельзя было сделать это нормально, а? аккуратно? — говорит Чан, снизив тон после, по-видимому, пришедшего осознания, что криками до Хенджина не достучится, — маленькими шажками? Хенджин косится на дверь ванной, прикусывая губу и шумно вдыхает воздух носом. — потому что это не сработает, хён, и ты знаешь об этом. просто волнуешься. я в курсе. представь, я тоже, — Хван теребит подол своей футболки, надеясь, что его удачи хватит еще на пару минут, — пиздец волнуюсь, если честно, и мне было бы полегче, если бы вы вникли и поняли, поддержав меня и доверившись мне, а не пытались помешать, надеясь, что вся эта ситуация просто сойдет на тормозах. громкая связь, на которой в стенах родного дома, наверняка, стоит их разговор, должно быть, искажает его голос. рождает в нем едва заметные, механизированные нотки, вполне возможно обрывает в тех местах, где сам Хенджин пауз никогда не делал, и не до конца отражает все то, что Хван хотел бы передать, достучавшись до замурованных за слоем переживаний разумов его старших. но Хенджин слышит прогибающийся под весом тела матрас, и надеется, что так звучит понемногу успокаивающийся Минхо, притянувший руку Чана с телефоном ближе к себе, чтобы понимать хванов голос четче. Хенджин — как бы много он не знал — надеется, что все им задуманное будет понятно правильно, а не воспринято актом извращенного способа самоубийства; надеется, что громкая связь, зажевав все остальное, передаст самое главное. — и потому что я доверяю ему, хён. во всем. Бан Чан, наверняка, трет рукой глаза. Хенджин хочет думать, что шуршание, которое он слышит, принадлежит улегшемуся в голове принятию Минхо. — я верю в него, — Хенджин хмурит брови и качает головой, — и это все, что от вас требуется тоже: просто в него поверить. на том конце провода молчат; Хенджин хочет думать, что так звучит согласие. — я буду держать вас в курсе, если вы просто пообещаете мне не сорваться к нам в ту же секунду, — говорит Хван, добавляя, чуть помедлив, — и реально не сорветесь, а не просто пообещаете. когда вода в душевой стихает, Хенджин убеждается, что нет никого в мире, кто был бы в этом мире более везучим, чем он; потому что из телефона звучит: — хорошо, — голосом Минхо; твердым, но словно бы вымотанным с самого утра, — но если ваша геопозиция перестанет отображаться хотя бы на десять минут, я оторву тебе голову, Хван Хенджин, раньше любой твари. — спасибо, хён, — бегло бормочет Хенджин, — и, пожалуйста: ничего об этом разговоре ему не говорите. — ты же ему доверяешь. во всем, — язвит Минхо, дразня, и Хенджин усмехается. — да, — отвечает Хван в тон старшему, — но про вас я такого не говорил. — ты!- — пока-пока! когда Хенджин кладет трубку на начавшихся ругательствах и несдержанном полунервном смехе, он думает, что теперь в казино ему вход заказан — в закончившейся подчистую фортуне, что, наверное, изначально была распределена на всю его жизнь; но когда открывается дверь ванной комнаты, выпустив наружу стоящий в запертом помещении пар и вытирающего мокрую голову полотенцем Феликса, Хван думает, что, может быть, повезло ему еще кое-где — и уже давненько. — ты прикинь, — говорит Ёнбок, кидая полотенце на постель и указывая пальцем на дверь душевой; он умилительно поднимает брови в удивлении, широко улыбаясь, и выглядит точь-в-точь гребанной хуманизацией солнца, — тут массажная насадка! я в ахуе, как нам повезло! Хенджин смеется, качая головой; да, определенно повезло. но не в правильном выборе мотеля. стреляю хуево, бью лучше: ну, что я хочу тебе сказать стреляю хуево, бью лучше: стелешь ты просто ахуительно

;;

— я чувствую себя обманутым, Хенджин. Хван слабо посмеивается, пока толкает к сидящему напротив Феликсу керамическую соусницу кончиками пальцев. Ёнбок перехватывает подъехавший к нему соевый, в который окунает поедаемый кимпаб, тут же отправив его в рот, чтобы продолжить в заглушенном жеванием голосе. — так и скажи, — бурчит с набитым ртом; проглотив все, во рту находящееся, Ли тихо мычит, указывая палочками на кимбап на своей тарелке в одобрительном кивке, и протягивает следующий кусок Хенджину. Хвану не нужно повторять дважды: чуть потянувшись через край стола, он подхватывает губами из поднесенных ему палочек предложенную еду и довольно жует, — что просто привез нас сюда поесть, а не работать. Хенджин садится обратно, заговорщицки стреляя глазами и игнорируя укол совести от слов, который в них не вкладывался, и слабое чувство стеснения от проявления подобных знаков внимания от Феликса в общественном месте. вместе с куда более весомым теплом, разливающимся по коже — от того, что подобные знаки внимания от Феликса просто есть. словно кормить друг друга с рук — нечто удивительное для них. — даже если и так, — пожимает плечом Хенджин, ковыряясь палочками в собственном чапчхэ; отправляя лапшу в рот и вытирая салфеткой уголки губ, Хван легко улыбается, приподнимая бровь, — какие-то возражения? Ёнбок качает головой наигранно осудительно, пряча за щекой очередной кусок кимпаба, и Хенджин тихо смеется. сидя в кафешке через дорогу от их мотеля и наблюдая за тем, с каким удовлетворением Ёнбок поглощает — не то чтобы лучшую в их жизни — еду, выглядя при этом самым довольным человеком на планете, Хенджин искренне пытался не забыть истинную причину их нахождения в Вонджу. он бы даже мог осудить себя, учитывая обстоятельства дела, приведшие их в эту точку на карте Южной Кореи, — и, наверное, осуждал бы прямо сейчас, если бы у него получилось взгляд от Феликса хотя бы на секундочку отвести. — не прям, — мычит Ли, делая глоток колы из своего стакана, и Хенджин на мгновение задумывается, насколько он очевиден — в том, как следит за чужим дергающимся кадыком, — но если ты предложишь мне сходить на гору Согымсан, пока мы обманываем всю нашу семью — я, честно, удивлюсь. Хенджин поджимает губы, пройдясь языком по зубам и дернув бровями, и заставляет себя опустить взгляд в тарелку. — Хенджин-а, — смеется Феликс, — серьезно? — что? — Хван взмахивает рукой, откидываясь на спинку неудобного деревянного стула, — там красивые виды! когда мы еще сюда приедем? Ёнбок головой качает, смеясь, и оставляет палочки на своей тарелке, когда тянется за принесенным с собой ноутбуком, чтобы открыть на нем материалы по делу, ради которого они, собственно, сюда и приехали. Хенджин старается не обращать внимание на засаднившее где-то внутри расстройство — от понимания, как далеко находятся условия их сюда прибытия от тех, в которых он на самом деле хотел бы оказаться. тем паче, что Феликс чувствует себя обманутым — несерьезно и в шутку, но Хенджин, в свою очередь, чувствует, как совесть ковыряется у него под кожей зудящим червяком. она ползет выше, неприятно щекотя, и открывает ему рот насильно, заставляя язык двигаться против воли, оставшейся в мечтах о прогулке по веревочному мосту с потрясающими видами. — и мы не обманываем всю нашу семью, — начинает Хенджин, поджимая пальцы на ногах внутри кроссовок. светлая макушка резко дергается вместе с поднятыми удивленно-испуганным взглядом, что ждет продолжения, которое Хван еще не до конца придумал, наивно надеясь выехать на полуправде. потому что ложь целиком выдаст его с потрохами. — если ты имеешь в виду Джисона, то это не считается, Хенджин-а, — Феликс тянет последнюю гласную, складывая руки на столе. Хенджин улыбается уголком губ — в мелкой надежде, что не вызвал подозрений уже. врать незнакомцам, находясь на деле, и строить глазки девушкам, которых больше никогда в жизни не увидишь, не подходило для сравнения с враньем кому-то, кто был близок. претендуя на оскар за лучшую мужскую роль при соблюдении образа, соответствующего условиям их нового дела, Хенджин всегда проигрывал в мафию за большим семейным столом по праздникам. Минхо смеялся, шепча ему на ухо, что подыграет, Джисон в выражении абсолютного насмешливого неверия испытывал Хвана взглядом до тех пор, пока мимика не сдаст его самостоятельно без приложения каких-либо внешних усилий. Сынмин показывал на Хвана пальцем, хохоча, а Чанбин был уверен, что он мафия, с того момента, как Хенджин поднимал свою карточку. Хенджин ненавидел то, каким читаемым мог быть для тех, кто хорошо его знал — с тем азартом, что был ему присущ. и если все остальные умудрялись раскусить липовое непонимание вне его собственного желания, то Феликсу зачастую хватало слабой полуулыбки и легко приподнятых бровей, чтобы Хенджин выдал ему все сам. возможно, он был слаб, окей? — нет, я не про Джисона, — говорит Хенджин и делает глоток из своего стакана — не потому что хочет пить, а потому что выхватывает каждую секунду, которую может; собирая языком с губ остатки сахара, Хван тихо мычит, продолжая, — утром я разговаривал с Чаном. глаза на лице Ёнбока расширяются, а сам он тянется к Хвану ближе через стол, и Хенджин чувствует бьющую его резиновым молоточком по темечку вину — не сказав ни слова лжи. — и что Чан… — Феликс сцепляет пальцы в замок, нервничая, и облизывает губы, — …сказал? — ничего, чего бы я не ожидал, — пожимает Хенджин плечом, — но все прошло спокойно и, в конечном итоге, он и Минхо со мной согласились. так что мы с тобой находимся тут абсолютно легализовано. почти; за упущением разбитых вещей у них дома, севшего хенджинова слуха, — от разорвавшего ему барабанную перепонку первого крика лидера, — полного непринятия совершенной авантюры и выклянченного согласия с условием постоянно отслеживаемого местоположения. а так, да, легализовано. но недоговаривать — не значит врать, а Хенджин отлично выучил простую, житейскую истину: хочешь жить — умей вертеться. пусть в данную секунду Хенджин и делает все, чтобы — не дай б_г — не то что не завертеться, а даже не дернуться на деревянном стуле под прямым, испытывающим взглядом, сверлящим его с места напротив. — абсолютно легализовано? — уточняет Ли, слабо приподняв бровь, и Хенджину держать лицо стоит продажи собственной совести, что обложила его трехэтажным матом, оскорбленно хлопнув дверью перед тем, как выкрикнуть напоследок, что он конченый дебил. Хенджин — изначально — не хотел говорить ничего вовсе. оставить информацию о том, что каждый их домочадец совершенно против всей этой затеи, до момента, пока они с Феликсом не порешат пару-тройку разъяренных вонгви. но собственная совесть в амплуа самого сквернословного сапожника в мире заставила передумать. умения Хенджина торговаться никогда не было достаточно, чтобы сбить у продавца на рынке цену даже на помидоры. долгие демагогии из раза в раз оставляли его с опустошенными на изначально озвученную сумму карманами и меньшим количеством товара, нежели предполагалось, но Хван никогда не и не задумывался, что не осилит в споре даже себя. ведь молчание такого рода — не лучший способ начать их путешествие в волшебную страну полного доверия, и сверчок Джимини у Хенджина в мозгу напоминает об этом своей неприятной трелью даже сейчас, когда Хван испытывает границы, продолжая тянуть свою линию. — да, — кивает Хенджин, — абсолютно легализовано. все это — не обман, и Хенджин хочет убедить в этом самого себя, когда протягивает Феликсу намотанную на палочки лапшу, под которой держит собственную ладонь, чтобы не капать на стол. Феликс едва касается своей нижней губы кончиком языка прежде, чем принять угощение. все это — не обман, тем более, когда это — не_обман во благо, потому что последнее, что Хенджину нужно — провалиться, даже не успев попробовать; а рассказать Ли о том, что никто дома хванова энтузиазма не то что разделяет, а троекратно — минимум — осуждает, но просто ведется под его давлением на жалость — значит собирать шмотки обратно в испачканную сумку и ехать домой. Хенджин — не Чанбин; и ситуации эти абсолютно разные, потому что Чан, даже накачав все мышцы в мире, со своим недовольством никогда не сравнится с магическим эквивалентом гребанного радия, который Бин прятал от лучшего друга у себя за пазухой десять лет. Хенджин не обманывает Феликса, но почему-то ему хочется провалиться сквозь землю под раздражающую трель и обсценные обращения в собственный адрес. — а теперь давай закончим с завтраком, и только потом возьмемся, — Хван кивает подбородком на открытый ноутбук, — за работу. и если Ёнбок и понимает, что Хенджин о чем-то умалчивает, то не подает виду: то ли не обратив внимания, то ли доверившись, как Хенджин его и просил. совесть Хенджина за закрытой дверью верещит, а Джимини хлопает лапкой по лицу — Хенджин чувствует, как горят уши, и впервые жалеет, что отрезал волосы. потому что Хенджин — не Чанбин; и совесть у него есть. — ладно, — Феликс в последний раз обводит Хенджина взглядом, отчего-то задерживаясь на глазах, и тянется палочками в чужую тарелку, чтобы украсть кусок говядины, — доедай быстрее, и пойдем работать, чтобы я не чувствовал себя таким обманутым. Хенджин мысленно чертыхается; Феликс усмехается, захлопнув крышкой ноутбука, и отправляет мясо себе в рот. полупроебано, но хоть что-то, думает Хенджин. однако Феликс эту тему больше не поднимает, проверяя телефон на наличие сообщений, которых нет — потому что Хенджин попросил лишний раз их не тревожить, — и спокойно справляется со своим и даже завтраком Хенджина, которому больше и кусок в горло не лезет. может быть, излишне драматично, но уж какой вырос. зато мысли о работе отвлекают — возвращаясь в номер, Хенджин тут же занимает место за небольшим столом, залезая в ноут, пока Феликс ищет в их сумках что-то, что может быть похоже на деловую форму. — ты не взял костюм? — оборачивается Ли через плечо, и Хенджин вытягивает губы трубочкой, — понял тебя… — я собирался наспех! Феликс поворачивается к Хвану лицом, издевательски приподнимая бровь и держа в руках небольшой фотоаппарат с явным намеком на хенджиновы приоритеты. — я же сказал, что тут красиво! — Хенджин встает на ноги, забирая камеру из чужих рук с таким трепетом, словно это новорожденный щенок, а Феликс не сдерживает смешка, пока Хван наигранно-обиженно продолжает, — лучше вникни в подробности, а не издевайся надо мной. — зайдем за арендованными, — закатывая глаза, проговаривает Ли, уходя к столу с ноутбуком, на котором специально для него открыли вкладки сканированных документов и новостных каналов, и устраивается на скрипящий стул рядом с ним. оглядев старое дерево с пренебрежением, что было бы ярче, не будь тут массажной насадки в душе, Феликс пожимает плечами и обращается взглядом к экрану девайса, — и я не могу не издеваться над тобой. — это почему это? — бурчит Хенджин. он убирает камеру обратно в сумку заботливо пряча ее между тканей, чтобы — тьфу-тьфу — не повредить и не поцарапать, и падает на край кровати, сложив ноги друг на друга. Феликс пожимает плечом и улыбается. — ты мило реагируешь. Хенджин смешливо фыркает; упирается ладонью в матрас, словно бы не тает от трех обычных слов, сложенных в одно необычное предложение, и закусывает губу, наблюдая, как Феликс листает открытую на ноутбуке информацию. на веснушчатом лице сразу пропадает любое проявление веселья, заменяясь серьезной сосредоточенностью в задумчивом прищуре и поджатых по привычке губах. кто бы говорил, Ёнбок-а. — если коротко, то два убийства, свидетель — ребенок восьми лет, — начинает Хенджин, сложив руку на скрещенных бедрах, и Феликс устраивается на стуле полубоком, поглядывая то на Хвана, то на имеющиеся материалы, — тела разорваны на куски. девочка говорит, что ее родителей убила Золушка, которая испарилась в воздухе сразу после. Ёнбок хмурится, подняв глаза на Хенджина, который пожимает плечом, и снова обращается к открытым вырезкам из новостей, которые подтверждают озвученные Хваном слова. — Золушка-убийца? — выдыхает Феликс, плохо сдерживая прозвучавшую в голосе иронию, — серьезно? — что имеем. — так это же было в Чхунджу, — хмуро читает Ли информацию с экрана и непонимающе поднимает глаза. Хенджин кивает. — верно. и в день убийства эта семья была на детской ярмарке, которая на тот момент как раз была в Чхунджу, — Хенджин наклоняет голову к плечу, — а следующим утром уже уехала в Вонджу. Феликс убежденно хмыкает, подперев языком нижнюю губу. — и у нас есть основания подозревать, что причина именно в этой ярмарке? — да, — выдыхает Хенджин, вставая на ноги, чтобы подойти к Феликсу. повернув ноутбук к себе, Хван быстро находит нужные ему материалы и возвращает экран к Феликсу, упираясь кулаками в поверхность стола, — похожий случай в девяносто шестом. Золушка-убийца, не поверившие ребенку следователи и цирк-шапито. — думаешь, вонгви? — предполагает Ёнбок, листая скан старой газетной статьи. — проклятый предмет, да, качует вместе с труппой, — проговаривает Хенджин и чувствует вибрацию в заднем кармане своих джинс, за которой тут же тянется, выпрямляясь в спине. хуево стреляю, бью лучше: все окей?

хван хенджин:

мы тут полдня, что может быть не окей?

хуево стреляю, бью лучше: что угодно?

