Секретарь Хан – человек ответственный

«С тобой мне хочется пробовать что-то новое. А тебе?» На коробке надпись: «Анальная пробка из медицинской стали на дистанционном управлении: 12 режимов вибрации, магнитная зарядка, время работы до двух часов». Стоит ли упоминания тот факт, что в коробке пульта не было? Очевидно, Минхо оставил его себе. И, очевидно, собрался воспользоваться им в ближайшее время. Новый костюм, светло-бежевый, тёмные лодочки на каблуке пониже, стельки… стельки — не оригинал, а какие-то ортопедические, и, Джисон знал не понаслышке, они пиздецки неудобные. Но с ними ноги не устают, хоть и кажется, что по массажному коврику ступаешь. В бархатном футляре какая-то подвеска с красным камушком на тонкой цепочке. Из-за того, что к костюму шла не рубашка, а блуза с круглым вырезом, подвеску эту никуда не спрячешь, придётся надевать. Джисон думал, что так, скорее всего, и должны выглядеть приличные секретари. В деловых костюмах и с неброскими украшениями. Но на девушке всё это смотрелось бы не в пример лучше, чем на нелепом Хан Джисоне. Наскоро приняв душ и от души намылив облегчённую жопу — бедная, бедная его жопа, столько уже всего натерпелась, что ей надо памятник воздвигнуть! — Джисон открыл под раковиной шкафчик. Выбрал смазку, вымыл новую пробку с антисептическим мылом (кто знает, кто её облапать успел и в каких местах она побывала), высушил досуха. Процесс… заталкивания её в себя Джисону особо не нравился. Он сопровождался чувством «что-то не так». Ну, задница не для вторжения предназначена, а изгнания. Поэтому организм понимал «вторжение» противоположно. Зато когда пробка оказывалась внутри, Джисон не мог сдержаться от распирающего чувства удовольствия и приятной наполненности. У него даже слов других не было, всё одно. Холодно от металла было всего ничего. Вскоре он нагрелся температурой тела Джисона. Вдох. Выдох. Джисон умылся, голову высушил феном, сбрызнув спреем для укрепления и расчёсывания. Он устал каждое утро прихорашиваться, приходилось тратить на это целый час, и Джисон предпочёл бы в постели поваляться подольше, а не вот это вот всё. Вместо завтрака Джисон съел яблоко — корзину с фруктами он всё-таки притараканил с собой, не пропадать же добру (тем более, холодильник Джисона был печально пуст, но на первую же получку он забьёт его сверху донизу). Кажется, на ресепшене уже привыкли к его виду: то в джинсах дырявых и замызганной толстовке, то в деловом костюме и кроссовках, то в приталенном вычурном красном пиджаке. По сравнению с этим его сегодняшний аутфит особого внимания не заслужил. И ладно, поморщил нос Джисон, всё равно не ваше дело, захочу — в костюме женщины-кошки припрусь, и хер вы мне что сделаете. Блядь, лишь бы при Минхо такого не ляпнуть — воспримет же как руководство к действию. Конечно, другим не покажет, себе оставит, но не хотелось бы… Джисон вздрогнул. Магнитный пропуск достал, подтвердил личность, чтобы лифт таки двинулся на двадцатый. В приёмной всё как обычно, никаких сюрпризов. Только цветы на подоконнике влагой дышали: видимо, дождались, пока уборщица позаботится о них. Джисон разулся в комнате отдыха, решил, что завтра после работы сразу же купит себе новые кроссы. Странно, но он впервые за эту неделю настолько отчётливо подумал о деньгах: как будто дурак идейный, и пахал здесь за просто так и «хорошего мальчика» в довесок. Нет-нет-нет, о своих шести нулях он не забудет точно. После них здорово бы если хоть тысяч сто останется: Джисон обещал себе. Раздать долги, проведать брата, выразить благодарность Феликсу, заглянуть к Вонджэ. Новые туфли — Джисон помнил, что «лодочки», в таких мать постоянно ходит — чувствовались иначе. Комфортнее, устойчивее, но смотрелись, конечно, не так элегантно и порнографично. Минхо вновь через одно место заботу показывал, заботясь о здоровье Джисона, или всё-таки просто пёрся идеей покорного мужика в женской обуви? И опять офисная рутина закружила колесом. Джисон почти к ней привык, как к родной. Всё лучше туманного времяпрепровождения в полуотключке с застрявшим в зубах лаймом. Минхо, наконец, явился. Всё вернулось на круги своя, да? После тренировки, в спортивном костюме, с полотенцем на шее. И с привычным насмешливым выражением лица. Конечно, он же знал, что Джисон сидит перед ним, готовый сказать «да» на любой каприз. Заткнутый пробкой, которую Минхо мог включить в любой момент. — У-утречка, Хани. Зайди ко мне, скажем… м-м, сейчас, — и призывно облизнулся, проведя языком сначала по верхней губе, а затем обратно, по кромке зубов. Джисон оцепенел. Уже? Так быстро? А как же обязательный ежедневный душ после тренировки? А что насчёт расслабиться там, прийти в себя, усталость смыть? В глотке пересохло. Джисон уже привычным движением отключил телефон — учитывая то, с какой частотой происходили его отлучки с рабочего места, до приёмной проще было бы дойти, а не дозвониться. Но Джисон ни на минуту не забывал, что здесь он не за этим. Вся его работа заключалась в том, чтобы потакать любой блажи Минхо и удовлетворять его взгляд. За собой дверь Минхо не закрывал, сделать это пришлось Джисону, и на всякий случай он щёлкнул замком изнутри, потому что не углядел, запер ли Минхо при входе приёмную. Минхо посреди своего кабинета встал, полотенцем за ухом тёр. Джисон ни разу не видел его обнажённым, зато сам уже успел наготой со всех ракурсов посветить. Подумал: несправедливо. Когда Минхо заваливался в облегающей борцовке и стрейчевых спортивках, Джисон успевал оценить, как ладно было скроено его тело. Такое сложно вылепить, не имея природных данных. Можно нарастить мускулатуру, но не ширину костей. Цок, цок, цок. Звук из-под этих каблучков был иным, но и приятнее был самому Джисону: ходить несравненно проще, он не переваливался по-утиному с ноги на ногу, а просто шёл, да, чуть медленнее и осторожнее, чем обычно, но всё же шёл. Минхо развернулся, сжал высокую переносицу большим и средним, указательный палец свернув крючком. Улыбнулся немного раздражённо — его что, кто-то успел раззадорить или же опять Джисон где-то успел провиниться? — Не знаю, говорил ли тебе это кто-нибудь… — Минхо убрал руку от лица. — Но ты шикарно выглядишь. Я бы не удивился, если бы ты был какой-нибудь моделью. На тебе хорошо сидит всё, твоя фигура… слегка субтильна, но привлекательна. Всё ещё не пойму, что ты забыл здесь, — и обвёл рукой кабинет вокруг, но явно подразумевал компанию в целом. — Мог бы попробоваться в модельное агентство или выступать на сцене, без разницы, но всё же… ты здесь. Здесь. Столь проникновенная речь на Джисона никак не повлияла. Выступал он уже — не только диджеил, но и пел иногда что-нибудь, на слащавые баллады о любви девчонки толпами ведутся, — и, да, это классно. Но затратно, у Джисона нет столько физической силы, прыти и выносливости. Когда-то в детстве он мечтал стать рок-звездой, но отмёл эту мысль в один из дней, когда его усадили на какой-то дрянной ортопедический тренажёр. Сейчас-то ему это нахрена? Ему не пятнадцать лет; что же до модельного бизнеса… ну нет, он далеко не модель, его внешние данные до стандартов не дотягивают, а терпеть пластику и видеть ежедневно своё-чужое лицо — не предел его мечтаний. — Ты включил? — проснулась в Минхо жажда. — Нет, господин директор. В инструкции сказано, что заряд держится два часа. Если бы я включил сразу, к этому моменту батарейки бы сели. — Молодец, — с облегчением выдохнул Минхо, — какой же ты у меня умничка. Мне только недавно пришла в голову эта мысль, я