Шахматы

XI. Взгляд Саши упал на золотой крестик, качавшийся на цепочке. — красиво, — пробормотал он. Михаил Юрьевич усмехнулся. — мне тоже нравится, — сказал он, покрутив крест в пальцах. — ему, наверное, больше лет, чем тебе. Такие вещи, вообще то, надо менять — это всё-таки не высшая проба, — а я не могу. Должно быть, 16 век. Я с ним никогда не расстаюсь. — договорив, он убрал крестик под рубашку и снова наклонился к шахматной доске, рассматривая ее пристальнее. Александр наблюдал за его действиями с интересом. — подсказать? — деловито спросил он. Миша, улыбаясь, поднял на него глаза. — кого я вырастил! Ты, справедливости ради, думал дольше. У тебя здесь два сильных слона — видишь? — у них на пути ничего не стоит. Куда бы я не пошел, они едят без промаха. — это все благодаря одному ходу? — Саша тоже наклонился к доске. — именно. А ты не хотел ферзем жертвовать! — он немного подумал и сказал: — я уберу короля, но ходов у меня немного. Ты будешь первым, кому я проиграю! — Михаил усмехнулся и добавил: — кроме Святослава. Но он переставляет фигуры, пока я не вижу, — я уверен. Московский поймал сашин взгляд. —и нечего смотреть так виновато! Надо уметь побеждать, Александр. И принимать победу, если она сама идёт тебе навстречу. А потом — я ведь не подсказывал! — и хитрая улыбка появилась на его лице. XII. Октябрь 1812 года. — Александр Павлович, — торжественно начал Петербург, вынимая из внутреннего кармана какую-то бумажку, — подпишите, пожалуйста. Император недоуменно посмотрел сначала на столицу, потом на бумагу. — что вы имеете в виду, Александр Петрович, когда даёте мне подорожную на подпись? — поинтересовался он. — я прошу вас о командировке на нынешнюю стоянку армии, — объяснил Саша.— под прикрытием. Для проверки достоверности… — он запнулся, заметив на себе очередной сочувствующий взгляд. Его это ужасно раздражало. — для проверки достоверности отчётов, поступающих оттуда. — но, Александр… — вы сами хотели направить туда доверенное лицо! И я заинтересован в дальнейших действиях фельдмаршала не меньше вас. Александр Павлович в сомнении притянул к себе бумагу, прочитывая ее ещё раз. Наконец он обмакнул перо в чернила и вывел на листе свою подпись. Саша не сдержался и улыбнулся. — радуетесь из-за того, что скоро проверите достоверность отчётов? — с усмешкой спросил император, вручая Петербургу подписанную подорожную. Саша мигом совладал с собой и посерьёзнел. — будьте осторожны, умоляю вас. Второй столицы у нас нет. Петербург грустно усмехнулся: — смешная шутка, Александр Павлович. Царь понял, что сказал, и захотел как-нибудь это замять, но Саша продолжил: — пишите, если понадоблюсь раньше. И, пожалуйста, сделайте так, чтобы об этом никто не знал. — когда вы собираетесь уезжать? — сегодня вечером. — сказал Петербург. — мои вещи уже собраны. — и вы были уверены в том, что я вас отпущу? — удивлённо спросил император. — а вы могли бы запретить ехать столице? — весело парировал Саша. — идите уже, идите, Александр Петрович! — сдался царь, провожая странно развеселившийся город. У Саши никаких отчётов и в мыслях не было. У него была идея. Бессонных ночей было достаточно, чтобы прийти к выводу — не может Михаил Юрьевич умереть ни в коем случае. Все это — конспирация чистой воды, гениальный план, какие обычно возникали у Михаила. И пожар в Москве вовсе не был таким сокрушительным и страшным. Александру казалось, что теперь, когда самый неспокойный сентябрь в его жизни был на исходе, все и должно было решиться. И это письмо, которое он, конечно, постоянно носил с собой, и доносы Ростопчина, и конверт, пришедший ему из Москвы от самого Пьера (до сих пор не открытый) — все это так яростно сплелось, так давило на него, что