хван хенджин:

мы даже на дело не выехали

хван хенджин:

все в норме, выдыхай, собака на сене

хуево стреляю, бью лучше: бля как же я буду угарать когда тебя будет пиздить минхо я клянусь

хван хенджин:

🖕

бомбардировка его телефона дурацкими, злыми стикерами заставляет кое-как сдерживаться, чтобы не закатить глаза — Хенджин знал всегда, как сильно Джисон печется о Феликсе, но чтобы настолько? Хенджин, как бы ни кичился, Хана любит — очень; но порой — с самого детства — просто мечтает, чтобы Джисон перестал напоминать ему о том, насколько они с Феликсом близки. и завалил ебало хоть на минуточку. — поехали тогда на эту ярмарку, — говорит Феликс, отвлекаясь от экрана ноутбука, и Хенджин блокирует телефон, пряча его обратно в карман, — что там? — уведомление от фермы, — отмахивается Хван, усмехаясь собственной шутке, — я давно не кормил куриц-наседок. Феликс отпускает смешок и встает из-за стола. Хенджин не удерживается от парочки подколов, когда они решают, что костюмы им и не понадобятся: идея прикинуться ищущими работу соискателями пришла самому Феликсу — Хенджин ухватился за нее, как за самое гениальное, что слышал в своей жизни. — и никаких поддельных документов, — загибает пальцы поднятой вверх ладони Хенджин, — и поверят нам легче, и не надо занимать место в сумке ненужными шмотками. одни плюсы! Феликс закатывает глаза, ладонью касаясь чужой руки с показательным перечислением достоинств его же идеи, чтобы ее опустить. — а если бы это была больница, а не цирковой фестиваль? они отправляются на ярмарку в своем, не удосужившись даже поменять джинсы. в конечном итоге Феликс шутливо поднимает руки, соглашаясь с ненадобностью деловых костюмов, и сдается под довольным взглядом Хвана, что театрально поправляет волосы, заводя машину только после — и, наверное, стоило закончить на этой ноте, оставшись победителем. но нет ничего дороже выебонов. — учись слушаться хёна, — подмигивает Феликсу Хенджин, и тут вжимает голову в плечи, смеясь, когда его, не выдержав, атакует ладонь, путающая только-только уложенные волосы, — все, все, я молчу! развернувшаяся на небольшой площади Вонджу ярмарка пестрила цветами, словно собрала все колоритные предметы со всей страны, лишь бы привлекать внимание. модифицированные под предпочтения нынешних детей павильоны были напичканы мягкими игрушками с лицами персонажей недавно вышедших мультиков, а аниматоры шествовали по улицам, фотографируясь и веселя ребятишек, бегающих за ними хвостиком. яркие огни гирлянд сверкали даже в дневном свете, переливаясь разноцветным свечением в унисон детскому смеху, стоящему тут и там. зеркальный лабиринт, комната ужасов, тиры и призовые киоски разного сорта — даже удивительно, как много можно разместить увеселительных мероприятий на маленькой площади при большом желании заработать денег. — не Согымсан, так аттракционы, — посмеивается Ёнбок, поправляя чуть съехавшую с плеч куртку. Хенджин усмехается, но ничего не говорит, пока они проходят под переносной сверкающей аркой с названием ярмарки. он бы хотел, но нет. — извините, аджосси! — звучит тонкий голосок сбоку, и Хенджин опускает глаза — маленькая девочка лет пяти, цепляясь за рукав феликсовой куртки, шатко стоит на ногах, и Ёнбоку приходится подпереть ее спину рукой, чуть нагнувшись, чтобы она не упала; в другом кулачке девочка сжимает нитку парящего над ее головой воздушного шарика и виновато дует щеки, грустно смотря себе под ноги на упавший леденец, когда Феликс присаживается перед ней на корточки. слабо дергающийся кончик маленького носа явно говорит о предстоящих слезах, и Хенджин шагает ближе, оглядывая площадь в поисках чужих родителей, — моя конфета… — хей-хей, не плачь, — порывистым, воркующим голосом обращается к ребенку Ёнбок, пока шерудит рукой в своем кармане, чтобы достать оттуда небольшую игрушку-антистресс, которую он протягивает девочке. Хенджин перебегает взглядом обратно на знакомый, освещенный заботой профиль, замечая успокоившиеся черты лица ребенка, — это, конечно, не конфета, но он милый, да? девочка, поднимая глаза от испачканного леденца, поджимает губы, смотря на антистресс в форме котенка, и протягивает ручку, в которую Феликс кладет игрушку. — только не плачь, хорошо? — Феликс наклоняет голову, чтобы заглянуть ребенку в глаза, и улыбается, когда видит слабый, неуверенный кивок, бегло оглянув Хенджина, присаживающегося на корточки рядом. девочка робко осматривает его, спотыкаясь на мягкой, доброй улыбке, когда неловко переминается с ноги на ногу — ладонь Феликса, аккуратно повисшая у спины, остается в воздухе, предотвращая возможное падение; Хенджин видит ласковые, нежные блики в знакомых глазах, обращенных к ребенку, и протянутые руки, надежно оберегающие от чего-то, что даже не случилось, и чувствует, как уголки губ тянутся выше. — где твоя мама, малышка? — улыбается Хенджин, и девочка сначала смущенно молчит, прежде чем качает головой. Феликс умиленно, незаметно смеется, притягивая взгляд — Хенджин скользит глазами к источнику звука от лица ребенка, к которому тут же возвращается, быстрыми взмахами ресниц сбрасывая мимолетное наваждение. — я тут с папой, — косичка с аккуратным бантиком слетает с маленького плеча, когда ребенок поворачивает голову в поисках упомянутого старшего, — но я не знаю, где.. — Соён-а! — кричит мужской голос в нескольких метрах, и за телами торопящихся детей и родителей появляется мужчина, тяжело дышащий, но успокаивающийся, как только девочка машет ему рукой. он прикладывает руку к груди, быстрым шагом подходя ближе, — боже, почему ты убежала?! Феликс с Хенджином поднимаются на ноги, склоняя головы в приветственном поклоне, пока феликсова ладонь все еще сторожит детскую спину, и мужчина кланяется им в ответ — ниже, чем должен мужчина вдвое их старше. — спасибо вам! — загнанно проговаривает мужчина, перехватывая маленькую ручку в своей, — я уже всю ярмарку обежал, пока искал тебя, Соён! — все в порядке, — машет протянутой рукой Феликс, улыбаясь, и снова наклоняется к девочке, которая смотрит на него трижды виноватым взглядом, — больше не убегай от папы, хорошо? — ребенок пристыженно кивает, и Ёнбок улыбается, кивая в ответ, а после протягивает руку, указывая пальцем на игрушечного котенка в маленькой ладошке, — его зовут Чончон, заботься о нем хорошо, ладно? девочка еще раз кивает и кланяется, благодаря и уходя с отцом дальше. — что это такое у тебя? — котенок Чончон, — лепечет девочка, протягивая отцу игрушку, — я уронила леденец, и красивый аджосси подарил мне его! он очень красивый, да? отец качает головой, похлопав дочь по макушке, и снова просит ее больше не убегать, говоря, как он волновался, и уводя за руку через толпу людей — Феликс продолжает улыбаться, смотря им вслед еще мгновение, и только после оборачивается к Хенджину, кивая головой в сторону ушедшей малышки. — милый ребенок, — говорит Ли, спрятав руку в карман, и сдувает упавшую ему на глаза челку, — но я остался без антистресса. прядь светлых волос падает ровно в то же место, заставляя Феликса дунуть вновь, чтобы в третий раз недовольно цокнуть языком, заправив волосы за ухо рукой — в какой-то знакомой сцене; но солнце, смешанное с бликами праздничных гирлянд, подсвечивает чужие веснушки и радостные искорки на коричневой радужке, появившиеся сразу за воркующим голосом при мимолетном общении с ребенком, и отражает их у Хенджина в груди щемящим теплом. маленькая Соён, точно, права: для Хенджина Феликс «аджосси» с большой натяжкой, но он определенно самый красивый. — я выиграю тебе тут другой, — тихо говорит Хван, безуспешно ища в себе силы отвернуться от сияния напротив, — в каком-нибудь из тиров. Феликс закатывает глаза, улыбаясь, и бормочет что-то о том, что нельзя хвастаться так много тем, что хорошо стреляешь. Хенджин прикусывает щеку изнутри, цепляясь за чужой локоть кончиками пальцев, чтобы потянуть за собой. Ёнбок невозможный — в том, как смеется, спрашивая, в чем он не прав, и щипает Хенджина за плечо через слои одежды, пока они ищут административный шатер; в том, как улыбается, смотря на детей, и в том, каким является. Хван усмехается, оглядывая выставленные в тирах игрушки на наличие антистрессов. чтобы найти администратора ярмарки, им приходится пройти ее почти целиком, спрашивая работников павильонов и останавливая аниматоров. после многочисленных отмахиваний, за неимением у сотрудников времени, аниматор в костюме кого-то из «истории игрушек» — «это Вуди, Хенни! ты реально забыл? нам надо пересмотреть срочно» — приводит их к молодой девушке, бегающей от одного киоска к другому для убеждения в том, что работа идет полным ходом. она представляется Джиу и сразу забывает о каждой причине, по которой оббегала площадь, пока не отводит с Хенджина наполовину смущенного, наполовину испытывающего взгляда, стоит ему заговорить о том, что они хотят устроиться сюда на работу — Хван незаметно втягивает носом воздух перед тем, как натянуть на лицо улыбку. иногда подобное внимание выматывало, зато куда чаще — оказывалось крайне полезным, и Хенджин не собирается на корню перекрывать себе доступ к потенциальному источнику информации. хотя хочет этого больше всего, когда чужие кончики пальцев касаются его локтя спустя пять минут знакомства, чтобы позвать пойти за собой. проследив за ними взглядом, Хван, не обращая на себя особенного внимания, отстраняется, следуя за девушкой вместе с Феликсом. Джиу улыбается, когда выходит из вагончика директора, находящегося поодаль от основной выставочной части, и приглашает их войти, сказав, что господин Пак готов их принять. Хенджин кланяется лишь головой, вежливо улыбнувшись снова, когда администратор останавливается на нем долгим взглядом, прикусывая губу, и делает вид, что не замечает этого, пока проходит в импровизированный кабинет вслед за Феликсом, что благодарит девушку бегло, не поднимая на нее глаз. господин Пак — мужчина в очках лет сорока пяти в тонком клетчатом свитере — сидит за столом, перебирая какие-то бумаги, которые откладывает для того, чтобы встать и приветственно поклониться двум пришедшим парням, что кланяются в ответ, а затем снова занимает свое место. — прошу, присаживайтесь, — мужчина указывает рукой на стоящие перед его столом стулья, и сцепляет руки на столе, — итак, Уён-щи, Сочжун-щи, вы работали когда-то в подобном месте? Хенджин — назвавшийся Сочжуном — складывает руки на коленях, усевшись на явно поставленный сюда впопыхах стул, и кивает. — да, — улыбается Хван, — был опыт циркового прошлого. помещение площадью три на три квадратных метра, находящихся в неком творческом беспорядке, очень явно давало понять об уровне содержания всего этого мероприятия. собранные в неопрятные стопки папки, документы и книги лежали на стеллаже за спиной господина Пака, держась там на одном лишь честном слове, а на торчащих гвоздях висели рамки. в них были фотографии, видимо, трупп разного времени, некоторые грамоты, содержанием которых Хенджин нагружать себя не стал, и одна фотография человека, как две капли похожего на господина Пака, но черно-белая и старая, а на другой стене, напротив небольшого диванчика, находился маленький телевизор. мужчина, кивнув, оглядел сначала Хенджина, а потом Феликса. — и чем занимались? — спросил господин Пак. Хенджин обернулся на Ли, в надежде увидеть в чужом профиле читаемым намеком ответ на чужой вопрос, который Хван, покрутив меж пальцев и приукрасив, выдаст готовым блюдом к ужину. это то, что они делали всегда, подхватывая идеи друг друга брошенным вскользь воланчиком — но по веснушкам, рассыпанным на кончике носа, не было понятно ни единой мысли, и Феликс, натужно улыбнувшись, проговаривает: — да так, — пожимает Ли плечом, — чем придется. Хенджин не верит Феликсу ни на секунду. и, когда видит, как мужчина еще раз проходится по ним глазами перед тем, как тихо хмыкнуть, Хенджин понимает, что Пак не верит ему тоже. — вы ни дня не работали в цирке, — говорит господин Пак, сощурив глаза, — я прав? Хенджин чуть повернул голову, косо посмотрев на Феликса, который облизал губы, собирая на рецепторах неудавшуюся ложь. стоит придумать что-то, чтобы Пака обмануть — незамудренное, но убедительное; сойдет ли Хенджин за метателя ножей, если сильно постарается? предположительно, ему нужна одна тренировка, чтобы приноровиться. но Ёнбок, пропуская возможность воткнутыми в яблоко на своей макушке кинжалами, решает иначе. — правы, сонсэнним, — выдохнул Феликс, заставив Хенджина едва заметно нахмуриться, — но хотим начать. — зачем? — чуть наклонившись корпусом, господин Пак перенес вес на руки, находящиеся на столе, и усмехнулся, — вам двоим, с вашими-то внешними данными, лучше попробоваться в айдолы. не пытались? Хван, пройдясь языком по кромке зубов, вновь посмотрел в глаза директору ярмарки. то, что они выучили очень хорошо — в вечной импровизации, присущей их роду деятельности, — это подстраиваться под имеющиеся обстоятельства с нулевым багажом за спиной; не метатель ножей, так разнорабочий. — да мы уже староваты, господин, — хмыкнул Хенджин, пожав плечом, и позволил себе наклониться корпусом к собеседнику чуть ближе, — а работать правда хотим. мужчина выдохнул, развернувшись на своем стуле в пол-оборота, и бросил взгляд на фотографии на стене. помолчав минуту, господин Пак вернулся в прежнее положение, вытащив из кармана пачку сигарет — подцепив одну зубами, поджег ее лежащими на столе спичками и сморщился, затянувшись, а Хенджин в ту же секунду почувствовал терпкий запах дешевых сигарет. не то чтобы он разбирался, но такое тяжело спутать. — это мой отец, — махнув головой себе за спину, — указанием на фотографию, с которой нельзя ошибиться, — господин Пак морщится в затяжке, убирая сигарету от губ, и не сдерживает дым в себе, отпуская тот на волю, — когда-то держал цирк уродов — до тех пор, пока наше общество не стало «гуманным», — усмехается мужчина, стряхивая пепел в импровизированную пепельницу — блюдце из-под кофейной кружки, накопившей в себе и старые окурки, и скомканные бумажки, и фантик от конфеты, — в итоге артисты, с легкой подачи сочувствующих граждан, ушли подыхать по канавам и приютам, потому что больше ничего не умеют. это «гуманно», — рисуя кавычки в воздухе пальцами, зажавшими сигарету, Пак усмехнулся — над чем-то, понятным лишь ему, — сейчас все это — не попытка придать жизнь в дело моего отца. все это, — мужчина затягивается еще раз, — результат того, что люди, собравшиеся здесь, вряд ли способны на что-то еще. потушив сигарету в блюдце, ставшим непригодным для того, чтобы оставить на нем кофейную чашку, господин Пак выдохнул дым в последний раз, заглянув в глаза собеседникам, сидящим напротив. — но вы — не они, — говорит мужчина, — вы молоды и, мне кажется, смышлены. идите-ка учиться, — кивая в странном сочувствии, которое липнет к Хенджину вместе с запахом дешевого табака, Пак скрипит своим креслом, когда заставляет его чуть покачнуться, — найдите работу в офисе или вроде того — с девяти утра до шести вечера и двумя выходными на неделе. женитесь, снимите квартиру. будьте нормальными, — перебежав взглядом с Хенджина на Феликса, мужчина задерживается на нем глазами, ища понимания, — и забудьте дорогу в места, подобные этому. когда сбоку шуршит кожа феликсовой куртки, Хенджин знает, что Ли сдвигается к Паку ближе — в примитивном приеме создания эмоционального контакта, спровоцированного элементарной психологией; но когда в помещении три на три с творческим беспорядком и импровизированной пепельницей звучит низкий, родной Хвану голос, Хенджин сомневается в том, знает ли, кто его обладатель. — мы никогда нормальными не были, господин, — Феликс склоняет голову к плечу, смотря на Пака под наклоном, пока упирается локтями в свои колени, — и сейчас начинать не планируем, — дернув подбородком в сторону, Ли тихо хмыкает, — не хотим. на выходе из директорского кабинета их поджидает Джиу — она улыбается, вручая им яркую форму, соответствующую цветам фестиваля, хихикает с банальной благодарности и задерживается в своих «мимолетных» касаниях дольше необходимого; чтобы Хенджин точно их заметил. Хван, реагируя прямо противоположно ожидаемому, лишь тихо цыкает ей в спину и осматривает одежду в своих руках с читаемым пренебрежением этой полной безвкусицы и почти целлофановой ткани. — она уже готова рассказать тебе все. о чем бы ты не спросил, — Феликс ведет бровью, проводив уходящую девушку взглядом, и захлопывает дверцу вагончика, в котором им позволили переодеться. Хенджин отмахивается ладонью по воздуху, расстегивая пуговицы на своей рубашке. — ты более убедителен даже без этого, — Хван морщится, разворачивая слитный разноцветный — почти, блять, клоунский — костюм в своих руках, и трясет им в воздухе, намекая на свое отвращение, — я сам почти тебе поверил. Феликс просовывает ноги в штанины складным движением, оставляя собственные джинсы на спинке стула рядом. — неудивительно, — зашуршав грубым звуком застегивающейся молнии, Ли резко откидывает голову назад, заставляя длинные пряди упасть обратно на плечи, а не на лицо, — я и не врал. Хенджин смотрит, как Феликс собирает волосы в пучок на затылке, держа резинку в зубах, и шумно застегивает молнию на своем костюме поверх футболки. суть всей этой театральной постановки была до смешного простой: благодаря полученному доступу в каждое помещение фестиваля прошерстить его целиком вместе со считывателем ЭМП, поделив площадь пополам, было делом одного дня. план понятный, как таблица умножения — уничтожить найденный проклятый предмет сразу, как детектор заверещит, и ринуться в следующий город по новую душу, — или ее отсутствие, — оставив новоиспеченным работодателям выданную форму без каких-либо прощальных записок. договариваясь с Феликсом о разделении схематичной карты фестиваля, Хенджин намеренно оглядел открывшееся им пространство ярмарки, выискивая уже знакомую прическу в высоком хвосте, чтобы пойти в другую сторону. обойдя зеркальный лабиринт и комнату ужасов, — Хенджин не кричал, когда перед ним выпрыгнул игрушечный скелет, привязанный за шею к потолку; не кричал, ясно? — Хван тихо цыкал языком каждый раз, когда стрелка считывателя, чуть дернувшись в сторону усилившегося сигнала, возвращалась обратно к совершенно нормальным показателям. тоже самое ждало его и в помещениях склада, и у киосков в его части ярмарки, самым удивительным из находок оставив исключительно то, что абсолютно каждый работник фестиваля поверил в его поразительно плохую ложь о том, что он, новоиспеченный электрик, проверяет световое напряжение. Хенджин закончил школу на тройки кое-как с помощью еще семи голов, но даже он не понимал — как плохо нужно знать физику, чтобы поверить в эту чушь? полуторачасовой обход территории оставил от себя неприятное послевкусие абсолютного отсутствия зацепок: молчащий, как в голой новостройке, считыватель ЭМП, казалось, просто сломался, что нельзя было сказать про ультрафиолетовую лампу, с которой Хенджин облазил каждый уголок в поисках хоть каких-то паранормальных следов. ни-че-го. за исключением одного. — как первый день? — веселым голосом из-за спины; Хенджин, слабо дернувшись, прячет лампу в карман заученным движением прирожденного карманника, и оборачивается к Джиу лицом с заранее натянутой на него улыбкой, — все хорошо проходит? девушка, сцепив руки за спиной, перекатывается с носка на пятку, смотря на него, Хенджину думается, самой милой улыбкой из своего арсенала. каштановые волосы, собранные в аккуратный хвост, лежат на плече своей длиной, а белая рубашка расстегнута на первую пуговицу, открывая слабое золотое сияние незаурядного кулона в виде витиеватого символа на тонкой девичьей шее. только этого не хватало. — неплохо, — улыбается Хенджин, кивая и коротко кланяясь, — спасибо за заботу. — это моя работа, — Джиу пожимает плечом и ступает к Хенджину ближе, вынуждая его выпрямиться в спине, чтобы отдалиться, не делая явных шагов назад, — я должна быть убеждена, что все сотрудники чувствуют себя комфортно. — сомневаюсь, что за полтора часа работы можно успеть почувствовать дискомфорт, — не