◇◇◇
16 августа 2023 г., 00:33
***
Ким Сону никогда не верил в Господа, ведь жизнь окутала его душу адским пламенем. Его сердце, казалось, сотворено из серого камня, орошённого багровой кровью святого агнца, а в глубине чернильно-чёрных глаз плясали бесы, околдованные демоническим пением падшего Люцифера. А ведь и не могло быть иначе, ведь вряд ли ребёнок, взращённый в гнезде безверья и вечного порока, будет тянуться к свету. Собственная жизнь казалась мальчишке бездонной пропастью, куда никогда не спускался святой дух. Она была чем-то безнадёжным, похожим на бессмысленные скитания по бесконечной пустыне, что пожирала каждого, кто попадал в её коварно сплетённые паучьи тенёта. Но кто-то по собственной воле шёл туда, хоть и имел возможность свернуть с пути невозврата, но Сону был лишён подобной привилегии, ведь два жестоких зверя, что создали его, загнали ягнёнкоподобную, хрустально-нежную душу сына в чертог вечных страданий. Родители Сону никогда не говорили ему о своей любви, никогда не ерошили мягкие каштановые кудри, хваля за многочисленные успехи или же банально жалея в те моменты, когда неописуемая боль овивала его нутро. Алкоголь затуманил их разум, вырезал из сердец всякое тёплое чувство к собственному чаду. В стенах квартиры семейства Ким никогда не звучало банальных приветствий. Они просто растворялись в пространстве, никем не услышанные, а вскоре Ким совершенно забыл о том, что, хотя бы ради приличия, стоило здороваться с членами семьи. Да, изредка какая-то неведомая сила всё же пробуждала его совесть, заставляя тихо молвить что-то вроде «мама, я дома», но это пробуждение было настолько редким явлением, что Сону мог с лёгкостью сосчитать на пальцах одной руки, сколько раз он рассекал серо-безмолвное пространство, наполненное невыносимым ароматом спирта и человеческих испражнений, крошечным клинком тонкого голоса. Мальчишка загнул пять тоненьких пальчиков, прежде чем его творцы отправились в Ад на демонической колеснице. Яд, который они принимали по собственной воле, или же воле падшего отпрыска Небес, медленно отравлял каждую клетку их бренных тел и в конечном счёте вырвал из груди последний тяжкий вздох. А на похоронах были лишь он, пара соседей и семья религиозных фанатиков, что посчитали своим долгом направить безбожного, чем-то смахивающего на демоническое порождение геенны огненной, ребёнка на путь истинный. Они обещали ему спасение как духовное, так и физическое, сулили счастливое будущее и гарантировали кров над головой, но при одном условии — губы Сону должны содрогнуться от молитвенных слов, а нутро принять в себя Бога, как единственного отца, единственного царя и спасителя. Поначалу он резко обрывал всякую попытку кого-нибудь из этого семейства склонить его в сторону веры, но вскоре костлявая рука Фортуны вновь подбросила игральные кости, определив следующее наказание для осиротелого парня. Отцовский долг, который он так и не смог выплатить за всю свою ничтожную жизнь, упал на шею Сону, словно острое лезвие гильотины, а следом и социальные службы постучали в дверь его и без того несчастной жизни. Вся родня Сону давным-давно покоилась в урнах за стеклянными дверцами отсеков похоронного бюро или гнила под гумусово-глиняным одеялом погостовой почвы. И этот факт лишил его возможности убежать от злосчастного рока. Решение судьи, словно громогласное копьё древнего Зевса, пронзило мозг Сону. Квартира, в которой, кажется, всё ещё витали отголоски предсмертных всхлипов его матушки, отошла банкирам, как обещанная компенсация за невыплаченный кредит, а Сону, словно Прометей, прикованный к горе гефестовыми цепями, обрекли на год заключения в застенках приюта. Сидя на кровати в общей комнате, где, помимо него, покоились ещё по меньшей мере двадцать обездоленных детских душ, Ким ночами напролёт мечтал о счастливой жизни, которую он сможет выстроить, когда покинет этот скорбный кров, но все надежды и планы рухнули в тот самый момент, когда дрожащая рука здешнего правителя оставила витиеватую