Пятница

      Рабочая неделя тянулась как чертова жвачка Фокалорс, которую та постоянно проносила в зал суда, раздражая Верховного судью хлопками от лопающихся баблгамовых шариков. Но как бы неделя не тянулась, что бы не случалось — всегда все было так… Однообразно. Время тикало, а Нёвиллет все смотрел на часы в пустом зале суда. Фонтейн — такая нация, где у преступников будет много неприятностей, когда их поймают, а у судей и тюремщиков будет много работы, в том числе и бумажной. И Верховный судья ее, мягко говоря, не очень любит. Он ждет, с прищуром поглядывая на часы, уже мечтая об отбытии домой на целые выходные. Сегодня его нервы окончательно истрепаны очередным заседанием, прерванным в самом конце едва ли не истерикой Гидро Архонта.

Ну ее, эту hystérique, в… Кхм. Скучно ей, заразе.

      И все бы ничего, да только Нёвиллету уже ужасно хотелось домой. Там его ждали. По крайней мере, обещались ждать, если работы будет не слишком много. А если у Ризли опять завалы, придется ложиться спать одному… Ужасно об этом даже думать. Пальцами расчесывая серебристые пряди, Верховный судья поднимается с места и, потягиваясь, наконец покидает здание.

Хоть бы Ризли был дома.

***

      Сигвайн смотрит на него осуждающе. Ее лучистые глазки полны понимания, сочувствия и легкого флёра раздражения. Она не двигается с места уже минут десять, нервируя Ризли, который честно пытается вчитываться в документы. Наконец давящий взгляд коллеги и напряжение, повисшее в воздухе, ломают выдержку юноши. Тот откладывает лист и поворачивается к своей маленькой напарнице. — Что? — Иди-ка ты домой, Ризли.       Он шумно вздыхает и окунает перо в чернильницу. Домой страсть как хочется. Но работа. Он должен сделать все сейчас, чтобы не работать на выходных. Сигвайн не отстает и продолжает пристально смотреть на него. Пробуждает внутри него скребущуюся Совесть где-то на задворках сознания. Он вновь не выдерживает: — Да не могу я, Сигвайн. Я хочу посвятить выходные любимому человеку, а не бумажкам и разборкам со сроками и задержанными.       Ну… «Человеку» — это он сказанул, конечно. Нёвиллет, все же, гордый ненасытный драконище. Очень требовательный и постоянно тоскующий по нему, пусть и яро отрицающий это. Сигвайн вздыхает, запрыгивая на стул и ставя свою бутылочку с коктейлем рядом со стопкой документов. Ризли тихо фыркает. Неужели ей нужен тысячный отказ? — Сигвайн, я это не пью. — А это и не тебе. Уходи домой, я сама закончу тут. Мне все равно некуда торопиться.       Парень хочет возразить, но ладошка девочки ложится на его плечо, согревая его даже через ткань. Она смотрит ласково, словно это он тут младший. — Ризли, не вынуждай меня выгонять тебя отсюда. Иди. Тебе есть к кому идти, так цени это.       И правда. Ему есть к кому идти. Почему он еще тут и упрямится, мешая коллеге ему помочь? Ризли быстро собирает личные вещи и направляется к выходу из кабинета. Он останавливается в дверях и, нерешительно помявшись, все же скомканно бросает: — Спасибо, Сигвайн. И ты прости, это, ну… И за упрямство, и за коктейли твои.       Та лишь молча кивает головой и тянется за документом, губами ловя трубочку и делая глоток освежающего мятного напитка. Когда дверь за тюремщиком закрывается, девочка тихо хмыкает. — Доброй ночи, imbécile Ризли. И Вам, monsieur Нёвиллет.