сдерживает смешка Хван, пряча руки в карманы фирменных брюк, — мы с братом не такие неженки. — да? — девушка тихо смеется, наклонив голову к плечу, — это отрадно слышать! но, знаешь, новый коллектив, уже давно работающий вместе, непривычная обстановка, — тараторит Джиу лепетом, что, наверное, должен быть милым — для всех, кто не торопиться проверить оставшиеся в его списке точки на предмет сверхъестественных явлений, — я хотела только проверить, что адаптация проходит хорошо. девушка робко жмет плечами, улыбаясь — Хенджин сканирует ее позу и мимику, выжидая момента и подбирая слова для тех вопросов, которые действительно хочет задать: не бывает ли у них моментов резкого похолодания, не знает ли она коллективных легенд-страшилок о таинственных антикварных шкатулках или книгах и как давно вслед за ярмаркой на коротком поводке ходит смерть. молодая администратор, явно, слишком юна, чтобы застать убийство в девяносто шестом, но, может, она о нем хотя бы слышала; наверняка она знает детали последнего убийства в Чхунджу или даже расскажет подробности. точнее, рассказала бы; если бы Джиу чужие оборвавшиеся жизни интересовали хоть сколько-то. она протягивает руку, чтобы поправить выданный Хенджину бейджик с единственным словом «сотрудник» на нагрудном кармане аляповатой формы. Хван хочет дернуться и закатить глаза от чужой наглости, но сдерживается, пропуская любую эмоцию мимо собственной мимики — лишь медленно ведет плечом назад, чтобы отстраниться, и разрешает вежливой улыбке скривить губы. Хенджин бегает взглядом по лицу напротив, ища причины, почему не испытывает ни малейшего признака привычного неудобства — как всегда, когда приходится едва ли не грубо выставлять личные границы для тех, кто хотел бы их нарушить. несмотря на собственный дискомфорт, это было закономерно: Хенджин испытывал неловкость регулярно в ситуациях, подобно этой. сейчас Хенджин бегает взглядом по лицу напротив, и не может понять, почему ощущает исключительно неприязнь, когда эта девушка не успела сделать ничего такого — в странной уверенности в том, что лишь пока что. — все, правда, хорошо, — Хенджин кивает — несколько раз, для пущей убедительности в своих словах, — а вы уже давно работаете таким коллективном, да? — за исключением подрабодчиков в киосках, да, — кивает девушка, — я тут уже седьмой год. но многие работают на господина Пака уже не один десяток лет, — отбросив кончики волос за спину, она тихо мычит в размышлении, зажмурив один глаз, — кажется, еще со времен цирка в конце девяностых, где господин Пак был управляющим. — о, — тянет Хенджин, чуть приподняв брови; значит, управляющий цирка в конце девяностых, — в самом деле, уже почти семья. наверное, так даже проще, когда постоянно приходится находиться с коллегами. вы же и гастролируете вместе? — бывает, конечно, недомолвки, но мы обычно быстро их нивелируем, — посмеивается Джиу, вечно сбегая взглядом от глаз Хенджина куда-то ниже, — иначе не уживемся, не так ли? — да, — хмыкает Хван, — я из многодетной семьи: я понимаю, о чем ты. администратор смеется, прикрывая рот ладонью, и Хенджин кривит уголок губ в подобие улыбки. он даже не пошутил. — может, есть что-то, что мне нужно знать, чтобы прижиться? — стараясь изобразить максимальную вовлеченность, на которую способен, Хенджин вопросительно приподнимает брови, — что-то вроде чужих странностей, знаешь. или просто что-то особенное. тяжело, все же, вклиниться в настолько устоявшийся коллектив, — чуть сморщив нос, Хван знает, что выглядит мило; это ему и нужно, — есть у вас такое? — странное? — переспрашивает девушка, недоуменно моргнув. Хенджин кивает, протянув смущенное «ну, да?», — да нет, вроде бы. о! — подняв указательный палец, будто что-то вспомнив что-то невероятно важное, Джиу почти интригует — до того момента, пока не тычет аккуратным маникюром Хенджина в грудь отдаленно игриво. честно? уже заебало. — никогда не обыгрывай Чонвона в карты, — понизив тон голоса, Джиу в самом деле преподносит ему эту ерунду, как нечто, стоящее хотя бы минимального внимания, — ни-ког-да. иначе он не даст тебе жизни ближайшую неделю. Хван касается языком нижней губы почти разочарованно — и вытаскивает из закромов припрятанный заранее смех на чужую шутку. в самом деле: на что он надеялся? — я запомню, — кивает, ожидая, пока чужие руки, наконец, перестанут его трогать. и продолжает спустя минуту после этого, — кстати, Уен просил спросить, — Хенджин хмурит брови, щелкая пальцами, и качает указательным, будто бы вспоминая — то, что Феликс никогда ему не говорил, — вроде бы, в одном из складских помещений недавно мигал свет и было очень холодно. у вас нормально такое? или нужно пойти глянуть, что там? Джиу качает головой. — это в каком? — хмуро спрашивает администратор, получая от Хенджина размытое «ой, я спрошу», — нет, никогда такого не было. я вызову электрика. Хван кивает, будто бы рад помочь, и бегло думает, сможет ли он выяснить хоть что-то. плохо; все это очень плохо. Джиу улыбается после затянувшегося молчания и, слабо покачнувшись на носках, заглядывает Хенджину за плечо. — а ты что-то искал тут? — вопросительно приподнимая бровь, спрашивает девушка и ступает к нему ближе. — а, — Хенджин тоже оборачивается через свое плечо и тихо смеется, морща нос в обманчивой растерянности, пока ищет убедительную отговорку, — да.. в тире 16Б попросили принести новую партию игрушек, и я, вот, искал, где они, — прикусив губу — мнимо пристыженно, — Хенджин чуть пожимает плечами, — пока что плохо ориентируюсь в местности. — склад в следующем шатре, — Джиу указывает большим пальцем через стенку, хихикнув, — не бойся спрашивать, если у тебя возникнут вопросы, — опустив руку, девушка легко знакомо щурится, ступив ближе — так, чтобы не нарушить границы банального этикета, но точно дать понять намерение. и, когда тонкая кисть касается воротника женской рубашки, оттягивая его в бок, чтобы открыть больше кожи, Хенджин знает, какой намек прозвучит дальше, — любые вопросы. может быть, его совесть задохнулась за закрытой дверью — иначе Хенджин не знает, почему не испытывает ни малейшего угрызения от того, каким плоским и вульгарным воспринимает подкат подобного рода. — обязательно, — скривив губы в усмешке, Хван кивает в лишь недавно указываемую самой девушкой сторону, и делает шаг к выходу, — я пойду? а то дети расстроятся, не получив подарок. Джиу хочет сказать что-то еще, но Хенджин отодвигает шторку импровизированной двери, покидая, не оборачиваясь, помещение небольшой тренировочной, пока администратор не успела ни промолвить что-то, ни — упаси господь — снова прикоснуться к нему в сквозящем намеке. Хенджин забирает со склада первую попавшуюся коробку с игрушками и оставляет ее у названного им наобум киоска под непонимающие взгляды работника, будучи довольным просто тем, что успел запомнить хотя бы какие-то цифры, проходя мимо. вызвать подозрения у девушки, что, видимо, не сводит с тебя глаз — крайне просто, и Хван шумно и резко выдыхает, пытаясь сбросить и раздражение, и не пойми откуда взявшуюся антипатию. всю свою жизнь он ненавидел парней, относящихся к девушкам с пренебрежением, что сейчас давало о себе знать в его собственных мыслях, и теперь не мог понять, откуда эта реакция родилась в нем вовсе, пока отгонял от себя воспоминания мертвого шипения, что звучало у него в голове до того, как он проехался затылком о железную дверь. проверяя хвост за собой трижды перед тем, как перейти в новую точку своего списка, Хенджин медленно, но верно раздражался сильнее — с каждым оставшимся в амплитуде «нормального» показателем и отсутствием хоть каких-то улик, зато регулярно получаемой улыбкой от Джиу, появляющейся в одной с ним точке словно из воздуха. поэтому только шумно, недовольно выдохнул, встретившись с Феликсом еще через час, и покачал головой на его немой вопрос — Ёнбок сморщил нос, раздосадованно зашипев сквозь зубы. — у меня тоже ноль, — выдохнул Феликс, — может он быть у кого-то? припрятан или вроде того. — понятия не имею, — пробормотал Хенджин, пока они пробирались сквозь толпу обратно к стоящему посередине стенду со схематичной картой, — но пока что на этой ярмарке чисто, как в больнице. — да пиз.. — папа, смотри! Золушка! знакомым тонким голоском. Хенджин пересекся взглядом с Феликсом, нахмурившись — через несколько метров от них Соён показывала пальцем между шатров и неуверенно опустила ручку уже через мгновение, стоило ее отцу наклониться над ее плечом, смотря в сторону, куда указывала ему дочка. нужно было сделать пару шагов — в сторону, откуда открывался лучший обзор; пару шагов, чтобы между мелькающими телами спешащих к следующим аттракционам людей, яркими вывесками и сияющими гирляндами не увидеть ничего. абсолютно. — я никого не вижу, Соён-а, — пробормотал мужчина, лишь несколько часов назад глубоко кланяющийся Феликсу и Хенджину, — наверное, она уже ушла. поедем домой? Хван обернулся через плечо, поймав взор Ёнбока своим. Феликс облизал губы, посмотрев вслед уходящей от них семье, и Хенджин увидел в замедленной съемке, как нежные искры в феликсовом взгляде от общения с этой самой девочкой темнеют на глазах, заостряясь в своей форме. Ли посмотрел на Хенджина и кивнул. Хенджин, посмотрев на Феликса, надеялся не порезаться; но кивнул в ответ. и вот они — в машине, следят за готовящимся уйти ко сну домом малышки Соён, пока Хенджин, расположив руку за головой, мерно постукивает пальцами другой по рулевому колесу, а Феликс щелкает магазином пистолета, заряженного соляными пулями — резче, чем то в принципе необходимо. — то есть она следила за тобой? — уточняет Ёнбок, разбирая следующий ствол и заполняя его новой партией патронов. — не уверен насчет слежки, — ведет Хван подбородком в сторону, наклоняя голову, и не сводит взгляда с двухэтажного каменного дома; оставшиеся неведомыми для Феликса подробности заставляют Хенджина кое-как сдержаться, чтобы не поморщиться — в эфемерном ощущении липкости чужих непрошенных прикосновений, — но настырности ей точно не занимать. зато узнал хоть что-то. я попросил Йени проверить Пака, — Хенджин хмыкает, обернувшись на Ли, — знаешь, в каком именно цирке он работал? вместо ответа Феликс звонко захлопывает магазин, ставя его на место, и кладет пистолет Хенджину на колени, откидываясь на спинку пассажирского сидения. — попробую угадать, — Ёнбок чешет указательным пальцем висок, изображая высшую степень задумчивости; Хенджин не сдерживает смешка, — цирк-шапито с репертуаром из принцессы-убийцы? — бинго, — Хенджин усмехается, дернув бровями и кивнув, — видимо, Пак таскает вингви за собой в чемодане. Хван прячет оружие за пояс брюк заученным движением и возвращается в прежнее положение, одернув куртку. слежка — не самое интересное занятие. и как бы еда, разговоры, музыка или аудио-книги не скрашивали пустоту, постоянно смотреть в одну точку довольно утомительно. — будь аккуратнее, — проговаривает Феликс спустя некоторое время молчания. когда Хенджин оборачивается, Ёнбок нечитаемо смотрит на входную дверь, в окне возле которой тухнет последний свет на первом этаже, — вряд ли Джиу ожидает увидеть тебя, ползающего по павильону с ультрафиолетовой лампой. Хенджин усмехается, вернув взгляд к объекту их слежки. — найдем проклятый предмет и уничтожим его, — Хван чуть съезжает на сидении, упираясь ногами в пол возле педалей, — и будет похуй, чего она ожидает. уже будем ехать в другой город. проехавшийся по кромке зубов язык собирает затхлый, горький вкус, стоящий во рту; напоминанием о раздражении непонятной природы — для кого-то, кто иногда подобное внимание провоцировал сам, лишь бы получить информацию. такой паттерн поведения порой стоил Хенджину неприятных пощечин с присыпкой из оскорблений разного рода, когда оказывалось, что его флирт не означал проведенную вместе ночь или хоть какое-то продолжение. но такая минимальная плата, как жжение на коже, все равно стоила всех спасенных жизней, которые Хван оставлял за собой. Хенджин научился мириться и с виной, рожденной из неоправданных ожиданий, и с прекрасным пониманием, что он не в ответе за чужое желание запрыгнуть на него как можно скорее. он никогда даже не намекал на более интимное продолжение безобидного флирта, и чужие упования не должны были стать его проблемой. но все равно становились — при взгляде на обиженное выражение лица, которое с каждым разом вызывало только бòльшее отторжение от собственных действий. укоренившаяся в итоге искренняя нелюбовь к этому методу не отменяла его эффективность — лицо и возраст сопляка не подходили под внушаемый поддельными значками страх, и Хенджин еще в школе нашел действенный способ выполнять свою работу так, чтобы иметь возможность спокойно спать по ночам. потому что вина за улыбку, от которой ожидали того, что он в нее не вкладывал, и про которую забудут уже через несколько дней, никогда не сравниться с виной за упущенную меж пальцев человеческую жизнь. но, все равно — когда была возможность получить необходимое иначе, в первую очередь Хенджин пользовался именно ей. ненависть к заносчивости, которую временами приходилось натягивать на себя вместо сценического костюма, никогда не пересекалась с восприятием других людей, клюнувших на эту маску. и сейчас раздражение, которое вызывала Джиу, было непривычным до странности, что заставляла что-то внутри изворачиваться, сплетаясь в узел намерения хоть прятаться меж шатров, лишь бы больше к себе эту девушку не подпускать. от ее касаний хотелось уворачиваться ужом, чтобы их просто не ощущать, несмотря ни на приятную наружность, ни на учтивое обращение, и жгучее желание ограничить свои личные границы как можно грубее вызывало вопросы, на которые Хенджин не мог ответить. как и на прозвучавшее от Феликса рассуждение, вырвавшее Хенджина из собственных мыслей. — проклятые предметы имеют ограниченный радиус действия, — проговорил Ёнбок прозвучавшими вслух мыслями, — Соён или забрала его с ярмарки, или соприкоснулась с ним там, активировав проклятие. — скорее второе, — пробормотал Хенджин, снова застучав пальцами по рулю, — точно так же, как и прошлый ребенок. Феликс кивнул. — думаю, они каким-то образом активируют проклятие, а затем видят Золушку-убийцу. и уже потом.. Ёнбок замолк, нахмурившись. выпрямявшись в спине, он потянулся за находящимся за поясом брюк пистолетом. Хенджин успел лишь заметить, как сжимаются чужие челюсти, и проследить за потемневшим взглядом, когда пассажирская дверь открылась нараспашку. точно так же, как входная дверь двухэтажного дома, на пороге которого стояла малышка Соён, разговаривая с пустотой. она кивала и широко улыбалась, словно увидела друга, что существовал лишь для нее. протянув маленькую ручку вперед, она ступила назад, освобождая место в проходе. и тогда невидимое нечто обрело форму, материализовавшись в воздухе голубым струящимся платьем и тонким, воздушным станом. взяв девочку за руку, оно ушло внутрь дома вслед за ребенком. а Феликс, не оглядываясь, уже пересек дорогу — Хван выскочил из машины, едва успевая за ушедшим вперед Ли. в мыслях прозвучал заведенный обратный отсчет. — Феликс! — прошипел Хенджин, надеясь обратить на себя чужое внимание так, чтобы не разбудить весь спящий в тишине жилой район, но Ёнбок не обернулся. прижавшись спиной к стене рядом с оставшейся открытой входной дверью, Ли заглянул внутрь, зажимая готовый пистолет между ладоней. Хенджин снял свой с предохранителя, подойдя ближе. — Феликс, подожди, — проговорил Хван тем же голосом. резко дернув головой, Феликс посмотрел на него. Хенджин почувствовал, как холод пробегает по позвоночнику дующим ветром, которого не было. встретившись с ним во второй раз в жизни, Хван не спутал бы этот взгляд ни с чем другим. темный и утонувший в огне одновременно, он был похож на знакомый ему с детства теплый и успокаивающий в последнюю очередь. оставив каждую полюбившуюся Хенджину черту за границей пылающего пожара, он смотрел на него напрямую, но словно сквозь; через внешнее, внутреннее и находящееся посередине — он смотрел на что-то абсолютно знакомое, но совершенно чужое. и ни в чем из этого не видел Хенджина. точно так же, как в комнате мотеля, где отрубленная голова катилась по полу в ритм ярким вспышкам удовлетворения. Хенджин, заводя машину во дворе собственного дома, отчаянно ждал с ним встречи, будучи уверенным, что к этой вендетте готов полностью. пока смятение под тяжестью грузных языков пламени не прижало его к полу, сгорбив плечи. грош цена его мнимой уверенности. — подождать чего? — рубящим молотом низкого баса — звуком упавшего на гильотину лезвия, — пока этот ребенок не останется сиротой? сглотнув, Хенджин видит, как его оппонент, утонувший в огненной геенне, уходит вглубь чужого дома вместе с телом Феликса. выругавшись сквозь зубы, Хван ступает следом — подгоняемый в спину холодным ветром, которого нет. за когда-то оставшимся — по вине живущего в темноте — сиротой. остается пройти ступени на второй этаж — по две за шаг — и надеяться, что никакая половица предательски не заскрипит, пока перед глазами мелькает голубой зловещей тюли, сворачивающей за угол, и коричневый знакомой кожаной куртки, спешащей за ним. надеяться, что тот, кто в нее одет, не успеет совершить никакой глупости, находясь на расстоянии вытянутой руки, пока Хенджин вбегает на второй этаж по закончившейся лестнице, не сумев ни полноценно оглядеться, ни рассчитать свой — что уже говорить о чужом — шаг. потому что выстрел звучит раньше. крик ребенка — ровно следом. Хенджин чертыхается. бросаясь вперед, он перехватывает маленькую фигуру Соён сразу, как держащее ее нечто улетает дальше по коридору от принятого в себя выстрела. Хенджину кажется, что он слышит удар тела об стену. Соён кричит, и Хенджин прячет ее лицом к себе в грудь, зажимая уши, чтобы спрятать от грохота трех выпущенных пуль и громкого шипения — быстрой оглядкой вокруг, чтобы увести девочку к открытой двери безопасной комнаты. Феликс, стоя в начале коридора, опускает пистолет; Хенджин, убедившись, что ребенок в безопасности, выглядывает в холл, ожидая увидеть рассыпчатый серый дым растворившегося вонгви. но голубой помотанной тюли все еще в коридоре; он поднимается, показывая голову с искаженным лицом известной диснеевской принцессы, и неестественно выгибает конечности, вставая на ноги. словно ощутимый, хруст суставов — фоном прошедших выстрелов — оглушает сильнее, чем взрыв пороха на вылете из дула: физическим телом, собирающим свои составляющие, будто оторванные кукольные конечности. оставшиеся от пуль прорези на платье, похожем на аниматорское, зияют пустотой, не проронив ни капли красной крови, и тело проводит по ним своей рукой, словно на ощупь оценивая масштаб поражения. Хенджин не понимает — оно шипит или смеется. зато понимает, что оно бросается к Феликсу. навалившись на Ёнбока, существо цепляется за его плечи, принимая в себя очередную пулю — легче, чем ловит занозу, — и толкает Ли спиной к лестнице. Хенджин делает шаг — под крики, заполонившие тишину лишь недавно спящего дома, и скатывающееся кубарем вниз шипение, сплетающееся с руганью знакомого баса. — отойдите! — кричит выбежавший из спальни мужчина и бросается к Хенджину, — оставьте ее! Хенджин успевает отвернуться, спрятав лицо, и срывается вниз, сбегая по ступенькам; скатившийся с лестницы Феликс лежит на полу коридора и держит, заламывая локти, чужие руки, обтянутые тонким кружевом перчаток — существо вырывает тонкие кисти из чужой хватки и устремляет перекошенный яростью взгляд на лицо Феликса. но не делает ничего. Хван слышит, как стучат его ботинки — тяжелыми ударами стоп по лестницам, когда струящийся голубой разбивает собой окно, вылетая из дома, и растворяется в воздухе сразу за порогом. Хенджин перехватывает руки Феликса, поднимая его на ноги на лету. — блять! — шипит Феликс, перехватом чужих рук возвращая себе стоячее положение. — я вызываю полицию! — беги, беги, беги! — Хенджин толкает Феликса в плечо к выходу и выбегает из дома вместе с ним, не оглядываясь. — папа! — плачет навзрыд ребенок со второго этажа, — они убили Золушку!