он решил сам распутать этот клубок. Петербург хотел найти Москву. А ещё — ему ужасно хотелось бежать прочь из дворца, сдавившего его своими стенами. Все в этих стенах напоминало ему о его ошибках. Он пытался с головой уйти в работу, чтобы не думать о них, но ничего не помогало. Хотя бы на минуту, без сил роняя голову на подушку, он чувствовал себя одиноким и оставленным всеми. Александру нужно было отстраниться от всего этого и уехать — и он поддался этой слабости. Саша выезжал почти ночью и делал это действительно незаметно. Он останавливался в Новгороде, выслушивая от Святогора трепетно-негодующие речи: «Какая Москва, Сашенька? В Москве и без тебя разберутся, а ты у себя нужнее!» Он кивал, уверял его в том, что Москва здесь совершенно ни при чем, что он едет по царскому поручению, а сам в это время сочинял в голове патриотичные речи, которыми будет призывать засидевшихся генералов к срочным действиям. *** Когда он приехал, его, как и ожидалось, никто не встретил. Село, где обосновались остатки армии — Леташёвка — ничем не отличалось от любого другого села. Скромные деревянные домики и сараи раскинулись в нескольких верстах от оккупированной Москвы. Приехав, Александр отправился к единственному человеку, которому доверял — к генералу Милорадовичу. Тот формально назначил его своим адъютантом, выслушал и сказал, что может дать ему три отряда для разведки. Саша, полный надежд и гордости за самого себя, принялся изучать карту. Так прошла неделя. Из Петербурга писем не было, речи молодого и неопытного адъютанта мало кого интересовали, а два из трёх отрядов вернулись ни с чем. Саша запрещал себе расстраиваться, но с каждым днём мрачнел и раздражался по пустякам. Окна избы, где он расположился, выходили на сторону Москвы. То и дело из-за холмов поднималось алое зарево; Москва догорала. — Александр Петрович, я к вам с рапортом, — сказал, входя в комнату, кудрявый юноша в казачьей форме. — с рапортом, значит? — вздохнул Александр, — кроме меня, стало быть, рапорт принять некому? — кроме вас все заняты, ваша светлость, — ответил молодой казак. Петербург удивлённо на него воззрился. — как вы сказали? — я говорю — кроме вас все заняты, вот я и… — нет, как вы меня назвали? — «ваша светлость», — отвечал юноша, делая вид, что ничего не понимает. — с чего же вы взяли, что я князь? — усмехнулся Александр, стараясь скрыть волнение. — отчего же вы князь? Вы великий князь, — улыбнулся юноша. Саша растерянно опустился на стул. — стало быть, вы все знаете. Как вас зовут-то хоть? — Алексей Донской, — с готовностью ответил казак. Петербург нахмурился. Ему это имя показалось странно знакомым. — не помните? Ростов-на-Дону. Сашина рука сама непроизвольно коснулась рта. Романов поднялся, зачем-то осмотрелся и сказал: — сегодня ночью в этой же комнате. Мне неприменно надо с вами поговорить, — он собирался уходить, как Донской окликнул его: — Александр Петрович, рапорт-то примите! — ах, точно!.. — Саша чуть не ударил себя по лбу, но вовремя вспомнил, что он тут, вообще-то, на руководящей должности. — ну… Давайте быстрее свой рапорт! Петербург сам едва ли понимал, зачем ему понадобилась эта срочная встреча с Ростовом. Но, придя в назначенное место и заметив, что Донской уже ждёт его, подошёл к нему со спины и начал строго: — скрываетесь, значит, Ростов-на-Дону? — как и вы, — улыбнулся Алексей. Александр прокашлялся. — расскажите сперва, как вы меня вычислили? — да разве это сложно? Слишком много в вас дворцовых манер, ваша светлость. По вам же видно, что вы ни-ко-гда не служили в армии, — сказал Доской. — а накануне я подслушал ваш разговор с Милорадовичем. Случайно, — добавил Леша на всякий случай. Про подслушанный разговор Саша тут же