побоялся, что… Что без его блядских указаний Джисон окажется слишком глуп? Что без вибрации в заднице станет бесполезным? Что все запланированные «развлечения» пойдут насмарку? — Ладно, — Минхо осёкся. — Я рад, ты замечательный, Хани. Ва-ау, Джисона похвалили. Снова. Впрочем, не такой похвалы он ждал. Никто не хвалил его за хорошо написанные тесты, успехи на олимпиадах и онлайн-конкурсах. За интеллект, красноречие, идеальную дикцию — на это всем плевать. На Джисона всем плевать. На его навыки всем плевать. А такая похвала и вовсе ущербна. Будто Джисон ничего не стоит. Кроме как быть очередной игрушкой большого сумасшедшего босса. Ох, ничего себе, он оказался чуть-чуть умнее тумбочки. Джисон силой разгладил хмурость на лбу, но Минхо его промашку заметил. — Что?.. Что-то не так? — Вам не стоит беспокоиться, директор Ли. Всего лишь дурные мысли. Ко всем они приходят. Иногда — в неподходящий момент, — Джисон виновато склонил голову. — А-а. М-м, что… что тогда скажешь насчёт того, чтобы выбить все дурные мысли к дьявольским псам? — тронула губы Минхо блудливая улыбка. — Чтобы включить, нужно нажать на кнопку и подержать пару секунд до короткой вибрации. Справишься с этим, пока я буду принимать душ? Кивнув, Джисон проводил взглядом Минхо до ванной комнаты. Лёгкая походка, расслабленные движения, вот-вот и весёлую мелодию насвистывать начнёт. Бесит аж до жути. Джисон улыбнулся, почесав затылок. Выбить дурные мысли? Почему бы и нет. Нужно раздеваться или нет? Наверное, без прямого приказа не стоит. Минхо нравится командовать в таком плане, смотреть, как Джисон подчиняется и раздевается при нём. Значит, захочет этого позже. Джисон просто пуговицу с ширинкой расстегнул, руку под бельё просунул и нащупал металлический ободок ограничителя. На нём углубление и кнопка — случайно не нажмётся — Джисон надавил. Да, так и есть: короткая вибрация. А дальше-то что? Джисон присел на краешек дивана, ладонями коленки трясущиеся обхватил. Отвращение или нетерпение? Неясно, рядом с Минхо невозможно предугадать две вещи: его поведение и собственную реакцию на него. Что от самого себя ждать, Джисон не знал. Сначала он твёрдо уверен был, что Минхо просто-напросто конченный извращенец из сальных папиков. Потом, что просто нездоров, и никто не собирался ему помогать, ведь Минхо помощи не принял бы, если бы не пришёл к осознанию её необходимости сам. Теперь Джисон тупо не понимал, что и думать. Минхо жестокий — и заботливый; трудяга — и ленивец (Хёнджин столько высказал им обоим за «выходной», ужас); ласковый — и маньячный псих. Как многогранный кубик для настолок, и хрен знает, на какую грань упадёт в следующий раз. — А-а! — завопил от неожиданности Джисон, когда внутри раздалось слабое жужжание. Как будто ему в жопу пчела заползла. Тут же прикрыв рот рукой, Джисон лихорадочно припомнил: в коробке не было пульта. Пульт Минхо оставил себе. Значит, взял с собой в душ, чтобы Джисон без него «не скучал»? Ублюдок. Вибрация была постоянной, но очень слабой. Так, нервишки щекотала, но приятного привносила в ожидание мало. А задница всё равно сама собой поджалась, продажная изменница. Однако Джисон не успел привыкнуть; зуд в заднице усилился и стал прерывистым, и это было уже лучше — Джисон начал согреваться, а сердце — учащённо биться. Минхо на пульт что, вслепую тыкал? У Джисона появилась возможность спросить об этом, когда дверь ванной комнаты отворилась, а на пороге появился Минхо, вылюбленный клубами пара. В одном полотенце на бёдрах, скрывающем примерно ничего. А в Джисоне, тем временем, пробка наигрывала уже четвёртый режим, приподнявший и член, и колени выше. Слабовольный Джисон поддавался своим желаниям, ёрзал на диване на все лады, пока пробка в нём отжигала сальсу, и не перестал даже при Минхо. Фантазии сбываются слишком быстро, как будто Минхо читал мысли через стены, а не только по лицу. Джисон хотел увидеть его без одежды? Держите, пожалуйста. И, да, Джисону нравилось то, что он видел, господи, как же ему нравилось — серьёзно, он ни при каких обстоятельствах не забрал бы слова о том, что Минхо ёбаный Аполлон, назад. Ему бы на пилоне акробатические пируэты вырисовывать, а не в грёбанном офисе — пусть и в собственном кабинете тридцать третьего чеболя — сидеть. В руке Минхо держал пульт и задумчиво на него смотрел, потирая подбородок. — Классная ведь штука, правда? — в тоне его угадывался лишь познавательный интерес. Он будто телевизоры на витрине выбирал. А не собирался… Джисона от мыслей дурных… избавлять. — П-правда, — согласился Джисон; пальцы на коленях побелели. — Очень. Х-хороший выбор, господин директор. Кто бы знал, как Джисон себя чувствует. Ему было хорошо и дурно одновременно, и он не знал, на какую сторону в следующую секунду склонится чаша весов. В животе тошнота ворочалась, смешанная в коктейль с возбуждением, какого Джисон прежде не испытывал — кажется, даже ласкающие простату пальцы такого ему не давали. Минхо, лаская его восторженным взглядом, подошёл ближе, опустился перед ним на колени. Полотенце чуть-чуть выше коленных чашечек разошлось, обнажив мускулистое, мощное бедро. Джисон глядел на Минхо сверху, не в силах устоять перед оценкой крепкой небольшой груди, тёмных поджавшихся сосков, плотному рельефу пресса, заметил вертикальный шрам справа, начинающийся от нижних рёбер и спрятанный под полотенцем. Блядь. Красив, богично красив, ещё и на коленях — перед ним; Джисон не позволял себе забыться, нет, нет, он знал, что их положения и ситуация остаются прежними. Начальник и подчинённый. Охотник и добыча. Хозяин и раб. Минхо осторожно подхватил ступню Джисона и с трепетным благоговением поставил её, прямо в обуви, на бедро. Провёл ладонью, надавливая венериным холмом выступившие на тыльной стороне ступни вены, дошёл до щиколотки. У Минхо маленькие кисти рук, недлинные пальцы, они не смогли обхватить тонкую щиколотку Джисона целиком. Но смогли круговыми движениями обласкать косточки. Джисон заёрзал ещё сильнее, не пытаясь даже предугадать, чем собирался заняться Минхо. Никакого секса. Минхо не развяжет полотенце. Не развернёт Джисона к себе задницей, не вынет пробку. Не трахнет его, перекинув через спинку дивана. Ничего подобного. И Джисон не ошибается. — Джинни сказал мне… что у меня нет вкуса, — задумчиво произнёс Минхо, приподнимая брючину выше. — Так что всё это выбирал он. Тебе нравится? — В-всё? — суетливо переспросил Джисон; нет, всё, чем они занимаются — приватно, никто не должен знать… пусть делают догадки, строят предположения, карты таро раскладывают, но… — А-ах, мой малыш беспокоится о конфиденциальности наших встреч? — беззлобно хмыкнул Минхо. — Нет нужды, он выбирал то, что на тебе, а не в тебе… Я бы ему не позволил, — добавил с некоторой угрозой. Джисон не в состоянии был подсчитать её степень здраво. — Так что, тебе нравится? — М-мне нравится всё, — и здраво отвечать Джисон тоже не мог. Вибрация стала интенсивнее, ещё чуть-чуть и стучащими зубами отзовётся. Можно ли сойти с ума от перевозбуждения?.. — Правда? Ты так ничего и не понял, малыш, — горестно покачал головой Минхо. — Слов никогда не достаточно, мне нужно видеть это своими глазами. Джисон коротко простонал, ещё чуть-чуть поёрзав, в трусы нырнул — обычные хипсы — сгрёб член вместе с яйцами и наружу вынул. Без лишних движений, иначе бы не удержался. Почуяв запах свободы, член дёрнулся, заваливаясь набок. Ладно уже, Минхо не раз видел его член, а единожды успел в руках подержать. У Джисона стыда не осталось вовсе. Его зачатки