;;

Хенджин захлопывает багажник, чертыхаясь, и перекручивает в руках отвертку, садясь на корточки перед задним бампером машины. — ты думаешь, они реально успели бы запомнить номера? — спрашивает Феликс, стоя сбоку со скрещенными на груди руками. — не хочу рисковать, — бормочет Хенджин и шумно выдыхает, прокручивая винт в металле. остановившись в самом нелюдимом месте, которое они только смогли найти, гоня на сто двадцати как можно дальше от дома, к которому с минуты на минуту должна была подъехать полиция, первым делом Хван принялся искать в багажнике винтовую отвертку, плоскогубцы и сменные номера. правильнее всего было бы бросить эту машину прямо здесь, меж деревьев какой-то бедной просеки, чтобы не рисковать на самом деле, но никакая тюрьма не пугала так, как перспективы того, что с ним сделают дома за утерю очередной тачки. Суен и без того никогда не уставал напоминать, как им повезло, что господин Сонхун — знакомый Су охотник — содержит авто-свалку. и, ну; Хенджин за два года проебал уже штук пять таких. ради перестраховки. поэтому, тихо пыхтя и напрягая челюсти, Хван срывает плоскогубциями грани секретки, бросая ту на землю, чтобы вслед за ней снять металлическую пластину номерного знака. Феликс с небрежным грохотом кидает протянутый ему Хенджином инструмент обратно в ящик, лежащий на закрытом багажнике, и облокачивается поясницей на бампер, не сводя взгляда с какого-то сорняка — в метре от своих ног. будто поставленный на словесный счетчик, Ёнбок молчал всю дорогу до этого места, потому что вывалил весь разрешенный диапазон сразу, как Хван сорвал машину с места; потому что: — блять! — громким, низким голосом; вслед — шумный грохот: ударами кулака по несчастной поверхности бардачка, а потом — трижды по пассажирской двери. — Феликс, блять, успокойся! — проорал Хенджин, выворачивая руль. но Феликс, зашипев от боли в костяшках, лишь раскрыл глаза шире. обернувшись на Хенджина — сидящим внутри него заклятым хвановым соперником, — потемнел сам на фоне яростного блеска в собственных глазах. — успокойся?! что это была за ебучая мразь?! а если она к ним, нахуй, вернется?! — процедив, Ёнбок наклонился над коробкой передач, — успокойся, блять?! Хенджин, шумно выдыхая через нос, вжал газ в пол. кидаясь словами, которые ожидаешь от человека с ангельской внешностью в последнюю очередь, Феликс вылил ушат дерьма и нецензурщины и на это определенное существо, и на все сверхъестественное закулисье мироздания, пока не опустошил запасы — сил, слов и злости — полностью. брань кончилась, оставив тяжелое, загнанное дыхание и зависший взгляд сквозь лобовое стекло, когда Ёнбок, заломав пальцы, поджал ноги под себя. и замолк — пока не залип на каком-то подорожнике, облокотившись поясницей на бампер машины посреди безлюдной трассы, окруженной заброшенным куском некогда величавого леса, и позволил Хенджину быть благоразумным. вот Хенджин и стучит — благоразумно — о номерную раму новой пластинкой, приравнивая ее, и тянет к Феликсу руку — Ёнбок, не задавая вопросов, кладет в чужую ладонь четыре винта. Хван натужено поджимает губы, закрепляя новый номер отверткой, и не знает, какие слова в корейском языке подходят для того, что он хочет узнать. Хенджин не отрицает, что таких — вполне возможно — нет вовсе. необходимость озвученного ответа заключается даже не в его сути, как таковой, — предположительно отсутствующей в принципе, — а в том, как ему начать подбираться к Феликсом спрятанному, закопанному, сожженному, утопленному и разорванному, ради которого все это было придумано в первую очередь. и нужно ли его искать, выкапывать, поднимать со дна и собирать по кусочкам. инициировать это. не смотря ни на ящик, ни на Хенджина: Феликс зависший, почти выпавший из реальности — определенно рефлексирующий и перерабатывающий, будто шумящий на всю улицу старый компьютер, от которого требуют быстроты работы, отказываясь принимать во внимание ее невозможность. Хвану не нужно озвучивать вслух картинки и мысли, что громко вертятся у Феликса в голове, пока на заставке едва заметно качаются листья какого-то неизвестного растения. не нужно, потому что Хван видит и слышит их сам. будучи убежденным, — плохой привычкой, принятой вместе с навязанной самому себе самоуверенностью, — что справится с огнем, норовящим сжечь даже само мироздание, Хенджин вспомнил, что он — просто человек, а не супергерой, стоило лишь пламени облизать его языками по подбородку. это была плохая новость. уровень впечатления — если хенджинову реакцию можно обозвать таким образом — не зависел от масштаба происходящего перед ним: сносились головы, звучали выстрелы или попросту разбивались костяшки, Хенджина не интересовало внешнее проявление. испугайся он упавшей на пол вампирской макушки, можно было бы смело паковать чемоданы, маша ручкой на прощание и своей работе, и своей гордости. он видел в своей жизни вещи гораздо хуже. именно поэтому Хенджина мало волновало то, как Ёнбок выражал происходящее у него в голове снаружи, когда самое страшное творилось внутри — отпущенным — или сорвавшимся — контролем и пожирающим пожаром. скованный растерянностью по плечам под прямым нажимом оппонента, которого вызвал на бой сам, Хенджин в тот момент думал, что испугается — будет прятать дрожащие коленки и рвущийся наружу страх, судорожно придумывая, что же делать теперь, пока все идеи попрячутся по углам, оцепенев от ужаса. но нет. Феликс, сломя голову прорывающийся вперед и даже не думающий его, Хенджина, дождаться, пока позволял пожару в глазах и душе поглотить и себя, и его, и все вокруг — и Феликс, сосредоточенно перебирающий в голове все, что произошло, с замершим на несуразном сорняке взглядом — страха не вызывали. потерянность — присутствовала; смятение — выигрывало. страха — не было. и это была хорошая новость. потому что тогда бой будет равным. а Хенджин не любит проигрывать. — это был не вонгви, — пыхтит Хенджин, затягивая предпоследний болт в металлической прорези, и, натуженно выдохнув, перехватывает между пальцами последний винт. металл с тяжестью соглашается контактировать с себе подобными; требует усилий в плечах, заставляющих его вкручиваться по заранее подготовленной резьбе, и без натуги отпадет на пол, отказываясь сотрудничать. они с Феликсом похожи. — да ты что? — язвит Ёнбок, не сводя немигающего взгляда с выбранной на земле точки. — Феликс, — резко выдыхает Хенджин, зависнув отверткой в резьбе гайки, и поднимает на Ли глаза — в строгости, которой удивляет сам себя. нехарактерная по каждому пункту темперамента, она не давала о себе знать никому и никогда. осмеянная в каждой попытке проявиться и несущественная за ненадобностью в кругу семьи, имеющей других надзирателей — строгость, оказывается, в Хенджина имеющаяся, стала открытием, которое Хван не планировал совершать. стоило лишь посягнуть на что-то действительно значимое. металл требует усилий в плечах — натуги, сковывающей уставшие мышцы, но ставящей капризный винт на свое место. но Ёнбок, выдохнув, — к очередному удивлению Хенджина, — прикрывает глаза, оставив в покое несчастное растение, терроризируемое феликсовым взглядом с момента их остановки, и касается пальцами век. словно уставше. не похоже. — прости, — бормочет Ли. Хенджин, затянув последний удерживающий болт, встает на ноги, уперевшись ладонями в колени, и звонко бросает отвертку к остальным инструментам, молча наблюдая за прикрывшим взгляд Феликсом. в ожидании. потому что оставил кусачки и плоскогубции в захлопнутом ящике с инструментами; потому что вытягивать клешнями больше не собирается. — прости, Хенни, — повторяет Феликс шепотом, проводя ладонью по лицу, и наконец смотрит Хенджину в глаза — впервые с появления злополучной Золушки. Хенджин не видит ни единого пламенного языка — только теплый карий, отвоевавший свои же границы; опустошенный, но все еще родной. — я не хотел, — оправдывается Ёнбок, цепляясь кончиками пальцев за собственные локти. — я знаю, — кивает Хенджин, но продолжает смотреть — противоположно, должно быть, чужому ожиданию; потому что Феликс морщится, поежившись в плечах, и уменьшается в — и без того не шибко значительных — размерах на глазах, будто снеговик по весне. Феликс выдыхает, сдавшись, и нервно облизывает губы, поджимая их сразу после. Хенджин видит картинки, к которым обращается Ёнбок в своей рефлексии — слышит мысли гудящего компьютера, будто свои собственные. и не боится ни тех, ни других. лишь того, что они так и останутся в черепных коробках — каждого из них по-отдельности. а страха и от картинок, и от мыслей у Феликса хватит на них обоих. — я разозлился, что ты медлил, — Ёнбок скукоживается нашкодившим щенком и прячет глаза виноватым ребенком, — для меня было очевидным: надо ворваться внутрь и нашпиговать этого «вонгви» пулями, а ты почему-то пытался вместо этого меня окликнуть. а потом был такой сосредоточенный, больше переживая за полицию, когда эта мразь оказалась совершенно не тем, чего мы ожидали. и я так разозлился. отведя голову в сторону, — на очередную растительную жертву, — Феликс снова шумно выдыхает через нос, подбирая подходящие буквы — будто в далеком прошлом, пытаясь поймать вертящееся на кончике языка корейское слово, что ускользало от него до тех пор, пока не проговаривалось кем-то другим. Хенджин видел эту картину отчетливо, будто она происходила вчера, и точно помнил, что на следующем кадре их совместного прошлого он подсказывает Ёнбоку необходимые звуки, чтобы увидеть радостную благодарность. но сейчас — наперекор собственным воспоминаниям — Хенджин молчит, жадно проглатывая необходимые Феликсу слова. чтобы дошел сам. — почему-то я и не подумал о том, что ты не собираешься медлить; что не полиция тебя волнует, — нахмурив брови, Феликс переводит взгляд на собственные кроссовки, — хотя сейчас понимаю прекрасно, что ты имел в виду. слова, которые Хенджин протолкнул глубоко к себе в глотку, оставив их вставшей поперек костью — слова, которые Феликс отчаянно не хочет проговоривать, даже поймав за вертящийся у него на языке звук. «подожди» — чтобы не терять голову. разделенным надвое контролем, который вместе удержать легче, чем в одиночку. «подожди» — потому что «я тоже тут» и «ты не один». Феликс морщится — будто вливает себе в рот опостылевший пересоленный лимонный сок. Хенджин чувствует его на языке; чувствует, как он стекает по задней стенки глотки — как сжимает в груди Феликса бронхи, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. аж до астмы. — я просто подумал.. — остановившись; чертыхнувшись себе под нос в невозможности договорить. и не потому что корейский сложный. ну же, Ёнбок-и. — кому я вру, — сорвавшимся смешком; Феликс прикрывает глаза, — я не думал, хоть и пытался. Хенджин молчит, видя сироту, рвущуюся спасать другого от собственной судьбы. молчит и хочет — в кои-то веке — услышать это, а не догадываться; не прочесть в чужих, пусть и явных, мыслях. хочет увидеть выбор, который Феликс сделает сам — не тот, который Хенджин из него вытянет или выпросит; не тот, который сделать придется по прошествии десяти лет. Ёнбок не поднимает веки, когда кусает губы и скрипит кожей куртки, сжимая ее в руках. — просто себя вспомнил — и перед глазами как почернело. словами, которые Феликс — наконец — из себя выдирает. и Хенджин протягивает руку — рывком, прижавшим светлую голову к своей груди, стирает расстояние, между ними закостеневшее. оно — деревянное, железное, сопротивляющееся — падает к ногам, отбивая пальцы ударом, и укатывается под колеса стоящей машины. вот так, Ликси. Хенджин чувствует, как воздух проходит в легкие — вместе с облегчением. словно это он мучился от приступа удушья. — прости, — бормочет Феликс заглушенным хенджиновым телом голосом, — я не должен был кричать, ругаться, грубить те.. — я горжусь тобой, Ёнбок-и, — шепчет Хенджин, сжимая чужие плечи рукой. чувствует, как хмурится лицо, находящееся на его же груди, и как оно хочет отстраниться, чтобы посмотреть в непонимании — потому давит чуть сильнее, не отпуская, и другой рукой похлопывающе касается крашенной макушки, — первые шаги — тяжелее всего. а ты наконец-то сделал их. сам. выбор — принятия или отречения — перед Хенджином никогда не стоял. в отличие от сомнений в самом себе. и обретенная убежденность в правильности своих решений пузырится, надувается, поглощает — и напряженные мышцы, и натуженные плечи. они расслабляются, обнимая чужие, что неподвижно замирают вместе со своим обладателем, не нашедшим ни одного сорняка у Хенджина на груди. Хван цепляется за них пальцами, поглаживая светлые волосы, и держит ближе к себе, не позволяя вытолкнотому неуместному расстоянию пробраться обратно. не теперь, когда Хенджин дождался свистка старта; когда Феликс выбрал с этого старта сорваться. выбрал Хенджина и его участие. сам. уверенность пузырится, надувается, поглощает — будто бы Хенджин в самом деле знает, что делает. аж самому смешно. и, видимо, Ёнбоку тоже — выпущенным Хенджину в грудь теплом. — как мало тебе надо, чтобы похвалить меня, — бормочет Феликс, и Хенджин посмеивается, спутывая обесцвеченные пряди под своей ладонью — подобием возмущения. Ёнбок бурчит, недовольный, но отстраняться и не думает, обхватывая руками чужую талию. у Хенджина в груди нет места сорнякам, страху, расстоянию — нет места ничему, кроме гордости и облегчения. — это не мало, — Хван искренне верит в то, что говорит — в отсутствии привычки принижать прогресс, с трудом достигнутый, ведь знает, как, должно быть, тяжело. не потому что понимает, а потому что принимает — безвозмездно подаренной верой, идущей в комплекте ко всему остальному. чему слова — ни корейские, ни какие-либо иные — не нужны априори. — но еще раз нагрубишь своему хёну, и я откушу тебе нос. Ёнбок смеется, отстраняя вырвавшуюся из чужой хватки голову — Хенджин щурится, ослепленный, и не может сдержать улыбку. — боюсь-боюсь, — наигранно трясется Феликс и уворачивается снова — когда даже остатки прически норовят спутать навсегда в морской узел, — все-все, прекрати! пожалуйста, хён! вот ведь. невозможный. Хенджин отстраняется, задирая нос с довольным видом, и дергает бровями — дешевым прикрытием для сжавшегося в груди сердца под видом самодовольства; в надежде, что Феликс купится. как бы ни хотелось вывалить все, что — по-настоящему — ощущается. как бы ни хотелось — Хенджин смотрит на отпустившего груз, уходящего в машину Ёнбока, что показывает ему язык, и думает: может, когда-нибудь, когда придет время. или никогда. лишь бы улыбался.

