Шахматы

XIII. — шах. Фигура переместилась на соседнюю клетку. — шах. Король сделал ещё шаг назад. — шах и мат. Саша, разгоряченный и воодушевленный победой, поднял голову и посмотрел на Москву. Тот протянул ему руку. — я рад, что ты отвлёкся. Однако нам обоим пора вернуться к делам. Петербург пожал его руку, мгновенно вспомнив и о войне, и о предстоящем совете, и о том, что прямо сейчас Михаил намеревался вернуться в Москву. Он напряжённо вздохнул, поправляя волосы. — А что, Михаил Юрьевич, будем мы праздновать победу над французом? — слегка улыбнувшись, спросил Саша. — конечно будем! — отозвался Миша. Голос его звучал так уверенно, что Петербург приободрился. — устроим бал, пригласим все города российские, простим всех воров и картежников и будем пить шампанское, Александр Петрович! — сперва шампанское, а после полуночи красное вино! — это уж как вам угодно, — рассмеялся Московский. — а вы не запретите? — лукаво спросил Саша. — как я вам, победителю, запрещу? Во всем будет ваша полная воля. Ваша ведь победа, а не моя. — нет, — Петербург встал и оказался лицом к лицу с Михаилом. — победа будет наша. Знаете, что я думаю? — его глаза заблестели, — я думаю, что у России должно быть две столицы. И Богом так предопределено. Миша задумался и, вздохнув, сказал: — у великой державы может быть только одна столица, Александр Петрович. XIV. Декабрь 1812. Зима укрыла Петербург свежим белым снегом, он просветлел и засиял с особой царственностью и спокойствием. Сашу нарядили в парадный мундир, нацепили золотые эполеты и ордена. Волосы его были зачесаны назад, через плечо протянулась голубая лента, и даже самый необразованный и несведущий в парадной моде человек теперь с уверенностью принял бы его если не за императора, то хотя бы за генерала. Он подошёл к зеркалу и слегка наклонил голову вбок. На юном и очень красивом лице лежала тень печали и задумчивости, отличающая Александра от него самого год назад. Он был по-настоящему счастлив за Россию и за свой народ, победивший столь сильного врага, горд за себя и спокоен за будущее, но, смотря сейчас в это зеркало, понимал, что хотел бы видеть рядом с собой ещё одного человека. Он позвал своего камергера. — что у нас с гостями? — изволили явиться князь Пожарский и князь Волхов. — через пол часа можем начинать. — сказал Петербург, задумчиво глядя на отражающиеся в зеркале часы. — безукоризненно выглядете, Александр Петрович, — сказал камергер. — благодарю, — улыбнулся Саша. — ступайте. Он спустился в бальный зал и лично поприветствовал всех новоприбывших гостей. Не дожидаясь, пока Александр подойдёт к нему, Пожарский сам приблизился к столице медленно и плавно, как бы между делом. Они обменялись приветствиями и, когда Петербург отвернулся, чтобы двинуться дальше, вглубь зала, Святослав внезапно положил ему руку на плечо и спросил: — что-то гложет вас, Александр Петрович? — его интонация была больше утвердительной; Саша, не зная, что на это ответить, сделал вид что не расслышал его. — простите? — вы не просили моего совета, ваша светлость, однако я скажу вам: ежели у вас есть выбор: смеяться или плакать — смейтесь. Петербург не придумал ничего лучше улыбки, излучающей глубокое почтение. Он быстро обошел каждого почетного гостя и устало остановился около входа в зал. Первый вальс уже начался, а искать себе пару для танца Александру не хотелось. Впрочем, пара нашлась бы сразу, как только бы Саша оказался в обществе благородных дам. Теплый свет от сотен свечей располагал к светским беседам; тема для этих бесед угадывалась наперед — изгнание Великой армии из России. Саша говорил об этом на собраниях, на завтраках, обедах и ужинах, на прогулках и за работой. Потому-то теперь ему хотелось говорить о другом. Но едва ли