завяли в руках Минхо, а в кулаках — раскрошились трухой. — О, и правда нравится, — Минхо поглаживал большим пальцем выемку под большой берцовой, — хорошо-о. Джисон изо всех своих тщедушных сил не смотрел вниз. Там же густые пряди Минхо, обрамляющие лоб и концами вьющиеся на высоких резких скулах, там пиздецкая линия носа и пухлые губы. И глаза, которых не видно под плотным рядом длинных ресниц. Пред Джисоном склонилось божество, а он сегодня ещё не молился. — Что будем делать дальше? С этим… — Минхо подкинул в левой руке пульт, — не очень интересно. Ты быстро привыкаешь и подстраиваешься, никакой развлекухи. Так что надо как-нибудь побыстрее закончить, пока не стало слишком уж скучно. Джисон, напополам разрывающийся, не знал, смеяться ему или плакать. А потом неожиданно для себя спросил: — Нравится ли господину директору задница этого подчинённого? — и похлопал себя по бедру. Даже глазами невинно захлопал, будто из праздности интересовался. — Как она может не нравится, — опешивши забормотал Минхо. — Очень красивая задница, не слишком большая и не слишком маленькая. Кругленькая, не толстая. Правда очень красивая, — и звучало это как оправдания. Чему? Поведению Минхо? Мол, «она настолько хороша, что я не могу держать себя на привязи»? — Тогда вы могли бы меня… наказать?.. — и Джисон себя за эту инициативу готов был убить. Нет, правда, он этим же вечером, если вообще жив останется, в окно выйдет. Какой у него там этаж? Четырнадцатый? Пойдёт. — Наказать? — охнул Минхо. — Но за что? Мой милый секретарь такой покладистый, так хорошо себя ведёт… — Ну, — и с этой секунды Джисон начал отсчитывать себе время до смертного приговора, — за это, например?.. Он ногой, на бедре Минхо устроенной, шевельнул, проверяя, принадлежит ли она ему, слушается ли. В обуви сложно понять меру, Джисон надеялся, что не переборщит. И передней частью подошвы аккуратно надавил на пах, приподнимавший возбуждением полотенце. И замер. Минхо застонал. Низким, глубоким голосом с хрипотцой. Этот стон длился всего мгновение — и хорошо; не прерви себя Минхо, Джисон тупо кончил бы. Потому что мелодичнее, приятнее и сексуальнее этого стона он ещё не слышал. Господь всемогущий; Джисон же до этого никогда добровольно Минхо не касался, лишь повинуясь ему или покоряясь, принимая чужие жесты и касания, оставался во всех смыслах пассивным, ждущим чужих действий, а не исполняющим свои. — Ещё, — прохрипел Минхо, закрыв глаза и запрокинув голову. — Ещё, — и вскинул бёдра. Он сжал пульт в руке, слепо усиливая мощность до предела, и Джисона разорвало. Он вскрикнул и вновь опустил ногу между бёдер Минхо. Но не успел сделать ничего больше, Минхо пульт бросил в сторону, за обе щиколотки Джисона схватил и насильно скрещивать их начал. Джисон намерения понял, на руках привстал и развернулся, едва с дивана не упав. За спинку дивана руками схватился, а коленями в стык уткнулся. И тёрся, членом о скрипящую телячью кожу обивки тёрся — с головки так капало, что больно уже было не от трения, а от невозможности кончить. Он не мог кончить, только не на этот блядищин поганый диван, нет. Джисон задыхался, считая красные кольца под веками; не успел уловить момент, когда ему задницу оголили. Когда меж ягодиц ладонь проникла и начала за ограничитель пробкой в заднице манипулировать, он чуть не сдох. Он резко навалился на локоть, сжал свой член у основания и загнанной дичью задышал. — Плохой, плохой секретарь, — навалился Минхо сзади. И с размаху опустил ладонь Джисону на ягодицу. Звон шлепка потонул в саднящем горлом стоне, а потом второй, третий. У Джисона не было возможности думать. Возбуждение копилось внизу, его уже было столько, что, будь оно воздухом в воздушном шарике, тот лопнул бы без промедления. Минхо удержал руку на его ягодице, а второй за горло жёстко схватил, назад уводя Джисонову голову. Зашептал, касаясь губами ушной раковины: — Почему ты не хочешь кончить, малыш? — Н-не хочу… испачкать… диван… — воздух сквозь сдавленное горло шёл туго. А мысли Джисон и вовсе не фильтровал; глаза закатывались. Больно. На языке проявился фантомный привкус спермы, слюны и обивки дивана. — О? — Минхо резко убрал от Джисона свои руки — шею резануло хлёсткой болью пореза — и исчез. — Чего же ты сразу не сказал, малыш. Он отошёл всего на шаг, к стеллажу, на котором валялись папки, бумажные стопки, какие-то награды и призы, фоторамки с фотками рукопожатий важных дядек… Вернулся Минхо, взяв что-то с верхней полки. И на вытянутых руках поднёс ему чашу. — Тогда можешь кончить сюда, — и робко улыбнулся. Джисон, еле управляя телом, переступил с колена на колено, разворачиваясь к Минхо. Какого… хуя?.. Чаша. Это не просто чаша, не мусорное ведро, не толчок, чтобы запросто спустить туда. Это — премия, мать его, Ван Флита. Которую раз в год вручают лучшим из лучших за вклад в укрепление связей между Кореей и Америкой. — Давай, — опять этот сучий язык по зубам прошёлся и в уголках губ влажный след оставил. И Джисон ослабил кольцо пальцев на члене. Провёл им всего лишь пару раз вверх-вниз, а дальше и помогать себе не стал, просто придерживал; сумасшествие бурлило в его венах, кровь стекала по шее, он чувствовал её пульсацию, бьющую в такт со спермой. Блядь. Он обкончал премию Ван Флита, которую Минхо просто, как жестянку с барахолки, на журнальный столик поставил, блядь. Блядь. Минхо к нему рванул вдруг, подхватывая — у Джисона стоять на коленях больше не было мощи; она, собранная в нём грозовыми тучами, разрядилась разрядами молнии. И спермы, ага. В премию Ван Флита… — У тебя тут… кровь… — расширились испуганно глаза Минхо — Джисон видел их своими, закрывающимся от бессилия после того, что он не мог передать словами. — Вы… цепочку случайно порвали, — зашелестел иссохшими губами Джисон. — Я… мне не больно, всё в порядке, господин… директор. — Как же так, — сбивчиво и судорожно, будто и Минхо был знаком с предшествующим панике состоянием, — как же я… был неаккуратен, подожди, Хани, я… Джисона уложили на диван, под голову подушку воткнули, в ванную при этом съебались — ну серьёзно, из-за маленькой царапины аптечку доставать? А Минхо достал. Сначала осторожно пробку вынул — Джисон слишком расслаблен был, чтобы каким-либо образом отреагировать на это. Затем влажной салфеткой ему член вытер, штаны натянул и застегнул, потом уже чистой стёр кровь с шеи. Плёвый порез, будет саднить пару дней, но через недельку заживёт, и шрама не останется. А Минхо обработал его щиплющим антисептиком, вокруг мазь, травой пахнущей, втёр. Заклеил большим квадратом пластыря. И извинялся, будто виноват был в случайности. — Да успокойтесь вы, — не вынес Джисон. Его сморило. — Могу я… чуть-чуть подремать… — Спи, хорошо, Хани, спи, прости, я… был неосмотрителен. Но ты такой… красивый. Я не мог удержа… Минхо для него закрыт. Минхо — музыкальная шкатулка со сломанным механизмом. Её чудная отрывистая мелодия играет даже тогда, когда крышка закрыта. Играет и играет, влечёт и смеётся в лицо: можно любоваться ей снаружи, разглядывая изящные узоры и драгоценные камни, но нельзя заглянуть внутрь. Как долго придётся ждать, чтобы она открылась сама? Шкатулки ведь неживые, в отличие от людей, и сами не открываются даже в фантазиях. Нельзя же её взломать и откинуть крышку насильно. Насилие — единственное, что Джисон не приемлет в достаточной мере, чтобы думать о всяких там шкатулках. Нет. К себе подобное он мог бы стерпеть, будь он и сам шкатулкой. Но если бы замок осторожненько взломали отмычкой, а не отодрали вместе