;;

— я клянусь: соль прошла в твердое тело, — говорит Феликс. его нога, подогнута под себя на переднем сидении машины, нервно трясется, словно это поможет мотивирующе подогнать застопорившийся мыслительный процесс, а экран ноутбука, лежащего на коленях Ли, дрожит верхним краем — в перенятой невротической реакции, от которой у Хенджина скоро задергается глаз. отсутствие понимания нервировало Ёнбока так, как Хенджина не раздражает даже жужжащий над ухом третий час кряду комар — со всей его ненавистью к классу челинистоногих рода кровососущих. рассуждающий вслух всю дорогу от просеки, где они затаились, до мотеля, где должны были начать мозговой штурм, Феликс не оставлял в покое скудные факты, имеющиеся у них в руках. он их и крутил, и вертел, и переворачивал, а сложить все никак не мог, упуская меж пальцев спокойствие от жрущей его — червяком в гниющем яблоке — потери контроля. это понимаемо. знать, что и как убивать — сделать половину дела; не знать, что, и тем паче как это нечто убить — остановиться на точке «старта» и не сдвинуться ни на миллиметр. брошенная обмолвленность о состоянии малышки Соён вместе с ее родителями запустила пытку капающей на темечко тревожностью — Ёнбок, забыв напрочь решение сначала добраться до мотеля, а там уже зарываться в предания и скудные детективные сводки, раскрыл ноутбук тут же, как усадил свою пятую точку на сидение машины. — я выгляжу так, будто не верю тебе? — приподнимает бровь Хенджин, бросая быстрый взгляд на сидящего рядом парня. Феликс, теребя пальцами верхнюю нитку толстовки, скоро точно ее оторвет, даже если этого и не планирует. о раздражении в отсутствии понимания Хенджин знал, как никто другой, и возвращался мыслями к оставленному ими дому с разбитым окном каждый раз, когда не успевал себя одернуть от полета чуть дальше дозволенных границ. в закромах его — отнюдь не скромных — познаний о всяческих видах сверхъестественных существ, на поверхности не лежало ни одного, со способностью к невидимости, временными промежутками в нападениях в двадцать с лишним лет, наличием физического тела и слабостью к разрыванию и поеданию человеческих тел. но пока пальцы сжимали руль, а глаза следили за дорогой, перебегая из раза в раз на оголенный пучок наэлектризованных проводов на соседнем кресле машины, нервничать самому было не положено. будучи подвешенным за собственное нестабильное состояние, в котором Феликс на протяжении долгого времени вышагивал по острию ножа, что висел над горящим жерлом вулкана, Ёнбок такое право имел — Хенджин вручал его самостоятельно, данной ему властью в неимении кого-либо еще вокруг. может быть, это то, чего он добивался изначально: позволить Феликсу быть Феликсом. и дело не в том, сколько скидок Хенджин был готов сделать Ёнбоку за то, что он — просто Ёнбок; любой знает, что непозволительно много — в стопроцентном дискаунте распродажи хенджинова сердца. дело в том, что Ёнбок — просто Ёнбок, который переживает за четырехлетнюю девочку больше, чем когда-либо выскажет вслух, и это нужно просто принять. выворачивая руль при въезде на парковку подле их мотеля, Хван заглушает мотор сразу, как занимает первое свободное место. затихшее дребезжание машины, идеально подходящее кромешной ночи, захватившей Вонджу, должно было оставить после себя тишину. но Феликс, ненамеренно стуча носком кроссовка о крыло двери, явно был против, вынуждая Хенджина накрыть чужое колено ладонью. — Ёнбок-а, — надавив, чтобы остановить раздражающее стучание, Хенджин сжимает пальцы на грубой джинсе, игнорируя слабое покалывание в кончиках; но Феликс замирает, напрягаясь под касанием, и, кося на Хвана взгляд, наконец отпускает несчастную завязку, — гипнотизируя браузер, ты ответа не найдешь. пойдем в номер и подумаем, что это могло быть, окей? Феликс кусает губу изнутри, скача глазами по хенджиновому лицу; касается узелка на шнурке толстовки вновь, прокрутив его меж пальцев а последний раз, и, бросая взгляд в горящий экран, на котором ответов так и не появилось, кивает, закрывая ноутбук. — всегда бы был таким послушным, — усмехается Хенджин, кратно сжимая чужое колено в руке, и вылезает из машины под свой тихий смех на недовольный, оскорбленный взгляд, захлопывая за собой дверцу. комната — с одной идеально убранной кроватью и второй, пережившей как минимум гражданскую войну, — встречает их в том же виде, в котором ее оставили, и это даже грустно. Хенджин, чувствуя неприятное напряжение в мышцах, не отказался бы от магически появившегося ужина прямо сейчас — перед тем, как они проведут не один час в идентификации существа, с которым столкнулись. но стол пуст, и Феликс, не задумываясь, ставит на него ноутбук, и, уже не обращая внимания на несостоятельность здешней мебели, устраивается перед экраном на стуле, что вновь скрипит, сразу после того, как достает два их охотничьих дневника из сумки. на пиццу, честно, похоже мало. оттягивая неизбежное, Хенджин встречается с ним напрямую, когда Феликс утыкается в экран носом — окаменевшим изваянием или студентом-медиком в преддверии сессии, даже не сняв с плеч куртку, а уже бросившись учить несчастную анатомию. Хван, открывший рот в желании предложить сначала поужинать, захлопывает его с разочарованным цокотом языка под быстрые щелчки клавиатуры. — я написал Джисону и Чонину, чтобы поискали тоже, — слышит Хенджин, стоит ему занять оставшееся свободным место за столом, — коротко описал ситуацию. — думаешь, они еще не дрыхнут? — спрашивает Хван, раскрывая чехол планшета, и поворачивает голову на зашумевшее возле него ворошение: развернутый к нему лицом экран чужого девайса. на нем, пропущенное Хенджином в общем чате, недавнее сообщение с емким, но коротким отчетом: о том, что парни собираются найти какую-то Даён, подружку какой-то Исыль, которая, скорее всего, сейчас в каком-то Ыйджонбу, и завтра туда выезжают какие-то Чанбин и Сынмин. Хенджину нужно две минуты и долгий, упрямый взгляд в буквы, складывающиеся в названия различных мясных изделий вместо имеющихся слов, чтобы сложить два плюс два и наконец получить четыре. Хенджин кивает. — понял. пока ночь сгущается за окном, темнея изо всех сил в такт висящим в их номере декоративным часам. все, что остается — некоторое время на поиски и недовольно ноющий от игнорирования хенджинов желудок. они перекидываются версиями, отбивая их друг другу теннисными мячами, и каждый раз оказываются неудел: Хенджин массирует двумя пальцами висок, начинающий подвывать в тон животу, а Феликс забирается на стул с ногами, оставляя подбородок на коленях. листаемые вкладки уже знакомых, доверенных источников закрываются одна за одной, и бессилие начинает раздражать все сильнее с каждым нажатым крестиком у верхнего края экрана. пока трель телефонного звонка не стучит у Хенджина в желудке мечтой о падающих в полый орган кусочках прожаренного стейка. пожалуйста, пусть это будет рандомная доставка еды, а они — счастливчиками, ее посреди ночи выигравшими. — теперь вы поняли, почему я начал вас прослушивать? Хенджин, возможно, настолько разочарован слышать Чонина еще никогда не был. — не заставь ты меня ее вырубить, Ликс-хён, уже часа четыре назад я бы вам все нашел, — звучит голос Яна из включенной на громкую связь телефонной трубки. Хенджин мычит, прикрывая глаза перешедшей с виска на лоб ладонью. — Йена-а, — тянет Ёнбок тоном Минхо, что уже давно, должно быть, видит тридцать первый сон. — что «Йена»? — язвит макнэ. принимай букмекерские конторы ставки похожего характера, Хенджин бы разбогател, будучи полностью уверенным, что угадал бы выражение лица макнэ в данную секунду с точностью до малейшей морщинки: с приподнятой бровью, поджатыми до ямочек на щеках губами и недовольно сморщенным носом. — без этого, Йена, — отрезает Феликс хриплым басом, беззастенчиво выделяя им чужое имя в растущей усталости, сдерживаемой не пойми откуда взявшимся силами, — по делу. и сразу сладко спать, хорошо? Чонин вздыхает, отдаваясь в механически передающейся связи кряхтящим шумом; Хенджин незаметно, коротко усмехается — как бы не выделывался, большего всех на свете Ян все равно любит Феликса (и чуть-чуть Сынмина). потому что напиши ему Хенджин, Джисон, Чанбин — никто бы не отделался коротким недовольством и обреченным вздохом; никто бы не удостоился такой милости, и неважно, насколько Чонин устал, нарывая им информацию из-под земли неимоверными усилиями — младший не пожалел бы сил, высказывая каждую нелицеприятную мысль, что посетила его за все долгие часы усердных поисков. но на Феликса Чонин вздыхает, отдаваясь кряхтящим шумом, и за щелчком включившегося чайника говорит: — ракшаса. Хенджин, упираясь подбородком в кулак, расположенный на столе, придвигается к звучащему голосу ближе; Феликс, хмурясь, в пару нажатий по клавиатуре находит информационные материалы. — существо из индуиской мифологии, — продолжает Ян, услышав чужую возню, — демоны-людоеды, которыми стали самые греховные люди после смерти, — Хенджин щурится, обращая внимание на повернутый к нему Феликсом ноутбук, и беглым взглядом по-диагонали выцепляет озвученные младшим факты, — охотятся раз в двадцать-тридцать лет в силу медленного метаболизма, но не могут зайти в дом без приглашения, — Феликс ведет бровью, когда Хенджин смотрит на него, и читаемо думает о том же самом: вот почему «Золушка»; чтобы дети впустили его в дом, — они спят на куче мертвых насекомых, могут принимать облик людей и становится невидимыми. убить можно кинжалом из чистой меди. у тебя, Хенджин-хён, такой есть. Хван приподнимает брови, отправляя молчаливый вопрос в лежащий на столе телефон. — ты стащил его у Чанбин-хёна лет пять назад, потому что у него красивый цвет, — поясняет макнэ голосом, которым разговаривают с детьми, рассказывая о закономерности между темными тучами и вскоре начавшимся дождем, и, судя по звукам на фоне, наливает кипяток в кружку, закатив глаза — Хенджин готов поставить на это всю наличку, что на данный момент вовсе имеет, потому что дальше слышит, — а он тебе ничего не сказал, даже когда ты по дому шастал и хвастался им перед Джисон-хёном. Хенджин мелко сглатывает, даже не думая меняться в лице. ловит короткий, намекающий взгляд от сидящего рядом Ли на такой же намекающий тон младшего из динамика телефона и только тихо фыркает, отмахиваясь кивком головы. Феликс выдыхает. — где он, кстати? — переводит тему Хенджин, — я еще раз похвастаюсь. Чонин вздыхает, шурша воздухом о динамик, — Хван, уверен, намеренно, — чтобы передать все свое отношение к «такому детскому поведению, Хенджин-хён». Хенджин выучил это все уже наизусть, зная четко, что и зачем названные братья пытаются ему сказать; так же четко, как и то, что его обида на Чанбина все еще неприятно, колюще саднила, но уже не взрывалась вспыхнувшей злостью; что, захоти старший поговорить с ним, Хенджин бы согласился — даже со всем радикальным непринятием и непониманием чужих решений и логики. и что он слишком гордый, чтобы прямо об этом сказать. как бы младшие не пеклись о нем, Чанбине и их отношениях, они не могут ему ничего противопоставить; ни один, ни другой, когда Сынмин, наверняка, провел с Чонином все долгие часы поисков информации, а Джисон написывал то Феликсу, то Хенджину исправно каждый час уже второй день, и умиляя, и раздражая последнего до невозможности. ни один, ни другой, когда Сынмин с Джисоном разобьются в лепешку, чтобы сохранить их комфорт, пока Чанбин десять ебанных лет молчал в тряпочку, зная в деталях хенджинову систему ценностей. зная в деталях — хенджиново прошлое и хенджиновы приоритеты. и Хенджин слишком гордый, чтобы после этого делать первый шаг. — он ныл столько, что у меня голова разболелась, — грохот поставленного на место чайника и удар ложки о керамику; Хван выигрывает ставку целого стола в казино в своей голове, потому что Чонин — стопроцентно — закатывает глаза еще раз, мешая сахар в стакане, и бормочет себе под нос «слабак», — отвалился через сорок минут поисков. Феликс тихо смеется плечами. — ты умница, Йени, — улыбается устало Ёнбок, наклоняясь ближе к телефону, — спасибо огромное. иди скорее отдыхать. — вы тоже, — говорит Чонин под звон чего-то, упавшего в раковину, — судя по твоему рассказу, Ликс-хён, ставлю, что это этот Пак. можете поехать к нему завтра. — да, — кряхтит Хенджин, кивая, и встает со стула в направлении своей сумки, чтобы продолжить громче, с расстояния от кровати до стола, — скорее всего он. иди спать, Йена, спасибо тебе. за короткими пожеланиями доброй ночи звучат недолгие копошения: Хенджин, хмурясь, находит вышеупомянутый нож в скрытом кармане на самом дне и поднимает его в воздух, оборачиваясь к Феликсу. — лучше проверить сейчас, — Ли, закрывая дневники и вкладки на ноутбуке, оставляет открытым лишь страницу с информацией о ракшасе, и откидывается на спинку стула; усмехается, продолжая, — на той фотке-то нихуя не его отец. а какую только историю нам заливал! надо прикончить его побыстрее. Хенджин, оставив нож на краю стола, хмыкает; не то чтобы он ожидал чего-то другого. с долей правды, на которую опираются чужие слова: зарезать «человека» медным ножом безопаснее в темноте сгустившейся ночи, чем убегать днем, прячась от сотни людей с двумя сотнями детей. но Хван чувствует, как слипаются стенки его желудка, мало-помалу начиная переваривать друг друга. — он ест только родителей, а детей совсем не трогает, — хмурится Феликс, в последний раз листая открытую страницу сайта с преданиями прежде, чем оборачивается на Хенджина, — почему? — может, мало мяса? — предполагает Хван, пожимая плечами. Хенджин за двадцать с лишним лет делал много смущающей ерунды. он был неуклюжим во всех аспектах жизни, не касающихся охоты, и терял свои вещи регулярно каждую неделю, даже если подписывал их крупными буквами своих инициалов. но никогда еще ему не было стыдно больше, чем сейчас — за урчание своего живота именно на этих словах, сказанных именно в этом контексте. зависнув на месте, Хенджин, если честно, надеется, что Феликс ничего не услышал — или хотя бы из уважения сделает вид. но Феликс будто в замедленной съемке поджимает губы, чтобы не взорваться хохотом, однако кричит о каждой шутке, прозвучавшей у него в голове, издевательски приподнятыми бровями и смешинками в глазах. — Хенджин-а.. — нет, — перебивает его Хенджин и резко качает головой из стороны в сторону, — просто молчи. — а ты так мило смотрел на Соён… — просто. молчи. Хенджин жмурится, когда желудок кричит снова — оперой о голоде и забытье, в котором на безрыбье… Феликс смеется, щуря глаз и прикусывая кончик языка. — не на того мы охотимся, — дразнит Ёнбок, вставая из-за стола. Хван поднимает на него обиженный взгляд, бурча что-то о том, что они на ногах целый день, вообще-то, и последний раз ели утром, но затихает по мере того, как шутливая и чуть кривоватая улыбка приближается к нему все сильнее, — я видел внизу автомат-холодильник. хочешь, правда продолжим завтра? — нет, — качает головой Хенджин, — поедим и поедем. лучше закончить сейчас, а с утра уже быть в другом городе, пока к нам в дверь не постучалась полиция за взлом с проникно… мелькнув перед глазами, чужая ладонь тянется вверх, бесполезным движением поправляя взлохмоченные самим Хенджином пряди. тонкими касаниями укладывает некогда часто мешающую, но сейчас короткую челку будто по привычке, и этим затыкает Хенджину рот вместе с изучающим, молчаливым взглядом своего обладателя, под которым желудок снова сводит. не от голода. — давно есть хочешь? — спрашивает Феликс — тихим и ласковым; ладонь, пригладив волосы в последний раз, снова падает вдоль тела своего обладателя, который слабо наклоняет голову к плечу, заглядывая Хенджину в глаза. тихим и ласковым, — почему ничего не сказал? кажется, что тепло оставляет след — протянувшийся от его головы до руки, мгновение назад касающейся волос, он сверкает для Хенджина затмевающим и голод, и усталость желанием, чтобы она вернулась. запуталась, игралась и грела, пока вокруг горит весь мир, лишь потому что у Феликса взгляд — тихий и ласковый; блестящий заботой и выкручивающий на максимум базовую потребность под ним находиться. под ним жить и под ним же умереть. — да не так сильно и хотел, — шевелит губами Хенджин, теряясь на границе между жестоким окружающим и собственным глуповатым. но честным. Феликс тихо смеется, слабо щуря правый глаз, и Хенджин не хочет видеть ничего другого — никогда больше. — врушка, — отпущенным коротким смешком и движением в сторону — обдав холодным ветром слишком быстро исчезнувшего тепла, — я должен был раньше заметить. прости, — шепотом дрогнувших губ в теперь понятной кривизне; а Хенджину холоднее, — я схожу, куплю что-нибудь. появившиеся мурашки дергают за руку силой — заставляют ухватиться за висящее вдоль тела запястье, в надежде минимальную