забыл. Его взволновало другое. — позвольте, почему же вы поняли, что я никогда не служил? Ростов молчал, подбирая слова. — ну, ну, говорите, Алексей! — вы наивны, ваша светлость, — честно сказал Ростов. — смелы, конечно, за что вам мое почтение, но наивны совершенно по-детски! — да как вы… Как вы… — разозлился Саша. — ну вот, снова вы злитесь на меня по пустякам, а ведь сами просили сказать! — да как же я наивен? — негодовал Петербург, — я не мечтатель, я и в армию приехал… — а войны-то не видали! — усмехнулся Донской. Саша нахмурился. — разве это обязательно? — о, разумеется, ваша светлость! Одно дело — праздновать победу и горевать о поражении, другое — идти в атаку, не думая ни о том, ни о другом. — ну, положим, — вздохнул Александр, приняв тот факт, что все его дальнейшие вопросы будут звучать очень глупо. В конце-концов, они с Алексеем здесь одни. — и как же мне… Перестать таким быть? — а никак, — пожал плечами казак. — только горьким опытом. Саша не понимал — разве не достаточно уже горького опыта? Разве нужно, чтобы было ещё больнее? — воевать идти? — спросил он, вглядываясь в трещину на окне. — тут уж воля ваша, — ответил Ростов. — а вы пошли бы? — так я уже… — да нет же, на моем месте пошли бы? — ну как я — и вдруг на вашем месте? — отвечайте просто — да или нет? — да. — ну и все! — Саша ударил по столу кулаком. Но как только он это сказал, ему стало так страшно и тоскливо, что он отвернулся и стал рассматривать неровные половицы. — надо будет только разобраться с делами, оставленными во дворце, объясниться с Александром Павловичем и… — Александр Петрович, — тихо и осторожно перебил его Алексей. — только это ведь значит убивать. — что я, по-вашему, не знаю? — пробормотал Петербург и вдруг повернулся к нему. — вы правы, Алексей, во всем правы! Я столица, а столица должна защищать Отечество, — он говорил тихо, чтобы никто из патруля или спящих офицеров его не услышал. — я, чтобы не отступиться, даже поклянусь! Вы — свидетель. Ростов улыбнулся, и Саше показалось, что он не воспринял его слова всерьез. — скажите мне ещё — вы знали князя Московского? — всё-таки спросил Александр, потому что мысли его постоянно возвращались в одно и то же русло. — знал, конечно, — ответил Донской, задумчиво глядя в потолок. — наши казачьи отряды прикрывали его полк на отходах к Москве. Романов оживился: — и вы знали о его намерениях? — о каких намерениях, Александр Петрович! Все мы отступали к Москве в полной растерянности. Времени думать у нас — а особенно у него — не было. Я не могу утверждать, но судя по всему пожар — отчасти его рук дело. Без него не решились бы. — но это же самоубийство, — растерянно прошептал Саша. — нет, ваша светлось, это гораздо серьезнее. Это — самопожертвование. Думать об этом дальше Петербург не хотел. — послушайте, ваша светлость, — сказал Ростов. — если вы вдруг решитесь на отчаянное действие, и вам понадобится помощь — я всегда буду на вашей стороне. Александр посмотрел на него, пораженный этим смелым заявлением. — вы говорите намеками. — я говорю прямо: мы с вами теперь квиты и оба друг о друге знаем. Это моя обязанность, Александр Петрович, за вас сражаться. — благодарю вас за преданность, но едва ли я когда-нибудь решусь на отчаянное действие, — грустно усмехнулся Саша. — вы многого о себе не знаете, — заметил Алексей. — чего не знаю? — Петербург в который раз удивился его словам. Донской не успел ответить; за окном послышались шаги, и оба замолчали, вслушиваясь в ночную тишину. *** Через несколько дней вернулся последний отряд. Доложили о том, что французы со дня на день покидают Москву; никого из пропавших без вести, разумеется, не нашли. Саша, выслушав доклад, поблагодарил всех, закрылся в