подпись на листе белёсой бумаги. Семейство Ян получило то, чего желала, — душу Сону. И с того самого дня Ким стал одним из жильцов двухэтажного дома, внутри которого, казалось, витал чистейший экстракт праведности. Госпожа и господин Ян обволакивали Сону заботой и теплом, выполняли всё, что когда-то пообещали ему, но вскоре этот маскарад для доверчивой публики рухнул, подобно карточному домику. За каждую, пусть даже самую незначительную провинность, Сону лишали еды, запирали в подвале и заставляли молиться до самого утра. Помнил ли Ким своё первое наказание? Конечно. Оно отпечаталось в его памяти, словно эпитафия на могильном камне, ведь подобное произошло в его жизни впервые. А всё началось с того, что он запнулся во время молитвы, читаемой за столом во время ужина. Сону казалось, что такая мелочь останется незамеченной, пройдёт мимо властного господина Яна, что напоминал ему война-крестоносца, топящего невинных людей за отказ от принятия псевдоединой религии, но не тут-то было. Подобная оплошность полоснула его по самому сердцу, выпустив наружу неописуемый гнев. Сидя за столом, Сону спокойно наблюдал за тем, как его приёмный отец медленно вставал со стула, но всякое спокойствие рассеялось, подобно дыму ладана, когда тяжёлая рука мужчины ухватилась за его волосы. Дикая боль окутала тело. Закрыв глаза, Ким истошно кричал от чертовски невыносимой боли, даже не замечая того, что рядом с ним находился ещё один юноша. Низкий басовый голос господина Яна раз за разом повторял одну и ту же фразу: «Вы совершили грех, поэтому должны искупить его в молитве». И это наставление билось в сознании Сону всю дорогу. Злосчастные слова тянулись вместе с ним по всей гостиной, по бетонным ступеням подвала и оборвались лишь тогда, когда его тело рухнуло на холодный пол. Лишь услышав три ритмичных щелчка дверного замка, Сону сумел открыть веки. И перед ним возвысилось распятье, овитое лианами, созданными руками неведомого мастера. Тусклый свет лампы освещал измученное лицо Иисуса, стекал по рельефному телу, очерняя тенями каждый мускул, вылитый в холодном металле, и ниспадал к полу, создавая вокруг пьедестала ореол. Лишь христово распятье удостоилось чести быть окутанным приятным электрическим свечением. Всё остальное пространство освещали лишь два канделябра на три свечи, установленные в двух углах противоположной стены. Но этого мизерного сияния вполне хватило для того, чтобы отчётливо разглядеть фигуру Чонвона, стоявшую на коленях перед алтарём. Его голова, увенчанная ореолом чернильных волос, кончики которых чуть касались ушных раковин, была слегка наклонена вперёд. И сложенные перед лицом руки — единственные слушатели его тихой мольбы о прощении, ведь Господу нет дела до тех, кого он создал. Судьбой человечества уже давно опекался Люцифер, накрывший мир пеленою смерти. Ох, если бы Чонвон ведал об этом, то он вряд ли просил небесного владыку, сидящего в давно сгоревшем царственном Эдеме, об искуплении мелких провинностей. Святость покинула бренный мир в тот самый момент, когда алые уста Евы впервые вкусили сладостный сок познания. И в этом и сокрыт ответ на тот вопрос, почему мир принадлежал вовсе не Богу, а Люциферу. Создатель боялся войны, которая потрясла бы небесное царство, когда каждый из ангелов узнал бы о том, что именно их правитель является тираном, подавляющим всякую попытку своих созданий стать ровней ему, поэтому и изгнал своих детей в нижнее царство, о котором давным-давно позабыл, ведь теперь им было известно, кто на самом деле является истинным истоком порока. Сону долго не мог перебороть неприязнь, бушевавшую в недрах его души, но вскоре ему удалось переломить себя. Он стал на колени перед распятием, склонился перед образом Христа и начал шептать знакомую молитву до тех пор, пока усталость не накрыла Яна. Прервав исповедь, Чонвон тяжело вздохнул и погрузился в молчание. А следом за ним последовал и Сону. Первые несколько минут никто не мог молвить ни слова, а затем голос Чонвона разрушил царившую тишину