потребность удовлетворить хоть на секунду дольше, даже если тихий и ласковый меняется с утверждения на вопрос. — ты чего? — улыбается Феликс, опуская взгляд на держащую его руку. — ничего, — бормочет Хенджин. границы, жирно обведенные лежащими на столе сводками о чужих жизнях и рассованными по сумками и карманам пистолетами; пылающим пожаром возле двери незнакомого дома и вымученной впервые честностью — они пульсируют для Хенджина артериями, готовыми лопнуть с минуты на минуту, ведь под пальцами жется солнечное касание. Хенджин хотел бы сгореть, если бы это означало чужую улыбку, не спадающую с лица никогда; постоянный прищур в вечном смехе от того, что слишком счастливый в окутывающем — снаружи и изнутри — спокойствии. не имея загранпаспорта, Хенджин пялится на границы, что не имеет права перейти. где, по ту сторону, не сдержавшийся, в большей вероятности станет очередным грустным, чем радостным — очередным потерянным на кончике языка словом, не складывающимся ни в корейский, ни в английский, потому что скорее усложняющий, а не окрыляющий, когда и так — по острию кинжала над горящим жерлом. не вовремя. не имея загранпаспорта, Хенджин ведет кончиками по коже — касанием, не способным насытить до конца, но неотвратимым в любом случае; рожденным из своего глуповатого, но честного. посреди жестокого окружающего. — я сам, Ёнбок-и, — улыбается Хенджин, отпуская чужую руку; пустота стекает по рецепторам, и отчего-то — холодно. еще несколько лет назад он бы не поверил, что отсутствие ожогов может огорчать. но Феликс улыбается в ответ, протестуя в шутку — рвется к двери, пытается впихнуть Хенджину свою карточку, пряча ее то в карман джинс, то за их пояс, и забрать чужую, пока смеется стеклянным перезвоном, что разбивается на осколки, ложась на пульсирующие границы новым слоем причин. Хенджин уворачивается, балансируя на таможне, и понятия не имеет, как переступит порог комнаты, когда солнце остается за ее стенами; пусть и на пять минут. Хенджин хотел бы сгореть. — какая, к черту, разница, чья карта, если мы все равно мухлюем с кредитками! — топает ногой Феликс, обреченно сдаваясь и складывая руки на груди, когда Хенджин вырывает карту из его рук, щелкая ей по веснушчатому носу, и откидывает несчастную полоску пластинка на дальнюю кровать. — вот именно, Ёнбок-и, — подмигивает Хенджин и закрывает за собой дверь. в груди пульсирует — жирными границами и обдавшим по плечам холодом. в висках пульсирует — единственным неизменным желанием. Феликс, уткнувшись взглядом в полотно флагманской двери, кончиками пальцев прикасается к оставленному на запястье ощущению в попытке его продлить. ведет по контуру невидимых следов, протянувшихся за порог до чужих пальцев, и хочет за них потянуть — оставшейся соединяющей нитью, что вернет уплывающий оплот спокойствия; пусть и на пять минут. но со спины жжет: наличие нерешенных проблем, незамеченный дискомфорт, упущенная меж пальцев тварь и висящая над пропастью опасности четырехлетняя жизнь — святой водой на нечестивую кожу демона. Феликс трясет головой, возвращая здравомыслие; хотелось бы, чтобы подобный ритуал работал исправно, без сдачи полномочий в непосильных ситуациях. когда нужен наиболее всего, и тогда трезвость разума не возвращалась бы пощечиной расстроенного взгляда снизу вверх с долей обретенного разочарования. сомнительно, что получится его забыть — с вырвавшимися наружу словами, потому что не имеет права иначе; точно не на этот взгляд, вызванный грубой злостью и язвительным недовольством, не имеющими ничего общего ни с чем, кроме внутреннего конфликта с самим с собой. ложное предположение, твердящее, что он лишь тешит чужое самолюбие проявленной честностью, путалось меж умозаключений, отравляя сделанные выводы — ощутимого облегчения после расставания с мыслями, царапающими глотку в отказе обличаться в слова, чтобы не становиться правдой, жгущей ладони и кричащей детским голосом. будто бы хоть когда-то ей не были. задетый, уколотый взгляд никогда не был причиной — был толчком меж лопаток к обрыву, дорожными указателями направления, выстроенным маршрутом навигатора, но не вынужденным принуждением. и удивление, что план, построенный на коленке в порыве отчаяния, кажется, действительно работает, стало открытием не меньшим, чем никогда ранее не встречаемое существо в облике пожилого мужчины, управляющего детской ярмаркой. но расстроенный взгляд снизу вверх — что-то, чего Феликс видеть больше не хочет. не хочет быть ни его свидетелем, ни его причиной. тем более — его причиной. никогда больше. минусы, обретающие физические характеристики, заостренными краями царапают изнутри, чтобы быть замеченными, когда по радужке блестит разочарование или урчит изголодавшийся желудок. встают перед глазами, не забыв рассчитаться по порядку, очередным напоминанием предстоящей бескрайней над собой работы — дополнением к списку и без того наизусть заученному, но не обличенному в слова. Хенджин сказал, что гордится им; непонятной причиной и необъяснимой мотивацией, но отчего-то — сказал, — искренне и трепетно, будто бы говорил о ком-то, кого Ёнбок никогда не знал. Феликс, освобождая стол для предстоящего ужина, не собирается его разочаровывать. не снова, когда так отчаянно хочет, чтобы Хенджин — так искренне и трепетно — говорил о нем; том, кого Феликс уже двадцать один год видит в зеркале. Феликс повторяет, как мантру, слова о самоконтроле и обостренном восприятии, пряча медный нож в задний карман брюк, и как никогда надеется, что аффирмации в самом деле работают так же эффективно, как звучат в слоганах продаваемых на просторах интернета курсах самопознания. минимумом, который он не столько обязан, сколько хочет преподнести — в обмен на проявленное доверие и прозвучавшие слова гордости. минимумом, за которым следует следующий, потом — еще один с идущим за ним новым — по списку рассчитавшихся в стойке минусов, чтобы убрать их с глаз долой — и навсегда. не оставив причин так сомневаться в том, к кому Хенджин обращается. глухой стук в дверь звучит вместе со звуком молнии на застегнутой сумке, когда Феликс прячет дневники обратно. видимо, в середине ночи выбор в автоматах скудный донельзя, иначе почему Хенджин, что в обыкновении часами не может выбрать между лапшой и рисом, справляется так быстро. — ты в курсе, что дверь открыта, не так ли? — усмехается Феликс, раскрывая флагманскую панель нараспашку, чтобы тут же потерять улыбку в хмурых бровях, сошедшихся у переносицы. за дверью — тугой каштановый хвост вместо ожидаемого смоляно-черного ежика и потерянные добрые двадцать сантиметров роста вместе с крепкой, мужской фигурой. Джиу, не пойми откуда взявшаяся на пороге их номера, что должен был сохраниться в тайне, смущенно улыбается и лепечет скомканное приветствие, будто таким образом тут же сотрет каждый вопрос, отразившийся у Феликса на лице. — прости, что беспокою вас так поздно, — девушка заправляет прядь волос за ухо, выпрямляясь из поклона, и Феликс выгибает бровь, отпинывая ногами каждое правило корейского этикета так далеко в собственном сознании, чтобы о нем больше и не вспоминать, — твой брат.. я к нему. — по поводу? — Ли складывает руки на груди, приподнимая бровь и оглядывая скромный наряд девушки снизу вверх — неприкрытым отторжением, которое скрыть бы не смог, даже если бы захотел; крошка его эмали, посыпавшаяся за скрипом зубов, и без того увековечила гравийные дорожки площади, на которой расположилась ярмарка, еще днем, стоило заметить явно намекающие взгляды и провоцирующие касания. очевидно, провоцирующие его. и сейчас, вызывающе появившись на их пороге посреди ночи, эта девушка напомнила об этом крайне явно — Феликс отчаянно пытался не забыть слова только-только повторяемых аффирмаций, чтобы не захлопнуть эту дверь вовсе. — я бы.. хотела обсудить это с ним, — девушка теребит пальцы, переминается с ноги на ногу — олицетворением кротости, совершенно противоречащим ее былой настойчивости. поджимая губы, Джиу — наверняка — хочет выглядеть смущенной. Феликс, тихо хмыкнув, хочет сдержать себя в руках. он ревновал сотню, тысячу раз — к каждой мило брошенной улыбке, каждому мимолетному взгляду, к каждому оставленному на салфетке номеру телефона; сотню, тысячу раз, за которые он не испытал ни единой отрицательной эмоции к девушкам, эту ревность, на которую Ёнбок не имел никакого права, вызывающим. однако та, что стоит перед ним сейчас, невыносима. рождающая неприязнь легко, будто естественно, она стоит перед ним сейчас и просит о встрече с Хенджином посреди ночи, в месте, о котором знать и не должна. и Феликс, никогда не позволяющий себе даже подумать о том, чтобы препятствовать Хенджину в каких бы то ни было взаимодействиях, хочет ее, стоящую перед ним сейчас, просто выгнать. хлопнуть дверью так, чтобы эту девушку унесло ветром обратно — туда, откуда она приехала, — и им же вышибло любое воспоминание о них, их лицах и этом адресе. но держится. — думаю, это может подождать до утра, — хватаясь рукой за край двери, Феликс улыбается так вежливо, как только может; так, как позволяет это ситуация, где на порог их общей комнаты самым вульгарным образом объявляется девушка, раздражающая его до сжимаемых кулаков и не укладывающегося в мыслях вопроса, — откуда ты узнала наш адрес? — это не может подождать, — Джиу резко качает головой из стороны в сторону, делая шаг ближе и останавливаясь ровно перед порогом; на ее лице — выражение, которое Феликс не может идентифицировать до конца, но она кусает губы, сцепляя руки в замок у груди, и оглядывает коридор, — пожалуйста.. можно мне войти? — нет, нельзя, — Феликс хмурится. перекрывает вход в комнату другой рукой, оперевшись на дверную раму, и, поймав на себе взгляд то ли испуганный, то ли ошарашенный, отчего-то чувствует укол вины от сердобольной части своей души; однако вопросы крутятся в голове вязким недоверием, поддерживаемым неприязнью и кричащими инстинктами, и Феликс мысленно чертыхается, — что случилось? Джиу сглатывает — рвано — и словно хочет шагнуть ближе, но сдерживает себя, шаркая ногой по полу, пока кусает губы и оглядывает коридор в очередной раз. — пожалуйста, — заламывая пальцы, девушка поднимает на Феликса глаза, и Ли материт ее снова — вновь про себя, — господин Пак.. мне страшно. прошу, — Джиу понижает тон голоса и блестит во взгляде непролитыми слезами, — впусти меня. прозвучавшее имя их главного подозреваемого заставляет нахмуриться вновь. дрожащая, как осиновый лист, Джиу горбится в плечах и не нравится Феликсу целиком, абсолютно, полностью; не нравится звучащим намекающим голосом, вызывающими пошлыми касаниями, криповой, непонятной слежкой — не нравится до оставленной на площади крошки эмали и желания хлопнуть дверью перед ее носом, чтобы никогда больше не видеть самому и не показывать Хенджину. не нравится целиком, абсолютно, полностью — Феликс ревнует, как умалишенный, и знает о себе больше минусов, чем городов в Южной Корее, но толкает дверь рукой, отшагивая в сторону. — проходи. как бы Джиу ему не нравилась, защищать людей — его работа. Феликс напоминает себе об этом, когда слышит тихую, облегченную благодарность, уходящую ему за спину; когда, оглядывая пустой коридор, давит внутри антипатию на уровне интуиции, липкое чувство инстинктивной неправильности, подозрительность построенным мысленным маршрутом до спрятанного в куртке оружия. защищать людей — его работа. и Феликс закрывает дверь, напоминая себе об этом. — что бы то ни было, ты в безопасности, — отпустив дверную ручку, Феликс оборачивается. Джиу стоит в метре от него, обнимая себя за плечи, и Ёнбок не может понять, почему все еще не чувствует ни малейшего намека на сочувствие, — ты можешь рассказать мне, что происходит. как ты узнала наш адрес? на вид хрупкая, дерганная по плечам неловкой, крупной дрожью — Джиу выглядит напуганной до неприятного сожаления за собственное отношение. Ёнбок совестливо прикусывает кончик языка, на котором горчит неприязнь, и все равно не может заставить себя о ней забыть, пока недоверчиво записывает в мыслях каждую малейшую эмоцию, промелькнувшую на чужом лице. — я.. мне страшно. очень, — голос девушки все еще дрожит, и Феликс делает шаг ближе. желание успокоить отсутствует — иррационально и виновато — даже в намеке, зато хмурое замечание в очередной раз проигнорированного вопроса рождает нехарактерное стремление надавить чуть сильнее, чтобы наконец услышать четкий ответ. — Джиу, я же сказал: ты в безопасности, — повторяет Ёнбок — привязавшимся ощущением бестолковости всего сказанного; у Джиу глаза — карие, и Феликсу не было бы до них никакого дела, если бы странные искры, горящие в них в ответ на его слова, были бы ему — как привычно — понятны, — ответь мне. почему тебе страшно? из-за господина Пака? — да, — резко кивает девушка, выхватив в воздухе пролетевшее мимо согласие; она смотрит, бегая взглядом по лицу Феликса, и говорит чуть громче, — он начал.. делать странные вещи. — странные? — вопросительно нахмурившись, переспрашивает Феликс. — странные, — утвердительно кивает Джиу, оборачиваясь на стул, стоит Ли указать на него в вежливом предложении сесть; но, почему-то, лишь топчется на месте, и продолжает, облизывая губы, — он.. всегда пропадал ночами, мы уже привыкли к такому. но сейчас это стало регулярным. прикусив дрожащие губы, девушка замолкает. Феликс хмурится, молча в ожидании. — обычно он пробирался к себе в вагон тихонько, чтобы никого не будить и все такое, — отводя взгляд, Джиу комкает ткань рубашки на своем предплечье, — но сегодня я вышла на какой-то шум и.. он был весь в крови. весь, — качая головой, девушка бормочет, кистью неопределенно отводя собственное тело, — целиком. Феликс сжимает челюсти. он, блять, вернулся к семье Соён? он. блять. вернулся? — я не стала ничего спрашивать, — обнимая себя руками, Джиу, казалось, пытается успокоить дрожь, — я спряталась и убежала. он всегда был странным, всегда! его всякие странные шутки! но никогда.. — тише, Джиу, тише, — выдыхает Ёнбок, вытягивая руку в демонстративном совете успокоиться, — дыши. сейчас все нормально. на языке горчит, когда вместе с выдохом девушка перестает дрожать. — почему ты не позвонила в полицию? — я-я не знаю, — заикаясь, бурчит Джиу; хмурится, качая головой снова, и поднимает глаза на Феликса, — я испугалась. я.. я не знала, что делать. прошло лишь несколько часов с тех пор, как они спугнули ракшасу. на нем не было ни капли крови. не вяжется. — и ты пришла сюда? — Ли старается звучать мягче; старается сделать скидку несвязной логике чужих действий под влиянием адреналина, чтобы умудриться успокоить и получить больше информации, и сглаживает вопросы, даже когда те посыпают язык перцем в послевкусии. Феликсу не нравится. — да, — прошептав, Джиу поворачивается к Феликсу всем корпусом и продолжает, помедлив, — Хенджин сказал мне прийти сюда, если что-то случится. горечь; инстинкты, шипящие сворой злых кошек о том, что проницательнее совести — Ёнбок мысленно салютует им в уважении, приподнимая подбородок и тихо промычав, и удерживает чужой взгляд собственным. Джиу не нравится ему целиком, абсолютно, полностью. не нравится, когда просит впустить, давя на жалость, и врет, глядя ему в глаза. не нравится — и, видимо, ревность не имеет к этому никакого отношения. — так Хенджин сказал.. — повторяет Феликс эхом; ловит частые кивки и оглядывает Джиу с ног до головы. слабо ведет бровью, — не Сочжун, да? девушка, что стоит перед ним, замирает. опускает взгляд, смотря на носки своих туфель, и поднимает руку к шее, цепляясь тонкими пальцами за едва блеснувшее в тусклом свете мотельной люстры золото своего кулона. Феликс округляет взгляд, приоткрыв губы, когда мягкие, плавные линии золотого символа вслед за растущей напротив ухмылкой складываются в мыслях в несущее за собой значение. вот теперь — вяжется. складывается воедино цельной картинкой вместе с мизерной вероятностью не сделать хуже, рванув сейчас. Ёнбок слабо отшатывается назад, незаметно восстанавливая дистанцию для замаха. хочет потянуться рукой к заднему карману своих джинс. но ощущение тянется от запястья за полотно флагманской двери. — ты? усмешка спереди режет повисшую тишину пополам. Феликс обложался — в тот же момент, как не поверил чутью. — за сотню лет жизни я так и не научилась врать, — поднимая голову, Джиу жмурит глаз, искажаясь в пугающей, неестественной улыбке — волнами морщин по подбородку и лбу, будто в избытке дряхлой, сморщенной кожи, — и пожимает плечами, словно игриво перебирая пальцами поднятой кисти в воздухе, — я. их единственный шанс жжется сквозь грубую джинсу — Феликс дергается, опустив конечность обратно. лишь секунда. Ли бросается вперед рывком под клокочущий, высасывающий воздух смех, а Джиу — растворяется в пустоте. и Ёнбок видит темноту.