маленькой комнате и просидел там несколько часов в полной тишине. К вечеру он вышел, успел на военный совет, о чем-то долго говорил, потом разложил на столе карту, что-то на ней отметил и стал собираться обратно в Петербург. Александр меньше всего хотел, чтобы это выглядело, как побег, но так оно и выглядело. Он уже взял шпагу и собирался выйти в вечернюю мглу, как столкнулся с Донским. — Алексей, что вы… — я не могу поверить, что вы сдались, ваша светлость. — я… Не сдался, — пробормотал Саша. — но вы уезжаете, — резонно заметил Ростов. — армии нужны солдаты, а не столицы, — Петербург отчего-то никак не мог поднять глаза на Алексея. — армии нужны воины. — я не воин, Алексей. — вздохнул Александр. — когда я ехал сюда, мне казалось, что все, абсолютно все в моих руках. Понимаете? Все это было так легко, будто бы не хватало одного только шага, чтобы… Это, впрочем, неважно. Война не слышит молитв и не интересуется ничьими судьбами. Здесь я не приношу никакой пользы, и вмешательство мое напрасно. Я поручу поиски профессионалам, а сам… — а сами сядете во дворец строчить бумажки. — закончил за него Донской. Петербург не уставал поражаться его смелости (скорее — отсутствию страха). — оно ясно, ваша светлость. Поезжайте, если такова ваша воля. Дай бог, все уладится. Только возьмите это, — Алексей передал ему клочок бумаги, свёрнутый несколько раз. Александр пристально посмотрел на него. Ему вдруг показалось, что этими словами он хочет сказать ему что-то совсем иное. Но Алексей поклонился ему, и они пожали друг другу руки. Саше, всё ещё находящемуся в смятении, пришлось сесть на лошадь и уехать прочь. *** Холодная октябрьская тьма падала на бескрайние поля. Саша остановился, отъехав на порядочное расстояние от деревни. В лицо ему ударил холодный и мокрый ветер. Откуда-то запахло гниющей травой. Саша опустил голову, чтобы прийти в себя, но эффект оказался обратным. Он почувствовал, что все, что он делает — сплошное враньё, а прежде всего — враньё самому себе. Внезапно он понял — все это время он был не там, где должен был быть. Он вспомнил про записку, переданную Донским, и в спешке развернул ее. На ней был выписан адрес — несомненно московский. Петербург понял все. Голос разума уверял его, что нужно вернуться во дворец, составить план эвакуации, выспаться как следует, наконец; а сердце не позволяло отступить. Он, задыхаясь от волнения, разворачивал коня. В Москву, в Москву, и никуда больше! Петербург потерял счёт времени и не знал, какой сейчас день и час, а от отвратительного гнилого запаха болела голова. С каждой улицей внутри возрастало беспокойство. Вдруг одно за другим последовали внезапные события. Сперва раздался взрыв, и со стороны кремля поднялся столп дыма; за этим взрывом послышались ещё несколько, отчего сашина лошадь, молодая и не приученная к сражениям, стала совершенно неуправляемой. Петербург спешился и попытался ее успокоить, как вдалеке послышался нарастающий грохот, топот лошадей и лязг оружия. Саша понял — французы. Он совершенно забылся — последний корпус ещё не выступил из Москвы. Французские войска приближались, и Петербург, не сумев сладить с собственной лошадью, отпустил ее, а сам свернул за угол и ринулся вдоль улицы. Если бы он успокоился, остановился и подумал, он бы, наверняка, удивился, отчего он так хорошо ориентируется в сожженном городе. Но Саша был на грани сна и реальности, а потому в его голове не было ничего, кроме звука повторяющихся взрывов, которые давным-давно прекратились. Его голова была все так же пуста, когда он отыскал нужный дом, обнаружил, что дверь не закрыта и вломился, второпях запирая ее и взбегая на второй этаж. Он едва мог устоять на ногах — то ли от усталости, то ли