с облицовкой. Если бы открыли, руками нежно крышечку лаская, а не вырвали с петель. Джисон резко открыл глаза. На журнальном столике никаких наград, только его ежедневник. В нём фаллический почерк отпечатался. «В комнате отдыха твой обед, погрей. Я на совещании. Где-то в два придёт доставка, донеси до моего кабинета пжлст. P.S. Прости-прости-прости» Джисон глаза закатил. Вот же ебанько. Поднялся на руках и тут же рухнул обратно. Все кости в теле болели, в заднице неприятно тянуло, как будто его выебали конским хуищем, а не пару раз туда-сюда пробкой подвинули. Ах, да. Пробки в нём больше нет. И слава богам, он заслужил отдых даже нижней частью тела. Это никакая не работа вовсе. На работе люди думают головой, а не головкой, разве нет? Джисон себя ненавидел. Он же, сука бля, определенно хотел стащить с Минхо грёбаное полотенце и сесть на его член. И из-за чего? Какие причины? Минхо красив? Да мало ли красивых людей! Богат? Ой, кого этим сейчас удивишь. Заботлив? А как забота связана с желанием подставить жопу под чей-то хуй? Чепушня какая-то. Тем более, забота шла вкупе с нестабильной менталкой и побегом из смирительной рубашки. Размявшись, Джисон вернулся к своим прямым обязанностям. Есть не стал — еда в горло не лезла. Просто дождался чёртовой доставки, выпнул её в кабинет Минхо (большую квадратную коробку, увесистую такую), сел на звонки. Оказалось, им с утра названивала целая куча придурков, которым вечно занятая телефонная линия помехой не стала. И в два, как обещал, Минхо вернулся. Сказал: — Идём, покажу кое-что. В коробке оказалась ванночка для ног, которую Минхо сразу же захотел протестировать. Он взял с собой два стула для посетителей, поставил их в ванной комнате друг напротив друга, а затем завёл туда и Джисона, держа его за руку. — Давай, садись, — помог присесть, а потом на одно колено опустился, снимая с джисона лодочки, подследники и заворачивая до середины голени брюки. — Попробуешь. Говорят, она расслабляет. А Джисон не понимал: это Минхо ему, что ли, заказал? — …почти всю неделю в этих туфлях противных, — приговаривал себе под нос, как будто ему и слушатель не нужен был. Минхо себя в чём-то убеждал. — Заслужил отдых… устали ножки… молодец, не ослушался. Мало что извлёк из этого бормотания Джисон. Его сердце болезненно сжалось. Эта забота была бы приятной, если бы тем, кто заставил Джисона ходить в «этих туфлях противных», был не Минхо. Но это был Минхо и никто другой. Недешёвый агрегат: быстро подогревал воду и поддерживал температуру, можно было и соли досыпать, и масла залить. Но от всего этого, Минхо предложенного, Джисон отказался. Ему хорошо было и просто ноги в тёплой воде подержать. Минхо сидел напротив, в колени уперевшись локтями, а на сцепленных пальцах устроил подбородок. Джисону было не по себе. Вода мягкими струями ласкала ступни, как подводные течения — исполинов-китов, бурлила и щекотала. Это — славно. Пугали лишь невысказанные мысли Минхо, что он держал в себе. Он явно хотел открыть рот и добить Джисона каким-то идиотским признанием или типа того. Или просьбой навроде вчерашней. — За цепочку… — всё же произнёс он, — прости. «Она не так важна мне, как ваше психическое здоровье», — собирался ответить Джисон, но заткнулся. Ведь Минхо не договорил. — Я подарю тебе лучше. Не эту дешёвку. Джисон сомневался, что брендовые цацки из чистой платины можно просто так обозвать «дешёвкой». Цепочка одной только граммовкой стоила тысяч двести, а за лакшери-бренд накрутка какая? В два раза, в три, в пять? — Вы так ничего и не поняли, директор Ли, — отчего-то Джисон шмыгнул носом, отзеркалив слова Минхо. — Есть дорогие вещи, не стоящие и воспоминания. А есть дешёвые вещи, дорогие сердцу. — О, — только и сказал Минхо. — Вот как. Помолчали. Запущенная Минхо программа вскоре кончилась. И тот опять, как в жопу ужаленный, подорвался. Полотенце чистое взял — мягенькое и пушистое, до слепоты белоснежное, — и ноги Джисона обтёр. А после спросил: — Не мог бы ты… кое-что сделать?.. — сейчас Минхо выглядел уязвимым. Джисон глубоко и тяжело вздохнул, как будто Минхо был маленьким капризным ребёнком, донимающим своего… воспитателя с дурацкими наивными просьбами. Но отказать Джисон вновь не мог. И не стал думать о том, изменилась ли причина. — Конечно, господин директор, — сказал он, неловко улыбнувшись. — Что ваш секретарь может сделать для вас? Минхо поднял на него потерянные глаза. И сказал невообразимое: — Поцелуй… пожалуйста… свои ноги. Как будто… как будто ты их любишь. Джисон не знал, как реагировать; он постарался сохранить лицо, деловито уточнил: — Прямо ступни? — Ага! И пальцы! — Минхо зажёгся радостными искорками, будто знал, что уже получил желаемое. Ванночка оказалась отодвинута, Джисон опустил одну ногу на пол. Вторую, щиколоткой, уложил на бедро. И посмотрел на ступню, недоумевая: можно ли её целовать как «любимую»?.. Неровный, неправильный свод стопы. Кривые пальцы и негнущийся совсем-совсем мизинец. Обыкновенные, чуть дефектные, ступни. Эта просьба… она опять не сексуального характера. Между ним и Минхо не было сейчас никакого напряжения, от которого страстно тяготило бы из живота в пах. Просьба ребёнка, познающего мир. Джисон тряхнул головой — ну и глупости же ему на ум лезут! На пятке и под мизинцем облезлая кожа. Ему предлагали сделать какой-то там «пилинг», но он отказался, не подумав даже, что он когда-нибудь пригодится. Ладно. Ноги чистые же. Можно попробовать. Джисон помог рукой ногу приподнять, за пятку ухватившись. Лизнул ступню, не чувствуя совсем никакого вкуса. Широким языком провёл от пятки, задев запястье, и до основания пальцев. И ещё, добавив странного звука — нужно ведь «как любимую». А потом взглянул на Минхо. Чего это у него лицо такое сложное лицо? Джисон обвёл языком вокруг большого пальца, ткнулся пару раз между ним и указательным, а потом взял большой в рот. Попробовал представить леденец — или микрочлен, ха-ха, — пососал, щёки втянув, но прекратил, услышав: — Хватит. Это не то. С готовностью Джисон опустил на пол и эту обслюнявленную ногу. Спросил: — Вы что-то для себя осознали, господин директор? — Да… — Минхо что-то странное делал с руками, выгибая и оттягивая пальцы. Не знал, куда их деть?.. — Да, спасибо, Хани… Я… перенеси, пожалуйста, последнюю встречу. Я уйду пораньше. Кто бы ни звонил — меня нет и я вне доступа. Окей? — Окей, — Джисон даже жестом показал. Пока он надевал следки и туфли, Минхо просто-напросто исчез, оставив Джисона разбираться с водой в отодвинутой ванночке и самим собой. *** В пятницу Минхо ничего не прислал. Впервые за всё это время он не нашёл, чем бы додавить Джисона? Только на телефон капнула смс-ка. «Будь собой». Будь собой? Что это означало? Что Джисон мог припереться в своих «джисонсах» и толстовке? Если да, то он так и сделает. Он собирался сделать первую получку запоминающейся, правда вчера, когда он звонил в бухгалтерию после ухода Минхо, ему сказали, что «вашу заработную плату вам будет выдавать ваш начальник». На самом деле, появиться перед Минхо в том виде, что для Джисона был максимально комфортным, занимательная идея. Как бы отдачу не получить; Минхо же для себя его украшал и прихорашивал, а Джисон вот так припрётся, как перезрелый подросток, по ночам сбегающий из дома, чтобы выпить купленное сонбэ пивко и послушать панк-рок в чужих гаражах. Но, на всякий случай, Джисон затолкнул в пакет вчерашний костюм — благо, он не испачкался во время их маниакальных игрищ. И новый пластырь на шею наклеил — Минхо