одним предложением: «Прости за поступок моего отца». И эти слова поразили Кима до глубины души, ведь он даже и представить не мог, что кто-то из тех, кто оправдывал всё содеянное велением творца, мог искренне осознать ошибку. С этого короткого извинения началась крепкая дружба Чонвона и Сону. Они забыли о молитвах и боли, заменив их тёплыми разговорами и искренним счастьем, что вскоре соединили их крепким канатом дружбы. С тех самых пор каждое наказание, начинавшееся с невыносимой боли, оставалось в памяти как что-то душевно-прекрасное. И все те месяца, которые Ким ютился в одной комнатушке с Чонвоном, были для него самым сокровенным временем. Казалось, что жизнь наконец-то свернула с пути вечной скорби, сменила траекторию к чертогу истинного счастья. Да, ужасные наказание всё ещё терзали бренное тело, но душа ликовала, радуясь каждому восходу и закату, ведь рядом с Сону наконец-то был тот, кто мог понять его, дать дельный совет и помочь справиться с трудностями. Чонвон, сияющий божественным светом, точно нимб на голове могущественного ангела, источающий еле уловимый запах ладана и воспевающий гимны во славу своего великого отца, стал для него светочем жизни, единственной отрадой в дьявольской пустыне бытия. Их дружба, словно непреступная крепость, возвышалась над океаном невзгод, и, смотря на неё, можно со всей уверенностью сказать, что никто, кроме её властелинов, не сможет войти в кованные врата персонального рая. Но эта мысль преобразовалась в тотальное заблуждение, в ложь, слетающую с шероховатых губ еретика, как только Ким переступил порог дома Господа в одно воскресное утро. Стены храма всегда казались чрезмерно серыми. В них нет ни капли радости, которая приносила прихожанам мысль о том, что с каждой пройденной службой они становились ближе к отпущению всех грехов. На лице каждого человека, сидевшего на белёсых дощатых скамьях, сияла лёгкая улыбка, и лишь Сону безэмоционально наблюдал за тем, как лучи недавно возвысившегося над горизонтом солнца, пройдя сквозь толщу яблоневой листвы, падали на тёмно-коричневые половицы, танцуя совершенно неповторимый вальс теней. Какой же глупец додумался посадить древо, из-за которого весь род людской был проклят райским владыкой, там, где человечество пыталось выполнить прощение за поступок предков? Ким не знал точного ответа, но догадывался, что это дело рук пожилого священника, который заправлял здешним приходом до четверга прошлой недели. Смерть всё же не обходит стороной тех, кто больше всего чтит законы Ветхого Завета, или просто делает вид, что написанное в благоговейной книге является его нерушимым жизненным постулатом. Но отец этой паствы относился именно ко второму сорту священнослужителей. Помнится, как-то весенним днём Сону стоял недалеко от окна кельи, которую занимал отец, и мирно курил уже вторую сигарету, как вдруг до его ушей донёсся тонкий женский говор, в коем отчётливо слышались отголоски неописуемой ярости. Любопытство окутало юношу, и он, потушив окурок о ствол почти истлевшего вяза, тихонько прокрался ближе. И лишь тогда ему удалось расслышать то единственное слово, которое очерняло имя преподобного. «Содомит!» — это словцо срывалось с её губ так чётко и громко, словно судебный приговор, что невозможно оспорить. Сону, присев на корточки, ожидал того часа, когда священнослужитель начнёт ожесточённо опровергать обвинения прихожанки, но тот лишь тихо смеялся, а затем, выждав момент, когда женщина чуть умолкнет, сказал лишь одну короткую фразу: «Тебе всё равно никто не поверит». Вот оно неоспоримое доказательство его греховности, услышав которое, Сону ещё больше разуверился в том, что святость наполняла мир. О смерти предыдущего хранителя храма знал каждый житель городка, но в последнюю путь его провожало от силы сто человек, состоящих в приходе. На церковном погосте, где должна исполниться последняя воля недохранителя церкви, стоял и Сону, приволочённый не собственной волей, а повелительным взглядом господина Яна. Говорят, если во