Ветер в венах

Синева глаз внимательно, завороженно следит за движениями пальцев. Не за неуверенными, но сильными руками путешественницы, нет, за ловкими и уверенными, изящными и бледными («и все это несмотря на бинты», — думает он, — «просто, блять, несправедливо») пальцами. Осторожно, плоской стороной кинжала, Каэдэхара прижимает сгиб бумаги к столу, проводит с силой. Внутри что-то дёргается. — Сложи вот здесь так... Да, правильно, молодец — два оттенка светлых прядей смешиваются, когда голова наклоняется преступно близко. Пусть Люмин была тысячу раз с ним терпелива и дружелюбна, всё, чего она сейчас заслуживает: выцарапанных глаз и быть забытой в соленых водах Инадзумы. Он сам виноват, по сути: фыркнул на предложение обучиться искусству оригами, высоко задрал нос и сказал что это все игрушки для детей. «Теперь терпи, идиот». Каэдэхара поднимает на него светлый взгляд, и Странник внезапно ощущает насколько неестественно прямая у него спина, насколько сильно он сжимает кулаки на коленях (побелели бы, если бы были настоящими) и что скорее всего... Скорее всего перестал имитировать дыхание. Забыл о возможности выполнения этой функции. Взгляд отвести означает показать свою слабость, поэтому он вынужденно смотрит на то, как расцветает мягкая, внимательная улыбка. Была бы летающая подружка путешественницы немного потише, и можно было бы услышать скрип, с которым что-то завертелось внутри, скрежет, с которым ядро сделало кульбит, звон, с которым отлетело пару шестерёнок. «Забирай, Дотторе, я окончательно доломался», — устало пролетает в мыслях, пока он пытается поддерживать температуру тела в норме, спасаясь от перегрева, — «Нахида, что ты говорила? Путешествие поможет мне? Скорее угробит окончательно» Путешественница наконец складывает звезду из бумаги, но выглядит она помятой и кривой, совсем не такой, как её абсолютно ровная и красивая сестра. Прекратить сравнивать себя с первой никак не получается. Тогда кто-то должен быть второй. Идеальной. Кандидат на это место сидит прямо перед ним, и задумчиво смотрит на ещё один белый лист. В его глазах проскальзывает уверенность, когда решение приходит, и он начинает складывать обычную бумагу в произведение искусства. Никогда он ещё так не жалел о своем живом и явно не плоском, белом теле. Следующим утром он находит на тумбочке в своей каюте бумажного кота, с большими-большими глазами из черной туши. *** — Путешествие это часть твоего лечения, — непреклонно вещает Нахида, собирая очередной цветок для какого-то отвара, — Ты должен увидеть мир, — она пресекает его попытки сказать что-то про командировки в качестве предвестника красноречивым взглядом. — По-другому увидеть мир. Давай так... — задумчивый взгляд скользит по нему слишком внимательно, — Ты должен познакомиться с... Шестью людьми. И поладить с ними. Странник застывает. Мелкое существо, кажется, не обращает внимания на это и идёт по полю дальше. Это что ещё за новости. — ...Людьми? С чего ты вообще взяла что я собираюсь с кем-то знакомиться, а? — злость и раздражение привычным букетом расцветают в груди, поселяются как старые знакомые. Это даже успокаивает. — Это будет полезно для тебя, — просто, как само собой разумеющееся. Как будто это так легко. — Поладить? Ещё скажи «подружиться», — слово сочится отвращением и страхом, — Меня вполне устраивает то, что меня сейчас никто не тянет на дно. Глаза архонта смотрят прямо в душу, будто знают все его потаённые мысли и грехи, все его переживания и эмоции. — Если у тебя никого нет, это ещё не значит что ты свободен, — спокойно говорит она, а взгляд так и сочится жалостью. Отвратительно. Странник думает, может ли особо сильный поток ветра сдуть её в ближайший водоём. — Не смей думать что понимаешь меня, — шипит он, напрягается всем телом. Будь она трижды мудрой, она не знает что у него на сердце. И уж точно не может решать за него. — Когда-нибудь, может даже в этом путешествии, ты встретишь человека с которым ты захочешь поладить. Или подружиться, — непонятно, почему в её голосе так много уверенности. Такого никогда больше