из своей аптечки коробушку достал и перед тем, как уйти, положил её Джисону на стол. Вот он и взял её с собой: настолько прямые намёки он понимал достаточно хорошо. Настроение было лучше обычного. Джисон просто-напросто предвкушал выходные. Они обещали получиться хоть куда. Раньше он выходных от будней не отличал даже, а сейчас получившееся различие ему пришлось по душе. Он… …был значимым? Чего-то стоил? Чего-то смог? Какая разница, как? Минхо войдёт в историю — или уже вошёл, — и, даже если он и вёл какие-то грязные дела или проворачивал подковёрные интриги, о «LK Group» никогда не говорили ничего плохого. О дурном характере Минхо говорили, правда, но это неважно. Его запомнят как великого человека. То, что Джисон был с ним рядом — пусть и всего ничего, пусть и в качестве секретаря, а не правой руки или личного ассистента, — уже достижение. Да, всё так. Пусть Джисон будет «усладой для глаз» или «ответственным секретарём Ханом», если это хоть как-то облегчит бремя Минхо. Не-не, Джисон не жертвенный и вообще не благодетель, не святоша нихренашеньки. У него свои, корыстные мотивы. Вполне понятные. Шесть миллионов вон. Шесть нулей. Баснословные деньги для того, кто никогда не трудился, не имел вышки, не пахал как проклятый с утра до ночи. Джисон кивком поприветствовал девочек на ресепшене и швейцаров, глупая улыбка не слезала с его лица. Минхо, как завелось, с самого утра в офисе не было. Были следы его присутствия: отодвинутое кресло, поднятые шторы, коробочка на столе. Вот же, Джисон же сказал чётко и ясно: не нужны ему цацки! Бля, и что с этим делать? Из окна вышвырнуть? Запульнуть Минхо в лоб? Или всё-таки… хоть одним глазком глянуть, что там. Джисон открыл дверь в комнату отдыха, швырнул пакет, закрыл. И, широко раскинув и вытянув ноги, уселся в своё кресло. Очередной бархатный футляр, только не длинный и узкий, а квадратный. Джисон фыркнул, представляя себе что-то пафосное и расфуфыренное, типа королевских колье. Но в дорогой коробочке лежало несоизмеримо дешёвое украшение, цену на упаковку не отбившее бы даже с этикеткой «ручная работа». Самое обыкновенное… ожерелье из бисера? Всего три ряда, без какого-то особенного плетения. На самом длинном — нижнем — ряду подвеска. Простенькая маргаритка из латуни, раскрашенная белой и жёлтой глазурью. Джисон… не понял. И, господи боже, как же он уже заебался ничего не понимать. Долго такое носить нельзя — латунь окисляется, — но можно же снять подвеску или в случае чего заменить? Но, решил Джисон, от одного дня ведь ничего не будет. Он бережно поднял ожерелье за застёжки, развернул «цветочной стороной» от себя и надел на шею. Спрятал под толстовку, и накрыл поверху ладонью. А футляр убрал в нижний ящик стола, к пустым папкам и конверту с мультифорами. Сосредоточиться не выходило. Рассеянно Джисон черкал в ежедневнике вместо имён и сути звонков какие-то каракули, кажется, его работой на том конце провода кто-то остался недоволен, но Джисону было, над чем поразмыслить. Палочки и кружочки на экране никак не хотели складываться в слова. Его положение… удручало. Что Минхо делал, что? У него за пазухой припрятан тайный замысел? Ведь по-своему извинялся Минхо лишь тогда, когда очень некрасиво вёл себя по отношению к Джисону, или собирался себя так повести. С Минхо что-то было не в порядке. Джисон ему никто, не близкий друг и не психиатр, чтобы делать выводы или ставить диагнозы. Но он всё равно прошерстил одну очень занимательную онлайн-библиотеку. Минхо как-то сказал, что ни разу не совершал преступлений беловоротничкового характера, и гордился этим. Тем, что он построил империю с нуля, достиг головокружительных успехов, работал, не покладая рук. Он был слишком высокоактивен для психопата, но некоторые признаки из PLC совпадали на один-два пункта. Не настолько, чтобы Джисон боялся за свою жизнь по-настоящему. Настолько, чтобы сказать: у Минхо действительно были всамделишные признаки психопата. Хочется быть настороже. И — вместе с тем — хоть разочек поверить, что Минхо небезнадёжен. Что он хороший человек. Как личность. Что его очарование — не поверхностное. Что он — не нарцисс, за романтическими жестами которого нет ничего, кроме попытки прокормить собственное эго. Но происходящее слишком уж на это походило!.. Именно так нарциссы и поступали: очаровывали, плели сети вокруг своих жертв, а после сладким ядом вылизывали, самозащиту разъедая, личные границы стирая во лжи и притворстве; они влюбляли в себя людей. Для удовлетворения своих нарциссических потребностей. Джисон обязан спросить. Теперь. Объяснитесь!.. Почему вы так со мной поступили тогда? Почему сейчас поступаете иначе? Почему легко меняете гнев на милость; почему вдруг воспринимаете мои слова всерьёз; почему вы захватили сначала моё тело, потом — разум, а теперь стараетесь завоевать ещё и сердце? Оставьте мне хоть что-нибудь… Джисон не спрашивает ничего из этого. Минхо не даёт ему такой возможности. — О-ох, Хан-а, — скупая улыбка, не считая милого ожерелья из цветных бусин, стала первым, что подарил ему сегодня Минхо. — Доброе утро. Джисону захотелось ему улыбнуться. Просто улыбнуться, без каких-то потаённых эмоции, не пряча что-то и не выбрасывая на обозрение. Самая обычная — искренняя и естественная — улыбка. Он всё ещё не сделал никаких выводов относительно происходящего между ними. Наверное, не время для этого. Потому что, что бы ни происходило, в этом не было любви. Той, о которой пишут книги, какую воспевают в одах и множат на киноэкранах. Ради которой не жалко жизнь отдать. И дать какой-нибудь неприличный обет. — Доброе утро, директор Ли, — сказал он, подняв голову, чтобы лучше видеть Минхо. Как и всегда, от него просто глаз не оторвать — ну и что же в нём такого? Минхо выглядел слишком по-деловому. У него сегодня тоже день «быть собой» или всё же настоящий он — не серьёзный мужик в дорогущем костюме, кожаных перчатках и очках от Картье? И, если это — не настоящий он, то тогда какой же? Джисон — маленький мошенник. Это его нанимали для любования, а в итоге он и сам любовался втихую. Кем бы ни был Минхо, что бы ни крылось в его мотивах, сколько бы ни натерпелся от него Джисон; не любоваться им — греховный проступок. — Принеси мне кофе, — коротко. Минхо зашёл в кабинет, надолго перед Джисоном не задержавшись. При себе у него был кожаный дипломат, добавивший в строгость облика пару поинтов. Да-а, офисный лук шёл ему более прочих; Джисон сомневался, что в мире вообще существовало что-то, что Минхо не шло. С одеждой или без, в деловом костюме или разношенных трениках; вот же опять хуйня крамольная рассудок атакует, в последнее время — с незавидной частотой. Безразличие Минхо и пропавший интерес немного задели. Джисон не стал размышлять об этом. Опять загнался бы, что настоящий он никому не интересен. Что слишком скучный для высокой жизни, серый, незапоминающийся без алых каблуков, мини-юбок и кружевного белья. Потому что, ладно, Минхо не обязан был каждый день быть приветливым и весёлым; тем более, что чаще такого и не случалось, и распалялся он во время издёвок над Джисоном или разговоров с друзьями. Джисон подумал, что надо бы какую-нибудь другую кружку заказать. «Долгих лет директору Ли» забавная, конечно, но у него в голове вертелось слишком много вариантов получше. Чёрт, как же, всё-таки, хорошо быть собой. Похуй, если это снижает его привлекательность в любом из смыслов. Всегда, всегда-всегда нужно думать в первую очередь о себе. А не о всяких ветреных мудаках с изменчивым настроением