время погребения идёт дождь, то это значит, что Небеса оплакивают его утрату, но невыносимый зной, парящий в пространстве в тот скорбный день, давал Киму отчётливое осознание того, что Небеса совершенно не сожалели о том, что священник больше не будет топтать тернистые дороги бренной земли. Господь прекрасно знал, что ему известно его истинное существо, поэтому дорога в райский сад для него запечатана. Люцифер примет его в свои объятия, сокроет от боли иссиня-чёрными крыльями и снизойдёт в адскую гиену, держа на руках своё дитя. Сону, не роняя слёз, стоял чуть поодаль от свежей могилы, укутавшись раскидистой тенью вяза, наблюдая за тем, как множество женщин и мужчин, бьющихся в истерике, следили за движением канатов, опускающих гроб на самое дно погребальной ямы. Он совершенно не разделял чувств остальных прихожан, и даже позволил себе ехидно улыбнуться в тот самый момент, когда пришла его очередь бросать горсть земли на лощёную коричневую крышку. «Спите спокойно, отец. Пусть вашу душу оберегают адские гончие», — мысленно произнёс Ким, отходя от злосчастной могилы. Но скорбь недолго омрачала души прихожан, которых, честно говоря, больше волновало отсутствие священной службы, нежели скоропостижная гибель преподобного. Прошла всего пара дней, и вот в стенах господнего дома появился новый хранитель, которого ожидали с тем же нетерпением, как и второго пришествия спасителя рода людского. Воскресная служба, пожалуй, самая важная из всех недельных месс, с которой начнётся история нового священника. Нетерпение, словно аромат ладанового дыма, просачивалось в пространство, заставляя Сону чувствовать себя слегка раздражённым, ведь он, в отличие от других прихожан, уверен в том, что новый пастырь не привнесёт в этот храм ни капли святости, а, возможно, наполнит его ещё большим пороком. Но всё же где-то в глубине души его терзало любопытство. Какой же он? В голове раз за разом всплывали лица пожилых мужчин, которых Сону видел по дороге в школу. Опираясь на образ предыдущего пастора, он пытался вычленить из каждого знакомого лика по одному элементу, что хоть немного соответствовал его представлениям, и соединить их в одну-единственную картину. Но эти махинации не привели ни к чему хорошему, поэтому оставалось только молчаливо ждать, когда полы чёрной сутаны с еле слышимым шелестом проскользят по дощатому полу отчего пьедестала. И вот, когда дверь кельи, ведущая в основной зал, открылась, прихожане наконец-то смогли увидеть мужчину, на чьи плечи отныне возложено спасение их бренных душ. Он, подобно величественному Понтию Пилату, спокойно шагал к кафедре, держа в руках Библию. Его высокая худощавая фигура, пухлые аловато-розовые губы, бледная кожа лица, слегка алевшая в районе припухлых щёк, и бездонно чёрные глаза, в коих отчётливо виднелись проблески истинной благодати — всё это очаровало прихожан, привязало их почти что ведьмовскими чарами. Все восторженно смотрели на нового пастора, но лишь в душе Сону бушевал ураган необъяснимых чувств. Что-то поистине будоражаще-тёплое овило его нутро, заставило сердце трепетать, словно дикая птица, которую заточили в клетку. А в голове начали зарождаться самые бурные безбожные фантазии. Он представлял, как в одну мрачную ночь, оставшись наедине с молодым священником, ему удастся стащить с его плеч тонкую ткань сутаны, показать миру прекрасное мускулистое тело и овладеть им прямо здесь, в стенах господнего дома. Перед глазами Кима мелькали картинки того, как тонкие пальцы Святого Отца сожмут его ягодицы, а влажные губы проскользят по каждому участку кожи, оставляя багровые следы на самых нежных местах. Странно, раньше Сону никогда не испытывал подобных чувств даже при виде оголённых девичьих тел, запечатлённых на фотоснимках в эротическом журнале, который он под шумок пронёс в комнату и прятал в самых недрах шкафа. Он не мог объяснить, что именно в этом мужчине возбуждало его. Возможно, его — ребёнка, взращённого в пороке, вскормленного под крылом падшего ангела — вело желание