кто-то в этом зале разделял его желание. За его спиной, в коридоре, послышался какой-то громкий шёпот. Петербург незаметно для всех скрылся за колонной, покинул зал и с удивлением обнаружил в коридоре младших князей. — ох, Саша! — растерянно воскликнул Николай, заметив фигуру столицы. — а ты что тут… — а вы двое отчего не в зале? — парировал Александр. Михаил смущённо посмотрел в пол. — такое дело, понимаешь… Мишель вчера откопал во дворе замерзшую лягушку, принес во дворец… Ты не подумай, я человек серьезный! Но грех не посмотреть… — сбивчиво объяснил Николай Павлович. — и бал этот скучен до ужаса! — добавил Миша. Саша едва не рассмеялся. — только матушке не выдавай! — Николай умоляюще на него посмотрел. — не выдам, — улыбнулся Петербург. Великие князья благодарно кивнули и скрылись за углом. «Счастливые!» — подумал Саша. Каких-то пол года назад он с радостью сбежал бы с ними. Он, говоря откровенно, и сейчас сбежал бы, если бы мог. Бал действительно был скучен и ничем не отличался от других балов. Танцы, шампанское вино, карты, разговоры, сплетни: все это стремительно теряло вес в глазах столицы. Можно было пить и танцевать — но разве был в этом какой-то смысл? Завтра он проснется уставший и с больной головой только ради нескольких часов подставного спокойствия. Достойнее с его стороны будет трезво отстоять весь вечер и попытаться найти в нем хоть что-нибудь приятное. Он повернулся и двинулся в сторону зала, но с другого конца коридора вдруг прозвучал женский голос. — Александр Петрович! Александр обернулся и чуть не забыл, как дышать. Минуту он медлил. — Камалия… Камалия Мухаммадовна, вы… Право, я удивлён… — он нерешительно подошёл ближе, — вы ничего не ответили на моё приглашение. — вы не ждали меня? — спросила Казань, — а ведь я вам отвечала. Петербург, спохватившись, взял её руки и поднёс к губам. — это все наша русская зима; сперва помогла нам изгнать французов, а теперь ставит меня в столь неловкое положение перед вами… — Саша, — с укором повторила Камалия. — да? — он поднял голову. — ты вырос, — улыбнувшись, заметила Казань. — мы были почти одного роста, а теперь ты выше меня полголовы. — она внимательно осмотрела его. — тебе так идут ордена! Петербург почувствовал, что вот-вот не сможет сдерживать волнение. В ту же секунду Камалия сделала шаг навстречу и обняла его: обняла так тепло и по-родственному, как его давно никто не обнимал. — спасибо, — прошептал Саша, и было неясно, к чему именно относилось это слово: к комплименту об орденах или к внезапной нежности. — как вы… — начал Петербург, отстраняясь. — как я добралась? С одной только божьей помощью, как видишь. И перестань, прошу тебя, говорить мне «вы»; я хочу быть твоим другом, а не случайной знакомой. Саша удивлённо посмотрел на неё, но воздержался от неуместных вопросов. — хотите… Хочешь танцевать? — спросил он, подавая ей руку. — нет, я… Мне нужно сперва отдать тебе кое-что. Наедине. — насколько это серьёзно? — тихо спросил Александр, будто опасаясь, что их могут подслушивать. — это подарок, Саша, — улыбнулась Камалия. Петербург провел Казань в жилую часть дворца, изредка поглядывая на неё с неподдельным удивлением. Впрочем, картинка в его голове сложилась довольно быстро: все близкие Москве люди теперь интересовались им, видно, пытаясь понять, что же в нем такого, ради чего можно отдать жизнь. Саша даже почувствовал некоторую неловкость своего положения. К счастью, ему представилась возможность отпустить руку Камалии, когда они остановились в его приёмной, и он отвернулся, чтобы закрыть дверь. — послушай, Саша… — начала Зилант, осматривая тускло освещенную комнату. Александр вхдохнул. — прости меня, — сказали они одновременно. Петербург улыбнулся. Камалия продолжила