;;

возможно, это проблема — то, как долго стоит Хенджин перед прозрачной дверью холодильника, вглядываясь в скудное его содержимое так, словно выбор в самом деле невозможный: из трех сэндвичей и цезарь-ролла. небогатый ассортимент позавчерашних яств расстраивал почти физически — недовольно разговорившимся желудком, требующим сочно прожаренного на огне мяса, без каких-либо отговорок о невозможности осуществления такого желания. Хенджин, честно, не знает, как так получилось, что из всех положительных черт ему забыли добавить к характеру именно способность к выбору, вынуждая балансировать на лестнице упаковками трех сэндвичей и цезарь-ролла вместе с двумя напитками из двух предложенных. скорее всего, большие руки ему были даны именно для этого. норовящие упасть при каждом шаге, пластиковые коробки шумели на весь этаж, заставляя Хвана морщиться в смущении и ловить их на каждом лестничном пролете, удерживая подбородком и прижимая к груди вплоть до снимаемой комнаты. — Ликс! — толкая ногой дверь номера, Хенджин сдавленно проговаривает чужое имя, проходя внутрь комнаты и пытаясь закрыть дверь ступней, не уронив злополучный ужин, — подашь ручку? в ответ дòлжно услышать дразнящий смех, под который чужие руки забирают неугодную поклажу и освобождают от нагрузки с шуткой о том, что Хван опустошил несчастный автомат дочиста с голодухи — Хенджин ждет ее, уже подготавливая остроумный ответ, когда поднимает глаза. перед ними — дòлжно — увидеть хоть сколько-то отвлеченную улыбку и сияющие искорками смешинки, от которых — как в мультиках — расцветают бутоны и разливается тепло, но Хенджин чувствует лишь слабость в руках, срываясь с места. пластик жалобно скрипит, падая и укатываясь по дешевому ламинату, и хрустит под подошвой, когда Хенджин проходится по одной из коробок быстрым шагом до стула в противоположной части комнаты. — Ликс?! за стуком сердца ворчания желудка не слышно. опустив подбородок к груди, Феликс не реагирует ни на хенджинов голос, ни на тряску по плечам, откидывая отключенную голову по инерции, но успокаивающе бьется в подушечки пальцев размеренным, четким пульсом сонной артерии. его руки, скованные за спинкой стула их же веревкой, привязаны к хлипкому дереву, и Хенджин хмурится, потянувшись за собственный пояс к рукоятке пистолета, пока оглядывает стол в поисках оставленного на нем ножа. пусто. кто? резко. Хенджин сжимает челюсти, когда воздух задирает ему подбородок — острым касанием к кадыку, что он чувствует, но не видит. — смирно, красавчик. чуть смуглые, тонкие руки материализуются у его шеи, словно по щелчку — вместе с блеснувшим острием кинжала, что давит на кожу, норовя вспороть. ухо опаляет придвинувшимся ближе дыханием. — что-то тут ищешь? — знакомым флиртующим тоном. Хенджин усмехается, идентифицируя голос безошибочно. — и тебе привет, Джиу-я. выпрямляется в спине, поднимая руки вверх, когда по запястью, касающемуся пистолета, хлопают тонкие пальцы. чуть поворачивает голову, чтобы ощутить усилившиеся давление клинка, — будущей царапиной, — но ловит косым взглядом черты чужого лица. — подозревал, что у тебя явная слабость к физическому контакту, не знал, что мы вышли на уровень ролевых игр, — натянутой маской выкрученной дерзости: Хенджин дергает уголком губ в кривой линии, горделиво отказываясь демонстрировать собственную растерянность, — дай угадаю: ты хотела, чтобы мой брат смотрел, а он не согласился? — почему же, — усмехается девушка, и Хенджин чувствует, как ослабляется давка пояса брюк, когда из-за него вытаскивают пистолет, — напротив, твой «брат» был, на удивление, довольно сговорчив. идиот впустил меня сам. Хван играет желваками, ощущая прижавшуюся к спине чужую грудь. всплывший в памяти силуэт золотого кулона обретает смысл под уставший, сонный голос макнэ. аум, значит. а Хенджин наивно думал, что она буддистка. — он всегда был добрее меня, — ядовито улыбаясь, Хенджин косит взгляд сильнее, лишь бы увидеть чужое выражение лица на собственные слова, — я бы выгнал тебя, даже не пробуя разобраться. клинок давит под кадыком до ощущения пробежавшей мокрой дорожки вниз по шее, заставляя замолчать — проявлением вспыхнувшей оскорбленности в чужих чертах; вздрогнув, Хенджин остается довольным все равно. хоть что-то. — довольно негостеприимно, — шипит Джиу, — учитывая, что именно вы сорвали мне ужин. Хенджин морщится, сжимая челюсти, и все равно чувствует облегчение. — могу предложить сэндвич с индейкой. позавчерашний, но чем богаты, — цедит Хван, — обычно я не предлагаю злобным стервам даже этого, так что гордись. — бога ради, просто заткнись. — а? — усмехается Хенджин, — не ты бегала за мной целые сутки? а теперь «заткнись»? возможно, Хенджин нарывается; возможно, отвращение на коже, что норовят вскрыть, все равно сильнее инстинкта самосохранения. возможно, Феликс не двигается вовсе, и Хенджин хочет разорвать раздражающую тварь сильнее, чем хотел хоть чего-то — хоть когда-либо. — о, да. как я могла пройти мимо, когда ты так и кричишь всем своим видом о том, что ты — гребанный десерт? — мурашки пробегают по спине Хвана, когда дуло щекочущее скользит вверх от поясницы, надавливая на позвонки, — разве я могла отказать себе в удовольствии убить тебя на глазах у твоего.. — Джиу усмехается, заставляя Хенджина мимолетно нахмуриться, — кем бы он тебе ни был. он бы бился в агонии, обещая меня убить! — чужой смех обжигает ушную раковину, когда ракшаса приближается к ней, — думаю, это стерло бы его испепеляющий взгляд, которым он смотрел на меня целый день. а потом я узнала, что вы еще и охотники — два зайца разом, представляешь? пришлось следить за вами вместо того, чтобы дотрапезничать той семейкой. ну, еще бы: такого везения у меня не было уже лет пятьдесят! — с какой-то стороны, даже завидую, — Хенджин перебивает чужую тираду, слушать которую нет никакого желания — упирающийся между лопаток ствол давит, сподвигая насадиться шеей на острие глубже, и Хенджин противиться, просчитывая вероятность содержания чистой меди в предметах, доступных ему с расстояния вытянутой руки, — мы вот встречаем таких выродков, как ты, чуть ли ни каждый день. Хван шипит, стоит боли разлиться от всей шеи до плеча и остаться порезом на тонкой коже. клинок устраивается ниже, угрожающе придавив трахею. — я собиралась сожрать тебя и твою смазливую мордашку быстро и без мучений, — сдавленный голос звучит раздраженным шепотом, пропущенным сквозь губы, что касаются кожи хенджиновой шеи, собирая капли крови, и Хван хочется помыться; заехать медным ножом в чужую грудь по самую рукоять, прокрутив его трижды по часовой стрелке, — Феликс, отключенный, наконец-то коротко дергает плечами, — а потом тут же помыться, — но ты меня безумно бесишь. поэтому, — толчок по спине дулом его же пистолета — в сторону Феликса; Хенджин шумно выдыхает, вновь и вновь бегая взглядом по комнате в поисках хоть какого-то намека на медь, но каждый раз спотыкается — о светлую макушку, — ударь его. проснется быстрее. не пропустит же он все шоу. Хенджин снова поворачивает голову, немного опуская руки; игнорируя жгущую шею боль, отпускает с цепи всех демонов, сидящих в нем, до одного на волю: от ехидства до ярости — на прогулку по собственным радужкам. — может, тебя? — цедит Хван сквозь сжатые челюсти. — я не любительница давать еде волю, — Джиу саркастично надувает губы, пожимая плечами. просыпающийся перед ними Феликс болезненно кряхтит. — зато как мне приятно будет, — дергает Хенджин уголком губ, косясь на сидящего напротив Ли. лицо, и без того вызывающее неприязнь, искажается раздражением, и Хван не понимает до конца, по какой именно причине это выражение вызывает удовлетворение. кто из его демонов ликует больше: самолюбие, укольнувшее оппонента даже в видимой беспомощности, или охотничьи инстинкты, что не ошиблись с первого же взгляда. Джиу скалится, оголяя нечеловеческие клыки, и морщится. — как скажешь: я сама. Хенджин не любит проигрывать — он любит обводить вокруг пальца и выстреливать ровно в десятку; любит вырывать победу зубами, зацепившись за возможность-мгновение, и оказываться победителем. и стоит руке с клинком отодвинуться от шеи, чтобы приблизиться к лицу Феликса раскрытой ладонью, мгновение появляется — Хенджин выхватывает его резким ударом по запястью, направляющему пистолет ему в спину, в повороте, выбивая выстрелившее в сторону оружие. перехватывая запястье с ножом, Хван заламывает чужую кисть с неприятным треском костей, пока за спиной шуршит одеждой приходящий в себя Феликс. Джиу разжимает пальцы подозрительно податливо — к удивлению Хвана, обычный металлический нож падает на пол глухим ударом, когда девушка отскакивает от Хенджина, бросившегося к разбросанному оружию. — как я и сказала, — шипит существо, — бесишь. ровно перед тем, как раствориться в воздухе. Хенджин чертыхается, перехватывая рукоять — совершенно для него бесполезного — пистолета. Феликс, простонав и нахмурившись, шипит, открывая глаза. и тут же — коротко кричит, насильственно задирая голову. Хенджин не думает ни секунды, когда выстреливает выше феликсова плеча — по одну и по другую сторону над его головой. чтобы невидимый груз ударился о стену, всколыхнув портьеры. — Феликс! — выкрикивает Хенджин, привлекая к себе внимание мутного, дезориентированного взгляда; Ли морщится, поднимаясь на ноги вместе со стулом. Хенджин хочет, чтобы Феликс считал непрозвучавшее указание — ушел ему за спину, ища способ освободиться, и не был маячащей перед носом мишенью. но Феликс, выпрямившись, лишь ловит его взгляд — своим мутным и дезориентированным — и оглядывает заранее подававший ему сигналы стул; потому бросается назад, с усилием ударяясь спиной в ту же стену, куда пули отбросили ракшаси. дряхлое дерево стула трещит, когда разламывается по перекладинами, осыпаясь кусками на пол. Феликс шипит, пошатнувшись на слабых ногах, и находит опору плечом в находящейся позади стене. разбросанный пластик несостоявшегося ужина трещит за спиной — напоминанием о том, что отвлекаться нельзя; Хенджин оборачивается, успев пнуть лежащий на полу нож под кровать, и целится в воздух. как же бесит. — Хенджин! стоит обернуться на родной голос, чтобы заметить в воздухе черную рукоять складного ножа — Хван перехватывает летящее по дуге оружие, раскрывая его быстрым движением кисти. Феликс, стоящий к нему спиной, дергается: выпрямленные за спиной руки тянут за оставшиеся привязанными обломки дерева, отбрасывая тело парня в сторону, и Ёнбок падает к подножию кровати, вскрикнув, стоит плечу неестественно выгнуться. Хенджин сжимает челюсти, бросаясь к собственной сумке, так и оставшейся на другой кровати. дымовая шашка лежит на поверхности, рядом со скетчбуком — точно там, где Хван оставил ее, роясь в поисках ножа десятком минут ранее. короткий рывок за небольшое кольцо — брошенный к вещам пистолет освобождает ладонь, и Хенджин перехватывает шашку ровно перед тем, как его тянут за предплечье, пытаясь заломать руку. неприятно пахнущий дым забивается в ноздри, но обрамляет стоящий подле силуэт ровно по контуру — от высокого хвоста волос до линий принятой существом фигуры. руку простреливает болью, когда Хван выворачивает ее, развернувшись — сопротивление ощущается в кисти, стоит лезвию пройти сквозь воздух. по консистенции он напоминает плоть. и, мигая, обретает форму — знакомыми чертами лица, исказившимся болью, и шеей, со сверкающим на ней кулоном по линиям «аму». ровно под ним торчит черная рукоять. Хенджин резко выдыхает, проворачивая ее по часовой стрелке. тело падает к его ногам, хрустнув пластиком упаковки из-под сэндвича. Хван, загнанно дыша, крутит ноющим заломанным запястьем и перешагивает через растворяющуюся в дыме шашки плоть, не удостоив ее вниманием. потому что Феликс болезненно стонет, пока встает на ноги.

;;