очернить тот святой дух, что исходил от нового пастыря. А быть может, тайные желания, которые он, сам того не ведая, прятал на самом дне подсознания, обрели силу и вырвались на волю благодаря чертовски прекрасной внешности нового хранителя храма, которая, подобно универсальной отмычке, отварила врата эфемерной темницы. Во всяком случае, времени на раздумья совершенно не было, ведь двое монахов, вынесших в зал золочёную чашу и серебристый поднос с хлебом, стали предзнаменованием начала службы. — Здравствуйте, братья и сёстры. Я искренне сожалею о смерти моего предшественника и искренне верю в то, что его деяния подарят Отцу Паку вечный покой в райском саду, — стоя за кафедрой, начал новый священник. — Я, Отец Нишимура, обещаю хранить святость этого места и беречь свой священный долг перед Господом. Бархатный голос священнослужителя рассёк безмолвие острым лезвием, выкованным из ангельской стали и небесной святости. «Если бы он знал, кем был отец Пак, то, быть может, он бы пожелал ему вовсе не божьего покоя, а адских мук», — подумалось Сону в тот самый момент, когда отец Нишимура вознёс руки вверх, тем самым словно приказывая прихожанам встать с места. И все, словно послушные овечки, поднялись со скамей и, не торопясь, направились к кафедре, дабы принять причастие. Святой Отец подносил к губам прихожан золочённую чашу, давая им испить господней крови, а затем вкладывал в их рты кусочек хлеба — плоти сына Господа, — тем самым соединяя верующих и Бога эфемерной нитью благодатной энергии. Сону, которому посчастливилось оказаться в числе первых причащенных, вскоре принял в себя Христа. Стоя ниже священнослужителя, он коснулся губами золотистой каёмки чаши и окинул взглядом лицо того, кто так внезапно ворвался в его душу. Отец Нишимура, словно непоколебимая скала, совершенно спокойно смотрел на Кима, точно так же, как и на остальных прихожан — его духовных детей. Душа юноши, проходившего этот ритуал, была совершенно спокойна, но лишь до того момента, пока тощие пальцы пастыря не вложили в его рот плоть спасителя. Большой палец преподобного слегка коснулся шероховатой нижней губы Сону, и в его голове вновь возродились все те похабные мысли, которые, казалось, уже утихли. Но если первый его зрительный контакт закончился лишь вереницей эротических фантазий, то это лёгкое касание отозвалось эрекцией. Почувствовав, как член упёрся в ширинку, Ким резко отпрянул от кафедры и, делая вид, что ничего не произошло, сел обратно на своё место. Возбуждение не покидало Сону до тех пор, пока отец Нишимура не закончил причастие. Каждый раз, когда его пальцы слегка касались губ других прихожан, в памяти возрождалось то чувство неловкости, которое он испытал буквально несколько минут назад. И лишь когда все прихожане уселись на скамьи и утренняя молитва эхом разлилась по храму, возбуждение сошло на нет. Ким вслушивался в монотонный бубнёж людей, склонивших головы и сложивших руки перед лицами, но он не хотел сливаться с ними. Сону принял такую же позу, но с его губ не срывались слова, молящие небесного царя даровать ему спасение, ведь он прекрасно знал, что они бесполезны. Возможно, кому-то он подарит желанный покой в святом чертоге, но не Киму, ведь его душа с самого рождения принадлежала Люциферу. А вскоре перед публикой возникло полчище ангелоподобных детей, одетых в одинаковые туники цвета слоновой кости, украшенные золотистой вышивкой. Вальс теней яблоневой листвы прекратился, а лица прихожан застыли в каком-то странном исступлении, словно кто-то в одно мгновенье опустил рубильник, отключающий ход времени. На чьих-то лицах отчётливо проглядывался религиозный экстаз или же наслаждение от одной лишь мысли о том, что они стали частью этого таинства, пусть даже и не единожды побывав в стенах этого храма в такой же воскресный день. И лишь на губах Сону сияла улыбка, ведь совсем неподалёку, буквально на расстоянии нескольких шагов, стоял Чонвон, смотревший на него блистающими глазами и еле заметно улыбающийся. И где-то