не случится. Никогда. *** Он затаскивает путешественницу в свою каюту, не обращая внимания на причитания её летающей занозы, закрывает дверь агрессивным порывом ветра прямо перед ее лицом. — Он же не знает, да? — уточнения не требуются. Люмин складывает руки на груди, обводит взглядом комнату, лишь на немного задерживает взгляд на тумбочке. С оригами. «Проклятье, надо было убрать». Она не проявляет никакой заинтересованности, и только это оставляет ее в живых. — Вообще-то... Знает, — и ядро прекращает вращаться. — В каком, блять, смысле. — Я не могла оставить его в неведении, — она пожимает светлыми, тонкими плечами. Спокойно и уверенно, и почему-то кажется что ей больше подходит владеть гео энергией, чем дендро, как сейчас. В дверь начинают бешено стучать, взволнованные голоса проникают через дерево. Они оба не обращают на это внимания, стоят молча. В какой-то момент Странник обессиленно садится на кровать. — Пиздец. Звук шагов, и через несколько секунд слышно, что путешественница вышла и захлопнула дверь. Пошла успокаивать подружку. Это просто невозможно. Все эти улыбки, добрые слова, чёртовы подарки — всё это, зная кто он такой? Да ну. Невозможно. Почему его так это волнует? «Ты встретишь человека, с которым ты захочешь поладить», — неправильная формулировка. Он встретил человека, которого хотел забрать себе. Перед которым хотел выглядеть лучше, чем он есть. Полный пиздец. *** Когда они причаливают к Ясиори внутри что-то хочет закатить истерику, как в то время когда его только создали. Им придется разойтись, потому что путешественница ни за что не согласилась оставить его без присмотра, а Каэдэхаре нужно в другую сторону. «Не отпущу, не денется никуда, не отдам, только бы он не уходил..» — скулит и шипит про себя, бьёт кулачками в дверь и топает ногой. Глубокий вдох, медленный выдох. Как учила Нахида. Но Нахида не ребёнок, она в чудо не верит, а значит и не верит в то, что Сказитель может как-то свой гнев в себе удержать, запереть ярость и не дать эмоциям выйти наружу. Он накидывается на поручения путешественницы по уничтожению всех опасных существ на этом острове с огромным энтузиазмом, яростно сдувая их с лица земли. Внутри него потрескивает электричество бури, завихрения урагана, и совладать с этим невозможно. Как клинок, яростные эмоции пронизывают его изнутри. Невольно вспоминается демонический меч, которым пользовался Каэдэхара. Пылающий, одержимый. Если у Каэдэхары получилось совладать с ним, то может...? Тяжёлые вздохи путешественницы и повизгивания ее спутницы уже начинают раздражать, но пока он не получит обратно то, чего желает, он не успокоится. Лишь только снова на горизонте появляется корабль, как им овладевает странное беспокойство, еле как удается устоять на месте, не подавать виду. Мягкая улыбка, и прямой, как сталь взгляд обрушиваются резко, но неотвратимо, так желанно... Он не может устоять: уголки губ приподнимаются, улыбка получается более похожей на зубастый оскал. Как только эта мысль проскакивает, он сразу отворачивается, сгорая от стыда. «Я проебался. Абсолютно точно». Пытаться загладить вину, наверное, бессмысленно, но не зря он приставал к путешественнице всю неделю. Он складывает бумагу аккуратно, ровно, корпя над этим почти час, чтобы... ...Трусливо отправить бумажного журавля лёгким, даже нежным дуновением ветра у общего костра вечером, где посторонние не увидят, а сам Каэдэхара не сможет открыто отреагировать. В тумане волнения он не учитывает, что Каэдэхара, в отличие от него, ничуть не боится. Он легко крутит журавля в руках, рассматривает и улыбается. Взгляд, брошенный на Странника, заставляет напрячься. Изучающий, затяжной. Под ним до жути неуютно, и остаётся лишь высоко задрать бровь и поморщиться. — Думаю, тебе стоит ещё поработать над техникой. С более умелым учителем, чем Люмин, — внезапно Каэдэхара подсаживается к нему, не стесняясь ни минуты. — Такой самоуверенный, — язвит Странник, но не скидывает с камня на котором они сидят. Раз его жизнь теперь это белый лист, возможно он сможет сделать из него что-то прекрасное.