и шурупами в черепе. Теперь и Джисон напевал какую-то навязчивую мелодию, бессовестно фальшивя потехи ради. Он мог бы спеть гораздо лучше, но такая под его настроение подходила больше. Кыш из головы, Ли Минхо! Американо, два кубика льда. Джисон самому себе кивнул, кружку взял, в кенгуру-карман затолкал пачку печенья из шкафчика (пусть Минхо никогда не просил принести с собой что-то помимо кофе, всё равно хомячил печеньки, пряники и конфеты подчистую). И пошёл к Минхо. Минхо за эти пять минут не изменился. Не расстегнул пиджак, не ослабил галстук, не снял очки. Сидел, напряжённый до крайности, перед угрюмо поджатыми губами руки сцепив. О, нет, всё-таки изменился: перчаток на нём не было. Лежали на краю стола. А по центру стола Джисон увидел пачку. Как будто прямиком с монетного двора (он как-то ездил туда, в Кёнсан, с матерью, она защищала в суде кого-то из KOMSCO), новёхонькие оранжевые купюры с лицом Син Саимдан на аверсе. В стандартную кольцевую бандероль помещалась сотня купюр. Но над пачкой с бандеролью лежало ещё несколько купюр, привязанных к основной сумме канцелярской резинкой. Джисон подошёл к столу, поставил перед Минхо кружку. Из кармана подал пачку печенья. И уставился на то, что, по всей видимости, являлось его первым самостоятельным в жизни официальным заработком. Он в это поверить не мог. Джисон о-очень давно не видел настолько крупной суммы банкнотами. Да и сами банкноты в пятьдесят тысяч вон в последнее время нечастые гости его кошелька. — Мне передали, что вчера ты звонил в бухгалтерию, — безэмоционально. Просто тон, каким констатируют факты. — Да, — не стал отпираться Джисон: а с чего бы? Его разве собрались за это упрекать? Чёртова традиция выдавать зарплату наличкой, кому это вообще надо-то, а. Джисон предпочёл бы, чтобы деньжата упали на карту, а он сейчас не стоял, глупо блестя облизанными губами, загипнотизированный напечатанными глазами Сим Саимдан. — Настолько сильно жаждешь этих денег? — процедил Минхо, расцепив руки и опустив их на столешницу. — Да. Конечно, да, да и ещё раз да. Джисон все эти три недели планировал, как потратит их: сам угостит девчонку в клубе Вонджэ, купит племяннице какого-нибудь плюшевого уродца, нажрётся, наконец, от души. Сколь ни нравилась ему повседневная рутина обыкновенного офисного служащего (с некоторыми уточнениями), нужно же было ставить себе какие-то цели. Для чего зарабатываются деньги? Если уходят они лишь на поддержание собственного существования, много ли от такого существования толку? Да, Джисон хотел себя порадовать. И порадоваться за других. Это простые мелочи жизни. — Нелегко же тебе пришлось, да? — Минхо склонил голову, приподняв брови. — Терпеть меня так долго ради них. Вот ни к чему хорошему этот разговор не вёл. Джисону какое-то шестое чувство подсказывало, что причиной и откровенно дерьмовому настроению Минхо, и его безразличию — он сам. Но Джисон же ничего такого не сделал! Не успел! Едва ли дело в шмотках; он снимет их, стоит лишь приказать. Не зря же он с собой на всякий случай костюм брал. Или суть вовсе не во внешнем виде? Дело… в искренности? Джисон искренен, его нельзя уличить во лжи; в деньгах? Но Джисон не сам выбирал, сколько и когда получать. Что ж блядь происходит-то? — Нелегко, — Джисон опустил взгляд, потому что от Минхо, пристально его разглядывающего, было не по себе. Будь он каким-нибудь ушлым писакой, употребил бы шаблонное «атмосфера изменилась», стало будто тяжелее дышать из-за спёртого воздуха. — Вы… — Да, прекрасно понимаю твои чувства. Зачем тебе ещё эта работа, а? — неожиданно, голос приобрёл вкрадчиво-ласковые нотки. — Такого начальника и врагу не пожелаешь. Всё из-за них, да? Что? Раньше эмоции на лице Минхо жили, отражая его истинные чувства, состояние и мысли; точнее, так Джисон думал, ведь если Минхо игрался с ним — это было очевидно, если заботился — Джисон не чувствовал лжи, если злился, так злился и хрен что добавишь. Проблема была не в настоящих чувствах Минхо, а в том, что они слишком часто сменяли друг друга и не контролировались им. Наверное, так?.. Но Джисон не понимал самого Минхо; почему он такой, о чём он думает, что сделает? И, всё же, какой ответ Минхо хотел услышать от него? Нет, я здесь ради вас, потому что вы замечательный человек? Настолько открыто лгать Джисон не стал бы даже тому, кто ложь бы не раскусил в два счёта. Минхо замечательный, правда; просто не тогда, когда его демоны выбирались наружу, а делали они это слишком часто и сметали на пути всё то хорошее, что светлая сторона Минхо успела построить. Он слишком долго не отвечал. — Ну так забирай, — глумливо; Минхо, вопреки своим словам, взял пачку в руки и медленно, демонстративно почти, начал снимать с неё резинку. А потом и бандероль порвал. — Забирай! — прикрикнул, швырнув деньги в Джисона. А, ясно, подумал Джисон. Очередной сдвиг по фазе, конечно, только этого и ждали. Ни дня без происшествий со съехавшей кукухой. Ладно, наверное, Минхо не нарцисс, он не притворялся кем-то другим. Он тоже был собой: психанутым, недолюбленным придурком, которого никто не научил самоконтролю, или который сам не захотел быть нормальным человеком. У него не было звоночков в голове, предупреждающих о тревоге. У Джисона — были. Но он их проигнорировал, сам начиная нешуточно злиться. Минхо думал, что Джисон будет стоять, купаясь в денежном дожде? Или ловить их руками, как манну небесную? Или что?! Джисон просто сел на корточки и начал их собирать. Нельзя так относиться к деньгам, даже если такая сумма для тебя ничего не значит. Раньше Джисон и сам к этой мысли относился поверхностно; ровно до тех пор, пока, не оставшись с дырой в кармане, ему не пришлось первый раз ночевать на лавочке в парке. Апрель был, Джисон простыл. Но ему некуда было идти. И лечиться — не на что. А потом бывший одноклассник, по случаю совершавший пробежку в том парке, нашёл его. Отогрел, выходил, сказал: ай, да ладно, брось! Потом всё вернёшь! Джисон и собирался вернуть. Всё до последней воны. Он долго и кропотливо поднимал купюры с пола, они приземлились в самых неожиданных местах. Но, всё же, Джисон насчитал купюр ровно столько, сколько их должно было быть. Воссозданную пачку неудобно было держать одной рукой, по какой-то причине она стала толще — возможно, из-за помятости и прилипших крох мусора. Это относилось ко всему: единожды потерявшее целостность к первозданному не вернётся. Джисон снова положил пачку Минхо на стол, безмолвно вопрошая: что это значит? А Минхо смотрел устало и с жалостью. Не вернётся. Спичка, на жалкие секунды осветившая небольшой уголок душевной темени. Догорела. Её нельзя зажечь заново. Что же с ней делать? Просто выкинуть, так Джисон решил. Ежели его собственные чувства — догоревшая спичка; что насчёт Минхо? Грузовик с фейерверками, не иначе. — Знаешь, Джисон-а, — выдохнул Минхо, поднимаясь с места. — Ты чем-то похож на проститутку из Хукер Хилла. Те ради денег тоже сделают всё, что угодно, и будут терпеть до последнего. И, опять же, что? Что-что, простите? — Вы!.. — внезапно выдохнул Джисон, ушам своим не веря. — Вы… сравниваете меня… с дешёвой проституткой?.. Он пережил бы какие угодно сравнения — ему одного ебучего дня здесь хватило, чтобы догадаться: сносить ему придётся многое, и оскорбления в это число входили в список первым пунктом. Но Джисон не был проституткой. Он не продавался за деньги. Он, блядь, зарабатывал их своим трудом — неважно, какую форму этот труд принимал. Он не сделал ничего, что не предполагалось бы