там, в кромешной черноте глаз Яна, блуждал некий намёк на взаимность чувств, которые испытывал Ким. Он был влюблён в Чонвона, и ему казалось, что и объект его воздыханий испытывал точно такие же чувства, и если раньше осознание этого приносило лишь радость, то теперь оно порождало в душе вихрь необъяснимых эмоций. Казалось, будто внутри него разгорелось ещё одно пламя любви, которое постепенно поглощало энергию первого, обретало силу и магматическим тайфуном накрывало сознание, вытесняя из него любое напоминание о Чонвоне, умерщвляя его лик, обитавший в чертогах фантазий. Сону понимал, что совсем скоро его влюблённость переродится, обретёт нового хозяина, и именно поэтому решил не говорить Яну о собственной любви, словно желая оставить рядом с собой запасной причал на случай, если новоприбывший священнослужитель разобьёт величественный хрустальный корабль его сладостных мечт отказом. «В этой ситуации не остаётся ничего, кроме ожидания чуда», — мысленно проговорил Сону, опустив глаза в пол, ожидая лишь начала песнопения. Десяток тонких детских голосов, словно цунами, наполнил храмовый зал волнами звуков, переливающихся множеством полутонов. Казалось, что от столь прекрасного пения Небеса вот-вот ниспошлют на землю вестника с доброй вестью, гласящей о том, что эта прекрасная мелодия, подобно чудотворной воде, смыла с душ людей черноту греха и всё человечество могло вернуться в свой изначальный приют. Но даже если бы такое действительно произошло, Сону бы всё равно остался на земле, стал бы единственным жителем необъятного мира. И причина тому вовсе не тотальная тьма его души, вовсе не загрязняющая её, а сконструировавшая, ставшая ею, банальная потеря внимания. Его словно поместили в персональную герметичную камеру, в которую едва ли проникал звук хорового пения. Он не мог сосредоточиться ни на чём, кроме собственных мыслей о будущем. Что произойдёт с ним, если семья Чонвона узнает о его греховной любви? Сложно точно обозначить последствия, но ничего хорошего не стоило ожидать. В лучшем из случаев его просто выгонят из дома или сошлют обратно в приют, а в худшем — доведут до истощения и голодной смерти, которую он встретит, сложив руки в молитве. А стоит ли вообще говорить о своих чувствах Чонвону или же господину Нишимуре? Стоит ли игра свеч? Да, жизнь в доме семьи Ян вряд ли можно назвать прекрасной, но и неимоверно ужасной её не назовёшь. Строгость отца и матери действительно была колоссальной, но они всё же давали Киму крышу над головой, и еду, та и какое-никакое образование он сможет получить. Стоит ли любовь того, чтобы лишить себя комфорта? К сожалению, в стенах храма Сону не смог отыскать ответ на этот вопрос. Мысли, притупившие его чувство пространства и времени, держали его в плену до конца воскресной службы. И лишь лёгкое прикосновение мужской руки, принадлежавшей сидящему рядом пожилому мужчине, и последовавшие за ним тихие слова смогли вырвать Кима из цепких лап затуманенного сознания: — Хорошего дня, юноша. И пусть хранит вас Господь. — И вам. Пусть божий свет освещает путь вашей жизни, — слегка улыбнувшись и изогнув спину в лёгком поклоне, ответил Сону, после чего незнакомый старичок удалился прочь. — Сколько сюда не прихожу, а всё никак не могу запомнить имена прихожан, — еле слышимо добавил он, когда мужчина оказался на довольно приличном расстоянии от него. — Эй, Сону! Как тебе наше выступление? — внезапное прикосновение к правому плечу заставило Кима резко обернуться. Перед ним стоял Чонвон, искрящийся от улыбки, одетый во всё ту же тунику. — Как всегда превосходно. Гордыня — это, конечно, грех, но я считаю, что лучше вашего хора нет ничего в этом мире, — точно так же искривив губы, ответил Сону. — Да ну, это вряд ли можно назвать гордыней. Это скорее простая похвала, — ответил Чонвон. — Вообще-то я подошёл, чтобы попросить тебя подождать меня во дворе. Сейчас я переоденусь и можем идти домой. О! И по дороге зайдём в комбини, купим чего-нибудь вкусного. — Хорошо, я подожду. Ты только