от потрясения увиденным. На постели, приставленной к стене, лежал Михаил. Если бы Сашу в тот момент попросили представить образ, отразивший бы весь ужас войны, ему не пришлось бы представлять. Петербург прошел ещё несколько шагов только для того чтобы рухнуть на колени рядом с постелью. Его не пугали ни многочисленные ожоги, ни ранения на теле Михаила; его пугала пропасть, разделившая их — пропасть между жизнью и смертью, победой и поражением. Слезы уже текли по щекам, но Александр, хватаясь за свою последнюю надежду, приложил ладонь к запястью Москвы. Саша старался не дышать, чтобы не пропустить хотя бы самого слабого удара; но тишина смеялась над ним, как над самым последним идиотом. Саша помнил, как больно и страшно ему было, когда умирал Петр Алексеевич. Теперь ему было ещё больнее. Тогда он мог кричать, громко плакать несколько дней подряд, и никто не смел его тревожить. А сейчас — он столица, он офицер, он должен переносить боль с достоинством. Да и что ему кричать, когда никто услышит? Только тяжёлая и душная тишина опустилась на его плечи и не давала подняться, и тихие слезы градом лились из глаз. Он пытался утирать их, но, когда рукава мундира насквозь промокли, он бросил это занятие. Слезы стекали по его щекам и душили его, а он не замечал их и вообще ничего не замечал, утыкаясь лицом в сгиб локтя. Через час, а может и больше, Петербург заснул, измученный собственными рыданиями, прислонившись к деревянной тумбочке в чужом доме, в опустевшем городе. И ему, как ни странно, снились сны: о безвозвратно ушедшем детстве и о покидающей его беззаботной юности. Проснулся Александр от отчетливого звука ломающегося дерева. Будто всё ещё во сне, вскочив по инерции, он кинулся за шпагой и, обнажив ее, тихо спустился по лестнице и прислонился к стене. Туман в голове постепенно рассеивался, и щемящая боль в груди возвращалась вместе с осознанием всего произошедшего. Дверь с грохотом упала, и Саша, зажмурившись, выступил вперёд и каким-то чудом не вонзил шпагу во вломившегося Донского. — слава богу, вы целы! — воскликнул тот. — Александр Петрович, это… Ужасно безрассудно! И ужасно смело! Разрешите пожать вам руку! Петербург обессиленно привалился к стене. Внезапно он почувствовал, как ломит каждую часть тела после долгого и тяжёлого сна в неудобном положении. — Алексей… Как? — только и сумел спросить он. — а вы смели сомневаться в казачьей ловкости? — усмехнулся Ростов. — я, право, не думал, что вы помчитесь в Москву. Когда вернулась ваша лошадь с пустым седлом, поднялось такое волнение! Ночью взрывали кремлевские башни. Видно, французы не сильно старались. Половина снарядов вовсе не взорвалась, а прочие большого урона не нанесли. Саша вспомнил страшные взрывы и про себя порадовался, что в его воображении они были страшнее, чем на самом деле. — Александр Петрович, вам плохо? — с волнением спросил Донской, вглядываясь в бледное лицо и тусклые глаза столицы. — нет, нет… — ответил Александр. Он собрал все силы в кулак, встал ровно и отчётливо сказал: — Алексей, мне нужен ваш отряд. Ростов догадался, что к чему, и глаза его заблестели. — с превеликой честью, ваша светлость! — сказал он. *** Уже вечером того же дня Петербург, вместе с отрядом Донского, спешно эвакуировал Михаила из Москвы. Устроившись в повозке, Саша наблюдал за крупными перистыми облаками, плывущими в темном небе; ему казалось, что пока он смотрит вверх, его отпускает это тяжёлое и тоскливое чувство. Впереди на своем гордом вороном коне ехал Ростов. — что же вы будете делать дальше, ваша светлость? Ваше сражение, как я понимаю, уже окончено? — спросил он, обернувшись. — о нет, Алексей! Мое сражение только началось, — ответил Саша, сильнее кутаясь в шинель.