трудовым договором, где довольно чётко формулировались его обязанности. Он потакал прихотям Минхо? Этого от него и требовали. — Вообще-то, — прервал кипящий внутри праведный гнев Минхо, — Джисон-а, очень даже дорогой, — и кивнул на развалившуюся пачку денег. Больше сотни купюр самым крупным номиналом. — Д-да вы!.. Вы!.. Подавитесь своими деньгами! — Джисон взмахнул рукой словно плетью, на зубах сдержав самые грязные оскорбления, что знал. Те слова, какими он мысленно поливал Минхо обычно, рядом с ними даже не стояли. — Я!.. Ненавижу вас, — прошипел он, всё ещё терпя. Жгущие ядовитые слёзы, щемящее от ярости и обиды сердце, боль, запрещающую дышать. Затухла. Джисон держит её, но только потому, что надо бы донести до ближайшей урны. А Минхо… и глазом не моргнул, стол обошёл, расслабленными пальцами скользя по идеально блестящей лаком столешнице. Схватил Джисона за грудки одной левой. А правой разрушил все те воздушные замки, что Джисон успел навоображать — если от них к этому моменту ещё что-то осталось. Он загрёб пару купюр со стола и попытался толкнуть их Джисону в рот. Терпеть до урны Джисон не станет. — Это ты ими подавишься, сука, — любезная улыбка, не идущая Минхо ни капли. Потому что его жестокость с ней не сочеталась. Джисон рот закрыл и зубы стиснул, но Минхо нашёл выход: просто толкнул его на пол, придавив собой, оседлав; в нём было минимум на десять кило больше, он был сильнее. И безумнее. А Джисон не смог, имея в подчинении обе руки, одолеть одну-единственную, зажавшую его челюсти и распахнувшую их. Сучий уёбок знал, на что надо давить. Не только физически. Разрушать Минхо умел так же хорошо, как и создавать. Он построил, да, построил целую империю из ничего, не имея за спиной стартового капитала от зажиточной семьи и каких-либо связей. И уничтожил одного маленького Хан Джисона. Новые купюры, вот-вот с печати, неприятно хрустели на языке и были отвратительны на вкус; хуже спермы и дублёной телячьей кожи, хуже слёз, харчков и крови, хуже быстрорастворимого кофе из ночлежного дома, мутно-серой пыльной воды из ведра школьной уборщицы… И Джисон подавился. Виски загорячило первыми слезами, а на вторых жгло прохладой. Он подавился, а Минхо бередяще приговаривал: — Хочешь, я каждый день буду тебя ими кормить?.. У меня много денег, тебе понравится. Джисон не пытался уже вырваться, лишь за грудь схватился, пытаясь откашляться; Минхо отпустил его только чтобы ответить на звонок мобильного. Джисон тут же выплюнул несколько вымокших в слюне скомканных купюр и прикрыл горло и рот. Слезинка перекатилась через переносицу и задержалась на ресницах. С них, дрожащих, и упала. Как же легко ломать. Как же тяжело строить. Джисон заблудился взглядом в мраморе и чёрной коже, тёмном дереве и светлом фарфоре, матовых высотах и потемневших, глубоких глазах. — А-а-а, да, Чанбин-а? М, разве? — Минхо вновь им любовался. Это видно по едва сощуренным глазам и лёгкой улыбке. Минхо — психопат. Минхо любовался его страданиями. И наслаждался, причиняя боль. — А ты не знал? У Хани сегодня первая зарплата, — протянул руку, и совсем не смутился, когда Джисон дёрнул головой в сторону, уходя от прикосновения. Дотянулся-таки до виска. Заправил пару прядей за ухо. — Да-а, — счастливо рассмеялся, — думаю, будет праздновать. Счастливый день как-никак. Ага, уже иду. Ты же сказа-ал им, что я их по стенке размажу? Налюбовался. Не взглянул больше, поднимаясь с него. Не слышал саднящего кашля, всхлипов обиженных слёз; не интересовался им, будто его здесь и не было. Взял только свой портфель и ушёл. Оставив Джисона глотать рыдания на мраморном полу своего кабинета. *** Лямка кейса от ноутбука непривычно давила на плечо. Им Джисон и дёргал время от времени. Кроме ноутбука и зарядников в корпоративной квартире не было ни единой его вещи, так что надолго Джисон там не задержался. Не стал разгребать бардак. Смотреть даже в сторону шкафа, куда заталкивал пакеты из доставки один за другим. Заглядывать в шкафчик под раковиной. Заходить в гардеробную с парой костюмов и десятком халатов на вешалке. Он даже дверь за собой не закрыл. Квартира осталось пустой, в ней отсутствовала живость. Как и в Джисоне. В нём тоже остались только базовые функции для поддержания жизни, секс-игрушки и запас смазки. Только искать жильцов для новообразованной пустоты Джисон будет себе сам. И избавляться от барахла, напоминающего о предыдущем, тоже. А квартирка сама себя не вычистит. Джисон даже усмехнуться не смог своим абсурдным сравнениям. Он предполагал, что произойдёт нечто подобное. В будущем, каком-то абстрактном и далёком. А не в один из самых счастливых дней его жизни. Не так быстро, не тогда, когда он… готов был смириться с сумасшествием Минхо. И своим, родившим какие-то неоднозначные… чувства. Джисон не смел о них размышлять. Давать себе повод надеяться. Всё ушло, ушло. Он справится, как и всегда справлялся. Он найдёт новую работу, раздаст когда-нибудь долги — ах, может, он выиграет в лотерею? — и не будет ничем обязан «LK Group» и лично Минхо. Феликс обязательно поймёт, что Джисон не справился не потому, что обленился, не хотел или вновь взбунтовал. Брат… разочаруется — но ему не впервой. Быть может, и он бы понял, если бы Джисон рассказал ему обо всём. Джисон никому не расскажет. Привычно так: пройти автоматические двери, опустить кивок в сторону, приложить к турникету пропуск, дождаться зелёной стрелки, вызвать лифт. Для двенадцатого этажа не нужно прикладывать пропуск повторно. На двенадцатом этаже отдел кадров. Вошедший туда Джисон не знал сомнений. Его жизнь всё-таки ничего не стоила. Даже если он лишится её из-за долгов, страшного ничего не случится — да кому он нужен? А пока не лишился, будет стараться всё исправить, вдруг что и получится. В лицо из отдела кадров Джисон знал лишь одного человека. Эйчара, проводившего «собеседование». К нему и подошёл. Попросил бланк заявления на увольнение. — Вы уверены, господин Хан? — переспросил тот, как будто бы не знал, что происходило под высокими потолками двадцатого этажа. Или действительно не знал. Но именно он акцентировал внимание на пункте «Никакого секса». Предполагал? Ожидал этого? Похуй. — В-вы… и месяца не проработали. Вы не сможете взять деньги, вам придётся вернуть все расходы, а также покрыть… — Похуй, — прерывисто ответил Джисон. — Бланк давайте. Он заполнил его там же, чтобы на двадцатом не задерживаться. В два часа — он помнил, хорошо помнил, сам расписание составлял, — Минхо должен был быть у себя. Как же не хотелось его видеть!.. И как же хотелось взглянуть в последний раз… Увы, внешность бесовского искусителя не искупала грехов. Она вообще ни черта не значила, хоть и бросалась в глаза первой. Интересно, будь на месте Минхо… точнее, выгляди он иначе — как низенький толстый и полулысый дядька, — относилось бы сердце Джисона к нему так же? Неважно. Не было уже сердца. Разбилось оно. Джисон же пуст — его ремнями с шестью нулями к хирургическому столу приковали, медленно, бескрайне долгих три недели рассекали от ключиц и до паха острым, жгущим по краям разрезом. И вынули все органы до единого. Пустоту оставили и сгустки крови. Джисон покрепче сжал лямку ноутбука. Ему нужна, жизненно необходима эта встреча. Если ради свободы ему придётся в последний раз столкнуться лицом к лицу со своим палачом, он не будет мешкать. Минхо там. Привычный, привлекательный, как повелось для работы в кабинете, в рубашке с парой расстёгнутых сверху пуговиц. В нём нет ни тени сожаления. Словно он не