***

       Нёвиллет нетерпеливо постукивает пальцем по столу, наблюдая за тем, как только вошедший в дом юноша торопливо стягивает накидку и вешает ее на крючок, ероша непослушные волосы рукой. — Mon cher, où étais-tu? — Прости, я задержался со всеми этими отчетами. Конец недели, конец месяца… Такой нагрузки я и врагу не пожелаю. Как твой день прошел, mon petit dragon?       Нёвиллет страдальчески вздыхает и качает головой, расстегивая запонки с сапфирами на манжетах. Стягивает фрак, оставаясь в белоснежной рубашке и брюках, и красноречиво разводит руками в стороны: — Les tribunaux, les scandales et les maux de tête. — Полагаю, скандалы и головную боль по большей части на себя взяла Она, да? — Ты поразительно догадлив, Ризли.       Тюремщик лишь качает головой. Да что тут догадываться? Очевидно же. Так же, как и то, что Нёвиллет сейчас очень хочет скорее прикоснуться к нему. Ризли ему в этом не отказывает, даже проявляет инициативу: делает шаг вперед и хватает чужой накрахмаленный воротничок, притягивая к себе ближе Верховного судью и жадно целуя. В рот дракона запускают язык, властный, подчиняющий, жадный. Ризли словно дорвался, целуя, облизывая и терзая губами рот Нёвиллета. Судья вслепую делает шаг назад, действуя по наитию, и упирается поясницей в подлокотник кресла. Младший толкает того в грудь, вынуждая сесть, и тянется руками к собственной шее, ослабляя галстук и шумно выдыхая. — L'amour n'aime pas attendre, monsieur.       Какой жадный человек. Внутреннему дракону он определенно нравится. И то, как его руки скользят по его бокам, и то, как горят в полутьме его снежно-серебряные глаза. И этот чертов ошейник, точнее, та иссиня-черная атласная лента сантиметра три в ширину, украшенная подвеской в виде тонкого серебряного месяца. И эта чертова форма тюремщика, которая так чертовски идет Ризли, что ее даже снимать не хочется с него. Архонты всемогущие, Нёвиллет давится слюной, думая о том, что мог бы сделать с этим человечьим юнцом, будь они сейчас где-то далеко от людей. А то ведь соседей никто не отменял. — Ризли, не смей тянуть, иначе я тебя так оттрахаю, что ты в понедельник не выйдешь на свою обожаемую работу. — C'est cruel! Пощади Сигвайн, она не заслужила таких нагрузок.       Ризли посмеивается и вновь ерошит свои и без того непослушные волосы. Плавно опускается на бедра судьи и начинает дразняще-медленно расстегивать жилет. Но его останавливают прохладные руки дракона, легшие на его щеки. Взгляды сталкиваются. — Оставь свою блядскую униформу, libertin. — Ты тоже тот еще извращенец, Нёви.       Острые клычки дракона цапают край подвески, тянут к себе, вынуждая Ризли судорожно сглотнуть и закатить глаза. — Хватит меня дразнить, ты же сам не хотел медлить. И вообще, не царапай. Это подарок Сигвайн.       Нёвиллет усмехается и не может сдержать ехидный комментарий, все же шепча жарко: — Ты лучше не упоминай ребенка ночью, сидя на моих коленях. — А то что? — От икоты умрет. И от стыда. Она же догадливая.       Ризли отвешивает судье легкий подзатыльник, нетерпеливо ёрзая на месте. Еще пара лишних предложений — и он уйдет спать. Но дракон и сам больше медлить не желает: прижимается ближе, жарко целует в шею, скользит влажными губами по ключицам, что виднеются из-за воротничка чужой рубашки, и тихо мычит от удовольствия, ощущая приятное давление на пах. Тюремщик все порывается скинуть удушливо тесную униформу, но ему не позволяют. Какая жестокость, он ведь весь горит. Нёвиллет отстраняется от чужой шеи, облизывается, демонстрируя клыки, и тем самым вызывает у партнера жалобный скулеж. — Твои блядские клыки… Какие же они шикарные, Архонтов ради, укуси меня уже. — Не упоминай Архонтов в кровати. А то мало ли твои мольбы дойдут до Фокалорс.       Судья тихо посмеивается и тянет руку, чуть приподнимая подбородок темноволосого. Рассматривает его аксессуар на шее и наконец спрашивает: — Откуда это у тебя? — Сиг… Сигвайн подарила.       С задранной головой сложно сглатывать обилие натекающей в рот слюны. И хочется за болтливость дать кое-кому по шее. Дракон рычит почти удовлетворенно, расстегивая маленький замочек с другой стороны чужой шеи и снимая с нее плотную ленту с подвеской. Ризли вопросительно вздергивает одну бровь. — Ты что делае…       Договорить он не успевает: судья снимает с него серебряную подвеску-месяц, а плотную ленту цвета черники и асфальта завязывает на его глазах, лишая возможности видеть уготованную пытку. Темноволосый возмущенно шлепает партнера по голове. Это выглядит как-то по-детски, но умиляет. Нёвиллет тихо фыркает, качая головой. Как же он меняется, оказываясь рядом с этим глупым человеческим юношей. Просто чудо какое-то. Даже Клоринда, всякий раз видя их рядом, безнадежно качает головой и даже не поднимает тему работы. Все равно Нёвиллет рядом со своим возлюбленным становится для этого слишком несерьезным и вечно отвлекается. Судья откидывается на спинку кресла, закрыв глаза, чувствуя, как чужое горячее тело прижимается к нему еще ближе. Ризли обласкивает жарким дыханием заостренное ухо партнера, прикусывает мочку и дразняще улыбается. — Ты сегодня так долго тянешь. Не зли меня, Нёви.       Судья ухмыляется, но все же приступает к более активным действиям. Запускает руки под рубашку темноволосого, проводит пальцами и ногтями по коже, покрытой шрамами, довольно утробно рычит, выдавая хищную сущность. — Я обожаю твои шрамы. Вроде и жаль, что они есть на твоем прекрасном теле, а вроде… Архонты, расстегни рубашку. Я хочу их видеть. — Ты советовал мне не упоминать Архонтов в кровати. Это раз. Ты говорил не снимать униформу, чертов фетишист. Insatiable, я не могу угодить всем твоим извращенным желаниям. — Брось, у тебя отлично получается. Я просил лишь расстегнуть рубашку. Даже немного помогу тебе.       Руки Нёвиллета скидывают на пол мешающий жилет и ловко расправляются с первой парой пуговиц. Рубины на них поблескивают в полутьме кровавыми каплями. Ризли плавно продолжает его дело: его прекрасные руки одну за другой освобождают петельки, оглаживая камешки в креплениях. Рубашка медленно опадает с плеч, вызывая у судьи очередной всплеск жара где-то внутри. Рот полнится слюной, и дракон не может отказать себе в удовольствии, тянется и вонзает клычки в основание чужой шеи. Ризли болезненно стонет, пальцами тянет пряди чужих волос и слегка дергает, отклоняя голову назад и лишь сильнее обнажая шею. Алые теплые капли стекают по ключице вниз, привлекая внимание Нёвиллета. Он довольно урчит, ловя кровь языком, пробуя ту, наслаждаясь открыто и без стеснения.

С Ризли всегда так — открыто и без стеснения.