первой. — прости, что так долго не приезжала. — прости, что не сберег его. — что за глупости ты говоришь, Саша! — воскликнула Казань, подходя ближе и вглядываясь в его лицо так пристально, что Саше стало неловко. — неужели ты думаешь, что я могу винить тебя? Если бы он поступил иначе, я бы усомнилась в том, что действительно знала Московского. — я мог бы не отпускать его в армию. — Петербург посмотрел в сторону, уклоняясь от чуткого взгляда Казани. — не мог бы, — возразила Камалия. — ты успел забыть, каков он? Нет, Саша. Оставь это. Я привезла тебе кое-то, — она загадочно улыбнулась. Александр жестом пригласил её сесть. Внезапно у неё в руках появилась небольшая коробочка. Не успел Саша подумать, откуда именно она взялась, а Камалия уже передала вещицу ему. У Петербурга эта сцена вызвала смутное чувство дежавю, но он заставил себя не думать об этом и молча открыл коробочку. В ней смиренно лежал миниатюрный кораблик, который с лёгкостью мог бы поместиться на ладони. Он поднял его ко свету и рассмотрел. Сердце его быстро забилось, как и всегда, когда что-то напоминало ему о детстве. — что это? — спросил Саша, опомнившись. Причём здесь, в сущности, корабли и его детство? Он повернулся к Камалии и заметил её улыбку. — это было в июле, — сказала она. Июль 1812 года. — а здесь все как прежде! — удивилась Казань, заглядывая в очередную комнату старого дома. — здесь уже сотню лет ничего не меняется, — сказал Михаил, убирая паутину с непривычно низкого дверного прохода. Он остановился, снял со стены пожелтевший портрет, сдул с него пыль и усмехнулся. — Кама, повернись-ка, — окликнул он ушедшую вперёд Камалию. — да? — Зилант обернулась. — что там такое? — никогда бы не узнал, — заключил Московский и передал ей портрет. Казань рассмотрела его сперва вблизи, а затем на расстоянии. — и все-таки эти парики были ужасной затеей! — она увидела в углу картины подпись художника и год: 1710. — да ведь здесь музей можно открывать! — и вправду; жаль, что все не увезти, — шёпотом сказал Михаил, перебирая ключи, чтобы найти подходящий к следующему замку. — что ты говоришь? — я говорю: надо бы здесь подмести. И выбрать то, что можно забрать с собой. — я только одного не понимаю — к чему эта спешка? — спросила Камалия, убирая портрет в дальний угол. — дом стоял более ста лет и простоит ещё. — она недоверчиво посмотрела на Москву. — что ты удумал? — ничего, — просто ответил Михаил. — сто лет — это много, не находишь? Давно нужно было разобрать весь этот хлам. Камалия вздохнула. Она знала Московского достаточно, чтобы понимать: если бы находящееся здесь не представляло для него ценности, дом мог бы оставаться без внимания хоть до скончания веков, постепенно разваливаясь и покрываясь мхом. Михаил наконец отыскал ключ, и дверь во внутренние покои со скрипом отворилась. Казань едва не ахнула. По всей комнате были разложены старые сюртуки Московского и её собственные платья, изрядно поеденные молью. — после того, как мне подарили дом по случаю нового назначения, все ненужные вещи свозились сюда. — пояснил Михаил. Больше он не сказал ничего, и отошёл в сторону, принявшись поочерёдно открывать ящики и сундуки со всяким барахлом. Казань прошлась по периметру комнаты, вспоминая все с ней связанное. Дом, подаренный Московскому Алексеем Михайловичем, прослужил недолго: после того, как Михаил стал наставником новой столицы, он проводил большую часть времени в Петербурге, а в Москве для него отстроили новое, каменное здание, к которому Екатерина Алексеевна спустя 50 лет повелела пристроить второй этаж — видимо, в знак признательности. Камалия никогда не считала дома Московского своими; у неё была своя губерния и своя усадьба. Однако с этим зданием было связано много хорошего. Любовь их, если