помнил, чем занимался пару часов назад. Или не осознавал своей жестокости до конца. Или осознавал, но считал её незначительной по отношению к тому, сколько радости он испытывал, увидев Джисона снова. — А-а, Хани, заходи-заходи, — помахал Минхо энергично, щурясь словно на ярком свету, — тако-ой завал, представляешь, у Чанбинни… Джисон этого выслушивать не стал. Ни малейшего желания не было. Он устал, господи, он так устал, что закажите ему гроб, накройте личико платочком, а крышку гвоздями забейте. Но прежде дождитесь, пока он со всем разберётся раз и навсегда. — Подпишите, — он положил заполненный бланк вместе с пропуском и корпоративной картой перед Минхо, прервав поверхностную трескотню. — Пожалуйста. Сначала Минхо, конечно, уронил взгляд вниз, на заявление. Скользнул по нему, мгновенно выхватывая самое важное. Джисон отказывается от претензий. Джисон берёт на себя вину за расторжение трудового договора. Джисон вернёт все деньги. Джисон увольняется. А потом поднял, недоуменно заморгав настолько знакомо, что Джисон едва не перенёсся в тот день, когда увидел это невинное хлопание ресничками впервые. Нет, мягко поправил себя Джисон, не стоит, лишнее. Минхо смотрел так на него несколько секунд; удерживая сжимающееся в глотке сердце, Джисон выжидал. А дождался не сожалений, не извинения, а озарённого блеска в тёмной меди и… радости? Минхо радовался, что Джисон от него уходит? Ха-а, выдохнул Джисон. Да, так правильнее всего. И ладно; он с самого начала знал, что у таких, как Минхо, недолго игрушки остаются любимыми, покуда их выбор остаётся столь разнообразно-пёстрым. — Ты уходишь? — Минхо поднялся, лихорадочным румянцем на щеках и ушах зажёгшись. Блядь, насколько же всё плохо, что он едва не пританцовывал? Сколько ещё придётся это терпеть? Раз… два… Три. — Конечно-конечно, — закивал Минхо, ручку достал шариковую из нагрудного кармана, колпачок зубами снял. Оставил размашистую подпись. Джисон зажмурился от непрошенных слёз. Он же пуст внутри, какого хрена, откуда они вообще взялись? Но он не ожидал, что услышит следующим. — Иди ко мне, малыш, — раздалось рядом. Джисон — наконец, вздохнув, — отступил на шаг назад. Мог себе это позволить. Он не обязан подчиняться. Не теперь. Всё кончено. Что значит это двоякое «иди ко мне, малыш»? Всего минуту назад Минхо чуть в пляс не пустился, а сейчас — всё ещё — был быстрее и сильнее; нагрянул внезапно, разразившись ливнем в сезон дождей. В такой месяц ливень мог начаться когда угодно, не предскажешь, сколь низко бы не опустились чернющие тучи, сколь ясным бы ни было нежное небо. Непредсказуемо, спонтанно — вот, каким был Минхо. Стихийным бедствием. Мором, голодом и смертью. Джисону ли, простому смертному, бороться со стихией? Она обрушилась на него крепкими объятиями, сбивающими с ног, уносящими девятым валом в бескрайний океан с глубокими, мрачными пучинами. Джисон захлебнулся. — Ч-что вы!.. — только и успел сказать он. А потом его заткнули. Или… всё-таки поцеловали? С таким пылом, будто Джисон был бабушкиным пирожочком. Или любовью всей жизни. Или потерянной мечтой, наконец, показавшей свой хвост из-за радуги. Минхо целовал его губы, поддерживая за талию и затылок. Нежно, но бескомпромиссно — не делая больно, но не давая выбора. Кроме одного. И Джисон выбрал на поцелуи безумные не отвечать. Он смутно осознавал, как его подхватили и вжали в стену. Торопливая рука сползла с талии, вверх дёрнула толстовку, полезла к ширинке джинсов, затеребила неподдающуюся пуговицу — у неё хитрое дизайнерское устройство, триждывыебанное Джисоном за сложность, но сейчас она его спасла. Плевать, как сильно Джисон жаждал этих поцелуев вчера, когда кончал в ебучую чашку имени Ван Флита; когда сидел напротив, опустив ступни на пушистые белые полотенца; сегодня, когда надевал простенькую безделушку из бисера на шею. Всё это — не сейчас. Сейчас Джисон отбивался, вслепую стуча кулаками по жёстким плечам, спине, рукам — куда мог дотянуться. — От… отпусти! — простенал Джисон, отвернувшись так сильно, как только мог, освободив губы от этого ночного кошмара; а Минхо не услышал — целовать скулу начал, чавкая и поскуливая; пуговица ему всё не поддавалась и не поддавалась. Только тогда Минхо остановился. Прошептал с присущим ему безумием: — Ты выбрал меня, меня, а не деньги, — и вновь приник; он даже не понимал, наверное, что Джисон не отвечает. Или же ему было всё равно. Джисон не знал, что хуже. Ему от этой двойственности всё ещё дурно, он… …едва сумел оттолкнуть Минхо от себя, обеими руками уперевшись в его крепкую грудь. — Перестаньте, вы, сумасшедший псих! Что вы творите?! — крикнул он, чувствуя, как исчезла хватка с затылка. Джисон в отвращении утёр губы. — Если вы — чеболь, то вам всё позволено, что ли?! Его потряхивало. Каким образом ему выразить несогласие с происходящим?! Минхо что, так легко слетал с катушек, он действительно мог бы… изнасиловать человека?.. — Я вас три недели терпел! Не желаю больше терпеть ни минуты! Отпустите, говорю! — Джисон тщетно пытался отодрать прилипшую к ширинке руку. — Но, Хани, ведь ты… — Минхо опять притянул его к себе, дьявольским безумием в глазах сверкая. — Ты ведь выбрал меня. — Никого я не выбирал, — отсёк Джисон. — Отпустите!.. С ума сойти; насколько же разнятся их взгляды на ситуацию? На отношения друг с другом? Их мировоззрение? Понятие… насилия? Дурнота сжала внутренности. — Разве… разве ты уволился не потому, что хочешь того же?.. — в Минхо опять включилась наивная детская прихотливость. — Ты… не хочешь заняться со мной любовью? — и переместил ладонь с ширинки Джисона его на задницу. — Любовью?.. — хохотнул Джисон, прикрывая красное от ярости лицо. — Я уволился, потому что видеть вас больше не хочу. Вы… вы ненормальный! Вы не умеете общаться с людьми, выражать чувства, вы — психопат! Кто захочет быть с вами? Только такой же, как и вы! А я — нормальный! — на этот раз даже слабый толчок одной рукой возымел эффект. Джисон не хотел этого говорить; вырвалось само. Опасно бросать такие слова Минхо в лицо, не потому, что тот мог бы навредить, ударить, выебать без согласия, уничтожить морально, стереть из семейного реестра и прикопать где-нибудь под сосенкой. Потому что Минхо тоже мог бы сломаться. Джисон не знал, отчего вдруг захотел пощадить его чувства. Да и… неужели Минхо никогда ни от кого этого не слышал? Хёнджин ведь в выражениях не стеснялся… Тошно. Минхо отступил. Растерянно заозирался, будто ища что-то. Поддержки от «аудитории»? Суфлёра? Субтитры? Архангела Михаила?! — Н-но… я же… — Минхо часто-часто заморгал, присел на корточки и схватился за голову. — Я же… я ведь… — Не знаю, что «вы», — не торопясь, продолжил Джисон. Тошно, тошно, тошно, — но с меня достаточно. Ломайте жизнь кому-нибудь, кому это понравится. Но не мне. Мне это не нравится. Я — человек. Я хочу уважения. Взаимного. — Желаю директору Ли долгих лет! — тошно, но и горестно. — Живите и процветайте! Лёгкие распирало от невысказанных чувств, что так долго копились в нём. — И головушку, блядь, лечить не забывайте! — Джисон кулаком слёзы размазал к висками, но видеть лучше не стал. Всё плыло. У-плы-ва-ло. Вместе с его надеждами на хорошую безбедную жизнь. Минхо не шевелился. Неважно, дошли ли до него слова Джисона. А если и дошли, то какие. И как они были восприняты. Всё кончено. Джисон выбежал из кабинета Минхо, не зная, откуда у него вообще силы на бег. И рыдания прямо на ходу. Знал он точно только одно: плевать, что с ним будет дальше. Он никогда больше сюда не вернётся.