открытое на проветривание окно, наспех собранный в пакет мусор, брошенные на столе купюры за сломанный стул и несколько вмятин в стене от пуль — все, что они оставили в покинутом за десяток минут номере, собрав вещи и усевшись в машину. Феликс сжимал зубы, придерживая рукой локоть, пока Хенджин небрежно бросал сумки в машину, усаживаясь на водительское сиденье. может быть, Ли и задался бы вопросом, почему персонал этого мотеля проигнорировал прозвучавшие выстрелы, а пожарная безопасность не сработала даже на дымовую шашку, если бы не держался за звенящее болью вывихнутое плечо. наверное, это минус для гостиницы — даже с учетом массажной насадки в душе. но мертвое тело ракшаси растворилось в воздухе — оставшейся даже после смерти привычкой — и лишало их проблем с уничтожением очередного трупа. — это можно назвать везением, — хрипло шутит Феликс, морщась от проехавшейся бульдозером по вывиху тряске машины, преодолевшей лежачего полицейского. Хенджин юмор не оценивает, бросая на младшего беглый взгляд, и давит на газ, пересекая черту границы Вонджу. — сразу, как вправим тебе плечо, — говорит Хенджин, — тогда можно будет. Феликс поджимает губы, сдерживая очередной стон боли, стоит лишь пошевелиться. от уединенного места вдоль безлюдного шоссе их отделяет сорок минут дороги и тишина внутри машинного салона. тусклые фонари мигают, сменяя друг друга в пассажирском окне, вместе с пролетевшей мыслью о том, что следы от веревки неприятно саднят. Феликс никогда не задумывался об этом: еще не приходилось быть беспомощно привязанным к старому гостиничному стулу, пока твой названный брат в одиночку дерется с индуистским демоном-людоедом. гудящая голова, которую окончательно привел в сознание лишь грохот выстрелов, кажется тяжелой; давит на плечи десятикилограммовой гирей, намереваясь в них провалиться, и перекликается с резкой болью в плече, выталкивая любые мысли — даже те, что Феликс пытается удержать силой. вроде непонятного, неопознанного дискомфорта, который надо бы разобрать по деталям, чтобы найти источник. он невнятно ютится по сжавшемуся от физической боли нутру, напоминая произошедшее кадрами событий, что удалось вычленить из сумбура пробуждения. от отключки, подаренной ему девчонкой. и не было бы никаких проблем, будь она просто девчонкой; но от той, что бесила до осыпавшейся эмали и будила каждый охотничий инстинкт, о котором он даже не подозревал? позорище. лишение их проблем стоило ему секунды — на то, чтобы подумать лучше, послушав расшевелившееся чутье, и заметить детали раньше, чем впустить к ним какое-то жалкое мифологическое существо. на страницах преданий сказано, что ракшасы были созданы из стоп Брахмы; более вероятно, что ими после смерти стали грешники при жизни. еще и бесячая девчонка. позорище. Феликс шипит, когда машина притормаживает, качнув тело по инерции; по ушам бьют посыпавшиеся сбоку извинения вместе с просьбой выйти из машины. Хенджин вертится, волнующийся, вокруг юлой, пока помогает пересесть Феликсу в открытый багажник, и роется в сумках. дно багажника вровень с бампером становится сиденьем, на котором Ёнбок послушно ждет старшего, в тишине светлеющей ночи находя успокоение разгудевшимся вискам. старается сложить перепутавшиеся от головокружения мысли по полочкам, пытаясь перевести резкую боль в плече на фон общего состояния, и поверить не может, что просидел обузой в отключке на стуле все время, пока Хенджин, выпутавшись из неожиданной ловушки, один дрался с кем-то, кто был, мать его, невидимым. — держи, — макушку теребят ласковым касанием, заставляя открыть глаза, и первое, что видит Феликс в — все еще — мутном фокусе — нежный взгляд, обрамленный густыми ресницами, и волнение на знакомом лице. Хенджин возвышается над ним, легко улыбнувшись. на фоне едва появившегося, еще слабого рассветного солнца чужие черты оттеняются золотом, будто из него сотворенные — мягкостью глаз в тысячу карат, сияющих бесчисленным множеством характерных достоинств, и тонкими деталями — подчеркнутым внешним проявлением внутренней глубины. за каждой морщинкой — скрытое понимание, порожденное пережитым ужасом; исключительность, отраженная в темной точке под глазом; стержень характера, заостренный в точеных скулах; нежность, составляющая душу и изгибающая уголки губ. Хенджин улыбается и кажется Феликсу самым красивым человеком в мире; каждой спутанной — болью в плече и отключкой от жалкой, раздражающей мифической девчонки — мыслью. красивым, в плане «вау.. серьезно?» появившееся из ниоткуда в самом начале и неизменно существующее до сих пор — девятый год кряду. как же ты по уши, Ликс. — Ёнбок-и, — мягким голосом; Феликс моргает, опуская взгляд на руку, которой Хенджин трясет перед ним, и второе, что видит — стеклянную бутылку с янтарной жидкостью, — пей. будь его воля, Феликс любовался бы Хенджином каждое мгновение своей жизни — и не делал бы больше ничего. — виски? — хрипит Ли, прокашлявшись после; тянется здоровой рукой за открытой бутылкой, обхватывая пальцами граненое стекло, и проводит языком по губам. — поверь мне, — отпускает старший смешок, — пей. на чужой шее — красная полоска, под которой на вороте футболки выделяются кровавые пятна; тонкая, ниже кадыка слева — уже покрывшаяся слабой корочкой, она напоминает плывущую картинку, где поверх нее находится острие ножа, что вдавливается в кожу. Ёнбок морщится, поднося стеклянное горлышко к губам, и пропускает терпкую жидкость в пищевод пятью крупными глотками. — умница, — проговаривает Хенджин, забирая бутылку из чужих рук. похвала не укладывается на забитые мыслями полочки — перевернутое сознание шлифуется ударившей в голову горечью алкоголя, лишая надежды на структурированное понимание, и прозвучавшие слова иррационально звенят эхом по центру полного бардака. потому что на чужой шее — красная полоска, и какой бы ерундой это ни было, она — есть; в лучшем исходе того, что Феликс был привязан к стулу в отключке. была бы она там, если бы он подумал на секунду дольше? Хенджин — самый красивый в мире — молча закрывает бутылку с алкоголем крышкой и бросает ее в багажник, присаживаясь рядом. была бы эта полоска там, если бы Хенджин не выпутался? или она стала бы вспоротым горлом? Феликс морщится, когда чужое касание к его локтю ноет по всему плечу. какой же бред. — Хенни, — сглотнув, Ёнбок чуть поворачивает голову; хенджинов кроссовок упирается в землю, — прости, что я впусти.. — помнишь песню? — перебивает Хенджин; Феликс хмурится, поднимая взгляд на лицо рядом — старший, едва наклонив голову к плечу, слабо щурится, — которую я пел тебе, чтобы ты уснул? бьющееся в груди сердце ощущается вставшим в бронхах комом — он пульсирует белыми ирисами, что щекочут изнутри воспоминаниями на кончиках раскрывшихся лепестков. они — золотые, голубые, коричневые; медовые — под цвет чужих глаз. теплые — под стать Хенджину целиком. — которую Джисон написал, — фыркает Хенджин, поднимая свободную руку — мимолетным касанием к коже на гудящем виске, что затихает в миг, пока пальцы заводят светлую прядь за ухо, — я бесился с этого факта до невозможности, но она успокаивала тебя лучше всего. чуть низкий, почти мурлычащий голос — Хенджин пропевал слова шепотом, пока гладил по трясущейся спине, чтобы не услышал Минхо, лежащий в противоположной стороне комнаты; говорил, что стесняется, потому что не так хорош, как хотелось бы. — помню, — шепчет Феликс. каждую ноту, потому что не слышал голоса красивее. Хенджин улыбается, невесомо оставляя руку на феликсовом плече, и кивает на Ёнбока. — спой. бьющееся сердце — ком в бронхах; откашляйся — и лепестки окажутся на ладони. золотые, голубые, коричневые. — Хенни.. — спой, Ёнбок-и, — мягкой просьбой. кажется, что пропетой шепотом — каждой знакомой нотой. Феликс обреченно выдыхает, приоткрывая губы; будто бы смог отказать. слова, что вряд ли когда-либо забудутся, вертятся на кончике языка звучанием абсолютно противоположным, нежели крутятся в воспоминаниях. они — золотые, голубые, коричневые; пропитанные безопасностью и уютом, отождествленными целиком с человеком, благодаря которому существуют. жалкие — в позволении себе представить, что искренние. от Хенджина — к нему; словно правдивые, а не наивно выданные желаемым за действительное. Феликс усмехается, выдыхая снова — и отпускает их хриплым шепотом. от себя — к Хенджину. потому что правдивые. — 이르게 든 철이 무거워, — морщит нос в неприятном звучании, потому что привык слышать абсолютно иное, — 어깨에 든 멍들이 보여, — и все равно старается — хотя бы подражать, пока не отводит взгляда, — 제일 초라한 모습마저 안아. Хенджин улыбается уголком губ, что едва заметно шевелятся в повторении заученных слов — красивый до невозможности; Феликс чувствует щекочущие бронхи изнутри лепестки. — 네 곁에 있어 줄게 약속. и слышит щелчок, что следует сразу за болью. вскрикивает, сжавшись и хватаясь рукой за плечо — от резкого прострела через всю конечность, стоит лишь кости вернуться на место в суставе. пролетевшие перед глазами на первой космической искры сверкают фейерверком, и Феликс думает, что проходит вечность до момента, когда за звоном боли он слышит успокаивающее «ш-ш» и чувствует гладящую по спине руку. Хенджин тянет Ёнбока, позволяя упасть вправленным плечом себе на грудь, и ерошит большим пальцем волосы в мягком касании, пока прикладывает предплечье вправленной руки к феликсовой груди. Феликс жмурится, промаргиваясь, и ладонью стирает брызнувшие из глаз неожиданные слезы. — прости, — звучит над ухом смеющийся шепот, — я отвлекал тебя, как мог. спокойным, ровным голосом — в противоположности стучащему под ухом Феликса сердцу. — на «раз, два, три» не думал попробовать? — бурчит Ёнбок, шевеля плечом, что больше не болит, но отстраняться не хочет. спрятанный прямо под чужим носом, он скроет накрывшее разочарование с большей вероятностью, нежели отодвинувшись — ровно так же, как много лет скрывает его причину. — когда я еще услышу твое пение? — усмехается Хенджин, путаясь кончиками пальцев в прядях осветленных волос. Феликс фыркает носом, прикрыв глаза. — после этого — никогда. Хенджин посмеивается, ласково массируя кожу вновь загудевшей — от резкой боли — головы, но, отчего-то, не спорит; размеренно, медленно дышит грудью, наперекор исходящему из нее стуку, и Феликс хочет не думать — хотя бы пару минут. точно не о диаметрально противоположном восприятии моментов и слов, зазвучавших на фундаменте драгоценных воспоминаний, и о непонятом дискомфорте — красной линией на чужой шее. разочарование — удивительно, когда должно бы уже стать ожидаемым; по-детски наивное, даже с лежащими на поверхности фактами, с которыми свыкался на протяжении всей жизни. но ощутимое биение сердца под ухом слишком быстрое; настолько, что можно представить, что разочарование делится на двоих вместе с воздухом. много ли еще розовых очков Феликс сможет на себя нацепить? мечты на то и мечты, что с реальностью не имеют ничего общего. — все еще прости, что.. — эти строчки — мои любимые тоже, — тихий голос над ухом снова обрывает недосказанную мысль; Феликс кусает верхнюю губу, пока дрожь пробегается где-то под ребрами, — те, что ты выбрал сейчас. блеском крашенного барби-стекла. Ёнбок выдыхает, сдвигаясь; переносит вес с плеча на спину, облокачиваясь ей на хенджиново плечо, и закидывает ноги в багажник — понижением вероятности увидеть чужой взгляд, что отрезвит даже через десять зефирно-розовых оправ. усталость ощущается в теле, будто свинцовые грузы, даже если плечо больше не болит; ноет, приводя в чувство на фоне, но только сильнее рождает желание трусливо забыться — в представлениях и мечтах, когда сон не является альтернативой, потому что истощит только больше. «выбрал» — плохое слово; Феликс никогда не задумывался, что именно сподвигло Джисона обличить в слова то, что он сам никогда не смог бы высказать, но что не переставал чувствовать. — ты не дашь мне сказать это, да? через маленькое окошко багажника розовеет рассвет; настолько ли он розовый? или это Ёнбок видит его таким? Хенджин за его спиной тихо усмехается. «выбрал» — плохое слово, когда Феликс — по-настоящему — лишь использовал для собственного откровения чужие сформированные строки. пальцы, запутанные в волосах, выскальзывают из светлых прядей. Хенджин упирается ими в дно багажника и — судя по ощущению движений — откидывает голову. — да, — выдыхает старший, — не тогда, когда извиняться тебе не за что. Феликс прикусывает губы, не отводя взгляда от мутного окошка багажника. — меня вырубили, а тебе приставили нож к горлу. — бывает, — снова усмехается Хван, и Феликс слабо качает головой, — но справились же. и это правда. Ёнбок прикрывает глаза, ощущая собственное тело тяжелым. упирается ладонями в шершавую выстилку багажника, проходясь по ней пальцами, и поджимает губы. — скорее, справился, — бормочет Енбок, — ты, Хенни. один — за исключением брошенного складного ножа. выкрутился, выманил, убил — привел Феликса в чувство и вынес из номера на том же самом плече, на котором позволял лежать сейчас; в которое поймал ножевое, отвлекая на себя вампирское внимание, и на котором усыплял певчим шепотом по ночам. еще дома — сидя перед Феликсом, тонущем в карем взгляде — Хенджин повторял одну и ту же просьбу в тысяче вариаций разных слов — даже дольше, чем казалось. предложением разделить ношу, начинающимся издалека, окутывающим успокоением и просящим щенячьим взглядом — уверяя, что вывезет. протащит дальше, чем думается, и унесет столько, сколько придется. на плече, на котором позволяет лежать сейчас. Феликс считает каждый из случаев, пролетающий воспоминанием за закрытыми веками, и ковыряет ногтем похожую на ковер поверхность под рукой. — без брошенного тобой ножа — вряд ли, конечно, — отпускает Хенджин смешок, — но да, я крутой. Феликс смеется, чувствуя, как дрожит в таком же смехе тело ровно за спиной, и отдается теплу, исходящему от него. оно покрывает кожу, грея на прохладе ночи, и под розовым — розовее былого — рассветом, кажется, имеет цвет тоже. то ли золотой, то ли голубой, то ли коричневый. — да, — смеется Феликс, — ты крутой. сильнее, чем думалось. Ёнбок расслабляется в плечах уходящим в землю свинцом, опираясь тяжелым затылком на чужое плечо — уверенный, что оно выдержит. легче, чем думалось. тишина закончившейся ночи звучит шепотом и облегчением — редко пролетающими над машиной птицами и возобновившей жизнь природой после сна, лишенного кошмаров. может, Феликс и позавидовал бы. — так вот те строчки — мои любимые тоже, — повторяет Хенджин; Ёнбок слышит, как шуршит поверхность багажника, когда по ней ведут рукой — приблизившимся к пальцам теплом, — но еще я люблю другие. может, Феликс и позавидовал бы — спокойному сну, закончившемуся на рассвете, но достаточному, чтобы забрать тяжесть прошедшего дня. но тишина звучит шепотом — знакомым, тихим пением, вынудившим наклонить голову вбок и заметить проскользнувшие к его пальцам чужие; пробравшись в промежутки и чуть сжав, они обожгли кожу, покрыв ее мурашками вплоть до вправленного лишь недавно плеча. вряд ли Феликс чувствовал что-то приятнее. — 한 치 앞도 그림자에 덮인 내일, — поет Хенджин чуть громче, чем Ёнбок привык слышать — может, потому что в метре нет кровати, на которой спит еще один друг, и стесняться нужно меньше, — 잠이 안 드는 밤이 많아질 때, — знакомыми, едва хриплыми нотами, выбивающими рваный выдох сквозь губы, — 일찍 어른이 되어 버린 너에게, — каждая из них — розово-зефирная, под стать разгорающемуся рассвету и душащей Феликса нежности, — 내가 돼 주고 싶어 너의 산소 호흡기. ушедшие дальше пальцы накрывают тыльную сторону ладони, играясь с выступающими костяшками, а Енбок прикусывает губу, не понимая — от нее ли исходит дрожь или это он целиком? Феликс может вспомнить сотню, тысячу раз, когда хотел поцеловать Хенджина больше, чем дышать. бросить все, что держит в руках — вместе с собственными тревогами, — и прижать чужие изогнутые нежностью губы к своим, наконец разделяя воздух физически — будь они в ином измерении, где страху нет места; там, где — в иных условиях — не нужно оборачиваться на вероятность потери всего, чтобы поддаться желанию, а мир розовый по-настоящему — не в феликсовых мечтах. сотню, тысячу раз, к которому добавляется новый. — да, — шепчет Феликс, — я люблю их тоже. Ёнбок сжимает чужие пальцы в ответ, скользя большим по коже — в сотый, тысячный раз отдавая страху победу. Хенджин поджимает губы, перебирая взглядом появившиеся темные корни на не так давно осветленной макушке, и наклоняется, откидываясь на них щекой. тишина закончившейся ночи звучит доверием — желанным сильнее первой еды за неделю и оазиса на просторах Сахары; ощущается добровольно отданным на хенджиново плечо весом, в, возможно, наконец-то приходящем понимании. Ёнбок прикрывает глаза и кажется уязвимее, чем в холодном поту пробуждения от очередного кошмара; вскакивающий во всеоружии, подкрепленном бушующим в крови адреналином первородного ужаса — Феликс исправно просыпался, ослепленный страхом, но готовый обороняться в ту же секунду, чтобы предотвратить только что пережитые потери. просыпался, отдаваясь в хенджиновы руки, но никогда не отпускал контроль до конца — не так, как откидывает на его плечо голову, перенося часть веса собственных мыслей — даже если неозвученных. Хенджин, может быть, для кого-то — наивный; чрезмерно романтизирующий детали, для кого-то не достойные внимания — кого-то, не смыслящего совершенно ничего. наученный ценить мелочи горьким опытом, для которого был слишком юн — спрятанный под одеялом, на тумбе возле которого сменялись тарелки с фруктами вместе с временем суток за окном; выглядывающий из кокона лишь хохолком, чтобы выслушать чужие попытки его спасти, и потерявший на лестнице на первый этаж несколько часов, чтобы решиться принять подаренные ему детали, чтобы построить мир заново. жизни не нужно быть масштабной; не нужно сиять билбордами на вершинах небоскребов, охватывать километры своей площадью и царить на вершине. достаточно иметь небольшой дом, семь оболтусов и старого наставника. принимать фрукты вместе с колкими шутками, не получать ни единого слова в ответ, забирая себе чужой нож, слышать заботу, скрытую за язвительностью, в голосе по приезде домой и ощущать ее в вибрации телефона, исправно светящегося от уведомлений каждый час; быть уверенным в крепком, лидерском плече, даже идя наперекор, и получать найденные вместо сна сведения вместе с шутками на языке программистики, который не понимаешь. достаточно греться под лучами чужого тепла, будучи накормленным с ложечки, и знать о поддержке, следующей из-за плеча верным хвостиком; утопать в заботе, что раздают без остатка, и являться свидетелем сияющяющего взгляда, пока маленький котенок-антистресс остается в детской руке. достаточно видеть улыбку, щурящую правый глаз до тонких, счастливых морщинок и ощущать доверие разделенной на двоих ношей — вместе с вдыхаемым воздухом. достаточно любить и чувствовать себя любимым. без выгоды, без внешних интересов, без продажи за пустые слова. просто так. Феликс любил его всегда. просто так. — Енбок-и, — шепчет Хенджин, свободной рукой копаясь в кармане своих джинс, — держи еще. один из множества прилавков оставленной за плечами ярмарки, за которой больше — хочется надеяться — не последует смерть, пестрел разложенными в ряд игрушками. возрастая по цене и значимости, они привлекали детское внимание с десятка метров, пряча за собой сетку с мишенями из небольших воздушных шариков разных цветов и размеров. под щекой Хвана шуршат волосы, когда Феликс поворачивает голову, протягивая ладонь, в которую падает небольшой силиконовый хорек. он стоил Хенджину двадцати минут жизни в очереди и непонимающего взгляда работника, которому Хван протягивал смятую купюру. тогда любопытство сотрудника быстро сменилось недовольством, стоило полопаться каждому зеленому шару-мишени, обещая главный выигрыш, — крупного плюшевого медведя, — но очень скоро вернулось к былому непониманию, когда Хенджин схватил утешительный приз и скрылся восвояси. Феликс вертит небольшую игрушку в руке, сжимая на пробу; она смешно надувается, тускло блестит поверхностью и искажает черты маленькой мордочки под тихий, знакомый смех, что ложится на кожу мурашками, бьющимися о грудную клетку сумбурным сердечным ритмом. — спасибо, — хихикает Феликс, пока крутит антистресс между пальцев, — когда только успел. — между проверкой контактного зоопарка и очередного конкурсного шатра, — Хван ластится щекой к чужой макушке, скосив взгляд; не видно ничего, кроме отросших темных корней и плывущих на периферии очертаний кожаной коричневой куртки, — заняло где-то минуту. настолько простой тир еще поискать надо. принятое Ёнбоком положение скрывает черты его лица и медовый взгляд. Хенджин слышит смех и представляет знакомую картину тонких лучей морщинок и счастливого прищура, которые запечатлел на бумаге такое количество раз, что повторил бы вслепую. — выпендрежник, — дразнит Ли, не вкладывая в вылетевшее оскорбление и тени предполагаемого недовольства. небольшой силиконовый хорек стоил Хвану двадцати минут в очереди, десятка полопанных шаров и улыбки, которую он даже не видит, но помнит наизусть. и он бы простоял в той толпе еще сотню, тысячу раз. Хенджин смеется, переплетая пальцы с чужими, и чувствует мягкое, но крепкое сжатие в ответ, пока над их головами розовеет небо. от ворота собственной футболки так знакомо воняло железом — всю дорогу, что Хван провел в нервном нажатии на газ со сцеплением попеременно, забыв про тормоз напрочь; воняло так, как смердит в воспоминаниях настоящий мир и все его мерзкое, алое детство — до тех пор, пока справа не раздался тихий смех вместо режущих без ножа болезненных стонов. Хенджин привык, что под феликсовым взглядом — у жизни другой цвет; под феликсовым взглядом от нее не пахнет железом. и по сути алый — тот же рассветный розовый. а у Феликса на щеках и в глазах — звезды. в сотый, тысячный раз — может, когда-нибудь. когда зачатки, появившиеся под новорожденным солнцем, окрепнут, и глуповатое, но честное не скосит их под корень. потому что Хенджин любит тоже. просто так. сотню, тысячу раз.

;;

шумная улица маленького продуктового рынка, привлекающего людей низкими, лояльными ценами и обилием продуктов, жила собственной жизнью. тела толкали друг друга, пробираясь от овощей к фруктам, в какофонии голосов не оставляя извинениям и шанса быть услышанными, и даже наличие торгового центра через несколько улиц не успокаивал вечный галдеж с шести утра до четырех вечера. постоянные касания тут и там, духота толпы даже на открытом воздухе, ощущение чужого дыхания у себя чуть ли не на шее — отсутствие вытащенного из заднего кармана кошелька и не почувствуешь, пока не настанет время расплачиваться у очередного прилавка. что уж говорить о касании к руке, держащей пакеты с продуктами, когда оно могло быть невольным. — immuta memoriam. касание, что могло быть случайным — оно стекает по предплечью, перехватывая ручки черного, наполненного случайными продуктами пакета, и Сынмин моргает, обернувшись на причину своего ощущения. кошелек все еще в кармане, а пальцы сжимают тонкий целлофан крепче, заставляя причину удивленно вздрогнуть по тонким плечам. козырек натянутой чуть ли не до носа кепки приподнимается, являя за собой аккуратную черную оправу очков и поблескивающий страхом непонимания взгляд. Сынмин улыбается, подмигивая, и видит, как девушка перед ним дергается, стоит ощутить хватку на свободном запястье. Чанбин смеряет ее взглядом исподлобья, дернув бровью. девичья голова с раскиданными по плечам темными прядями поворачивается из стороны в сторону, бегая взглядом с одного мужского лица до другого. тихий голос Чанбина звенит — громче любого крика и даже гула рыночной толпы; громче понимания, отразившегося за аккуратной оправой. — не в этот раз, Даён-а.