и была, то осталась частью здесь, а частью среди бесконечных коридоров Зимнего дворца, где они пытались сохранить последние её отголоски. — нашёл! — вздохнул Михаил, высовывая голову из старого сундука. — искал все-таки что-то, — усмехнулась Камалия. — зачем голову мне морочил? Будто я тебя не знаю… — а теперь… Камалия, обещай мне, что не будешь задавать лишних вопросов. Зилант подошла к нему и внимательно на него посмотрела. Затем, заметив на его воротнике паутину, аккуратно стряхнула её. — ты меня настораживаешь, — серьёзно сказала она. — у меня есть к тебе одна очень важная просьба, — начал Московский, протягивая ей маленький кораблик. — не могла бы ты передать это Александру Петровичу? Камалия удивлённо приподняла брови. — почему ты сам не передашь? Ты видишься с ним намного чаще. — у меня… Будут некоторые трудности с этим, — он посмотрел куда-то в сторону. — говори, — настойчиво сказала Казань. — я не исполню ни одну твою просьбу, пока ты не скажешь мне, в чем дело. Он взял её руку в свою. — послушай меня, Камалия. Ты знаешь, что идёт война. И каждое слово, сказанное мной сейчас, может быть расценено как клевета. Я скажу тебе, если ты хочешь это услышать: Москва будет взята. — как ты можешь говорить такие вещи, Миша! — резко сказала Зилант, одергивая руку. Она перешла на шёпот: — я ни за что не поверю в то, что ты можешь сдаться, что вся Россия может достаться французам. — не достанется. Уйти дальше Москвы они не смогут. Я сделаю так, чтобы не смогли. — но Александр Петрович подпишет… — он ничего не подпишет. Я потратил достаточно времени, чтобы подготовить его к этому. В решающий момент у него не будет сомнений. Камалия тяжело вздохнула, обдумывая услышанное. Затем она подняла глаза и посмотрела на Михаила. — это все глупости, все, что ты сейчас сказал! Лишиться Москвы — значит лишиться стержня, самого нутра! Я прошу тебя: не делай этого! — её чёрные брови изогнулись от волнения. Московский, однако, знал, что она не станет ни плакать, ни кричать, и помнил об этом, когда делился с ней всем, что было у него на душе. — и ты сам… Ты… Сможешь ему сдаться? — нет, — ответил Миша, — нет, я не сдамся. Верь мне, Камалия — я знаю, что делаю. Париж тешит себя иллюзиями о взятии старой столицы, которое решит все его проблемы. Что же - они развеятся, когда придёт время. Но обещай, что Саша ничего не узнает. Я многим испортил его жизнь. Этим — в частности, — он повертел в руках кораблик. А он многое мне простил. Пусть он думает, что я ничего не знал. Так ему будет легче. — что мне ему сказать? — растерянно спросила Казань. — скажи, что это подарок. От меня. — я передам. Скажи мне только: что будет с тобою? Михаил замялся и, вместо ответа, достал из кармана бумажный свиток. — а это — для тебя. Договор о разводе. Я думал, что возникнут сложности, но Александр Павлович пошёл мне навстречу. Там не хватает только твоей подписи. Камалия молчала. Они столько лет откладывали этот развод, что Зилант совершенно забыла о его надобности. Теперь же все было абсолютно ясно. Московский оставлял ей эту бумагу вместо завещания. — отчего ты молчишь? Разве ты не хотела этого? — спросил он. — хотела, Миша, — она вздохнула и протянула руку, чтобы заправить выбившуюся прядь ему за ухо. — увидимся ли ещё? — Бәхетле бул, Җаным. И… В общем, вспоминай обо мне только хорошее, — улыбнулся Михаил. Камалия покачала головой, и в её больших карих глазах заблестели слезы. Казань рассказала Саше все, что касалось его самого, умолчав об остальных подробностях разговора. Адександру, впрочем, было достаточно и этого. Он застыл со странным выражением лица, изображающем не то сожаление, не то раздражение, и очнулся только когда Казань сильнее сжала его руку и позвала его по имени. — Саша? Он