искушение

***

Фёдор сам выступил инициатором данных переговоров, отправив Дадзаю весточку в виде письма с коротким, но содержательным посланием: «Люпин, одиннадцать». И если от агентства было довольно легко отмахнуться беспроигрышной отговоркой про встречу с прекрасной дамой и дальнейшую попытку парного самоубийства, то от проникнувшей в душу тревоги деться было некуда. Плохое предчувствие грызло пятки, стёртые в мозоли неудобной обувью, которая внезапно начала ощущаться на несколько размеров меньше. Дадзай стойко держался, уверенно и бодро шагал по давно знакомым улицам, выдавая спрятанные в карманы плаща руки за разгильдяйство. Он насвистывал одну из своих любимых мелодий, изредка нарывался на знакомые лица и награждал их притворной улыбкой — в общем, делал все то, из чего состояло его альтер-эго. В сердце закипало беспокойство, когда луна возвысилась над городом и стала ненормально близкой и болезненного жёлтого оттенка. Суперлуние — обычное явление, верно, но Дадзай научился принимать все подобное за огромный тревожный колокол перед встречей с давним врагом. Достоевский имел пристрастие к подобного рода штукам, которые могли бы в полной мере раскрыть личину лживого японца. Он любил сеять панику в чудесно-карих глазах, сковывать страхом трясущиеся руки, доводить до тонкой грани предела, почуяв которую Дадзай постарается вооружиться ухмылками, насмешками и пронзительным взглядом — очередной из великого множества масок. Бар встретил Дадзая лёгким туманом и ярко-красной неоновой вывеской, своим цветом будто пытавшейся остановить детектива, запретить ему добровольно идти в лапы злостного дьявола. Но Осаму на такое не повелся — он был уже слишком близко, так что враг с высокой вероятностью уже учуял его и успел хищно облизнуться. За последние несколько лет Достоевский никогда не менялся. Он был очень похож на человека, под местами выцветшим черным пальто которого вполне мог находиться подвешенный на на скорую руку сделанной петельке топор. Его стоило опасаться. Его стоило бояться. От него стоило бежать за сотни тысяч километров. Вот только русский ни в коем случае не сдвинулся бы с места, прекрасно зная, что жертва рано или поздно провернет кругосветку и вернётся в объятия его тонких бледных рук. Он — власть. Он — сидел и улыбался чеширской улыбкой, пока Дадзай незаметно сглатывал вязкую слюну. Он — наказание Бога за все мирские преступления. Дадзай сел напротив, закинул ногу на ногу и чуть склонил голову, миленько улыбнувшись. Полностью отзеркалил русского. — Что же ты хотел сказать? — краем глаза заметил покоящуюся на краю стола потрепанную книжку, — М? Попытался понять, что же написано на обложке — тщетно, будь проклят этот русский язык. Лишь крест подал возможно верный вариант — Библия. И Дадзай почему-то был уверен, что не ошибся с выводами. Ему всегда казалось, что Достоевский и этот затхлый сборник околесиц крепко связаны. — Я хотел, чтобы Вы выпили со мной. — интимность, преданная Достоевским этому моменту, выворачивала детектива наизнанку, — Вы, как и всегда, прекрасно выглядите. Жизнь в Вас так и бурлит. В горле начинало пересыхать, а силы скоро покидали тело, будто русский был самым настоящим упырем, сладостными речами высасывающим из организма собеседника все существование. Дадзая клонило в сон, а туман с крыльца бара словно впитался в черепную коробку. Ему никто не поможет. Он один втянут по самую глотку в эту войну. — Я ни за что не буду пить с тобой, Достоевский. — держать спину прямой было все сложнее и сложнее, — Не на того напал. Покрытая бинтами рука тем временем сама тянулась к бокалу, поддерживаемая пристальным ядовито-фиолетовым взглядом. — Вы всегда делаете всё, о чем я Вас прошу, Осаму. — бесовщина не моргала, — У меня есть… Поразительная власть над Вами. Острый нос лакированной туфли Достоевского как бы невзначай зацепил штанину светлых брюк, пустив по коже Дадзая целое стадо мурашек. — И я люблю держать Вас под своим контролем, Осаму. Русский в полном очаровании взял свой бокал и прилип к нему потрескавшимися губами. Дадзай последовал его примеру, полностью потрясенный отсутствием сил на сопротивление. Он — марионетка. Он — жертва, поданная к столу под фирменным соусом шеф-повара. Он — тряпичная кукла дьявольского отродья. Довольный произведенным эффектом Достоевский с упоением наблюдал, как стремительно осушал свой бокал проигравший войну соперник. У него у самого уже темнело в глазах — собственный бокал давно пуст. — Чувствуете, как кровь Христа разливается по Вашим венам, обволакивает сердце, вытягивает грехи из прогнившей души? — у Дадзая слегка кружилась голова, — Ощущаете ли Вы приближающееся Спасение? Дадзай привык к подобному. Он уже знал, к чему все придет, где и с какими ощущениями он вернется в чувства, в окружении какого интерьера очнётся, каким путем побредет на работу. Он привык к этому, и он же всегда добровольно соглашался, изголодавшийся по риску, адреналину и экстриму, на все, что могла сотворить больная фантазия Змея-Искусителя. — Что… На этот раз? Говорить было тяжело, глаза слипались, а в висках раскатами летнего грома бил пульс. Достоевский хмыкнул, склонившись к чужому покрасневшему уху и слегка прикусив мочку: — Всего лишь цианид, дорогой. Дадзай вновь попал в эти липкие руки.