заговорил спокойно и тихо: — значит, все вранье. Его отговорки и уверения — вранье, письмо — вранье и… Все мои поступки — результат его уроков, одна только стратегия, шахматы… — он задумался, — скажи, Камалия, почему ты рассказываешь мне это, если он просил все от меня скрыть? — все случилось не так, как он рассчитывал. Он не думал, что вернётся сюда. — не думал… — Саша поднялся, перекладывая подарок на письменный стол - а я, дурак, верил, что все могло быть иначе… — он не выдержал: — как это подло! Как он мог так поступить со мною! Он мог бы… Нет, не говорить; намекнуть, что у него есть опасения… Я бы сказал ему что-то, попрощался… Нет, нет! — Петербург, говоря сам с собой, подошёл к окну и приоткрыл створки, как будто забыв, что на улице зверствует декабрь; как будто все ещё оставаясь где-то в далёком июле, после которого прошла — как ему казалось — целая вечность. В комнату ворвался ледяной ветер, и Саша быстро захлопнул окно. Зилант поднялась вслед за ним. — хочешь знать, что он сказал о тебе в тот день? — теперь — все равно… — вздохнул Александр, поворачиваясь спиной к окну. — он сказал, что только благодаря тебе в его жизни впервые за долгое время появился смысл. Не мне — тебе, Саша. Они простояли ещё несколько секунд, прислонясь к подоконнику. За дверью явно послышались шаги и голос Мишеля Романова: — maman, но мы отучились всего на полчаса! А за этим и строгий голос Марии Фёдоровны: — вам, молодые люди, пора уже оставить детские забавы! Саша улыбнулся. — пойдём-те танцевать, Kamalie, — сказал он, подавая Камалии руку. Та приняла предложение, молча улыбнувшись. *** — ваша светлость, — поклонился Саше лейбмедик, только что вышедший из комнаты. — что вы скажете? — нетерпеливо спросил Петербург. — я могу сказать вам только то, что вы уже слышали. Это называют летаргическим сном. Пульс настолько незаметен, что, учитывая все остальное, его вполне можно было бы принять за мёртвого. Изменений в худшую сторону нет, но, если позволите мне быть с вами откровенным… — он остановился, и Александр утвердительно кивнул, — надежды на улучшение слишком ничтожны, чтобы им доверять. — спасибо, — ответил Саша. — я понял. Но я хотел бы спросить вас ещё о чем-то. — я к вашим услугам, Александр Петрович. — вы были на войне… Скажите, правду говорят, что война помогает забыться? — отчасти, ваша светлость; но я бы посоветовал вам никогда этого не делать. Любые страдания, будь они физические или духовные, и отличают жизнь от смерти. Вы верите, ваша светлость… Что же, верьте: вера способна на многое. Впрочем, мы, люди науки, руководствуемся фактами. Он удалился, а Петербург приоткрыл дверь и зашёл в комнаты. Москва и правда не слишком походил на живого. Но Саша не видел и не хотел видеть реальности; он верил только своему чувству и говорил с Михаилом, будучи полностью уверен в том, что он его слышит. — я не потревожу вас надолго, Михаил Юрьевич. Не потревожу тебя, Миша, — вздохнул Александр, — потому что мы могли бы говорить на равных. Он взял стоящий рядом стул и придвинул его к кровати. — я уйду, — начал он. — не знаю, надолго ли, — он хотел было сказать, что хочет отомстить Парижу за все его деяния, но понял, что солгал бы. Мести в его душе давно не было; если она вообще когда-то была, — но обязательно вернусь. Саша замолчал, задумавшись. — здорово ты придумал с подарком. Но какое все-таки ребячество, ей богу, — он с улыбкой отвёл взгляд. — я вспоминал наши шахматы. Что, если бы все это было взаправду? Я знаю, что ужасно играю. Играй мы по настоящему — я мог бы только мечтать о победе... Если бы я только мог сменить реальность на игру, я бы, конечно, сейчас посмотрел на тебя. И я бы спросил тебя: «и что же теперь?», а ты бы ответил… «ваш ход, Александр»