не задерживайся, а то я помру со скуки, — ответил Ким, улыбнувшись ещё шире. После этих слов вежливо поклонился и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, побежал в сторону кельи, где, по всей видимости, переодевались мальчишки из хора. И стоило только Яну скрыться за порогом, как взгляд Сону тут же упал на лицо Отца Нишимуры, склонившегося перед священным писанием. Солнечные лучи нежно касались его лика, создавая эффект божественного сияния, словно этот мужчина целиком и полностью состоял не из плоти и крови, а из чистого света. Глядя на него, Сону на секунду задумался: может, всё же не стоило очернять этого мужчину? Может, он действительно один редкое исключение из вселенского правила? Может, он и взаправду олицетворение праведности? Над этой дилеммой Киму предстояло подумать дома, но не здесь, ибо внезапный взгляд господина Нишимуры выбил земную твердь из-под его ног, лишил возможности нормально дышать. Почувствовав чей-то взгляд, неотрывно пронзающий его сущность, по меньшей мере, несколько секунд, Отец Нишимура резко поднял голову и посмотрел в сторону Сону. На его лице затрепетала улыбка. Казалось, будто священнослужитель думал, что причина этого пристального наблюдения — не что иное, как проявление благодарности за подаренное умиротворение. Но как же он ошибался. Всё же стеснение взяло верх над остальными чувствами Сону, заставив его прервать несколько секундный зрительный контакт и уйти прочь из храма. Выйдя на просторный, покрытый слегка пожухлой травой дворик, Ким внимательно оглядел окружающий его мир, дабы убедиться, что ни единая живая душа не сможет увидеть то, что он собирался сделать. И, к счастью, двор был абсолютно пустым. Лишь несколько пожилых дам, собравшись в небольшую компанию, стояли перед воротами, что-то восторженно обсуждая. Сону даже не стал думать о том, какая тема объединила всех этих женщин, ведь ответ и так был очевиден. Расстояние от ворот к порогу божьего дома достаточно велико, что лишало пожилых людей, у которых, скорее всего, значительные проблемы со зрением, даже при наличии очков, возможности разглядеть то, чем он занимался, но Ким всё равно опасался, что кто-то из них сумеет увидеть и разоблачить его тайну. Точно зверёныш, чьё сердце колотилось от одной лишь мысли о том, чтобы быть пойманным хищным зверем, Сону укрылся в тени раскидистого дерева, росшего чуть дальше, прислонившись вервями к храмовой стене, и достал из кармана помятую пачку сигарет, купленную ему кем-то из местных хулиганов. Юнец надеялся, что хоть одна сигарета смогла уцелеть, ибо сейчас лишь табачный дым мог принести Киму желанное успокоение. К счастью для Сону, почти все сигареты были целы, но слегка помяты. Слегка обрадовавшись этому, Ким начал рыскать по карманам, выискивая спички или зажигалку, и вскоре обнаружил необходимый ему предмет в заднем кармане штанов. Прикусив сигаретный фильтр зубами, юноша легко провёл большим пальцем по колёсику зажигалки и поднёс пламя к кончику табачного свёртка. Первая затяжка дыма моментально успокоила его если не физически, то хотя бы мысленно, словно действие, выполняемое людьми не для пользы, а как некий ритуал для угнетения тревоги. Горечь табака наполнила ротовую полость, подарив ощущение лёгкого онемения языка, а последовавший вдох втянул его в лёгкие, после чего волна еле ощутимой приятной вялости пронеслась от макушки до ног. Прислонившись спиной к толстому древесному стволу, Сону запрокинул голову и, закрыв глаза, делал одну затяжку за второй, наслаждаясь успокоением и ожидая того момента, когда голос Чонвона, что доносился со стороны входа в храм, заставит его судорожно бросить окурок на землю, быстро затушить его ногой и что есть мочи побежать вперёд, дабы не давать Яну лишний повод для каких-либо подозрений. Выдохнув очередную порцию дыма, Сону уже было хотел снова поднести сигарету к губам, но вдруг чья-то рука резко ударила его по запястью, в следствии чего та упала перед ногами юноши. От такой неожиданности Ким резко подскочил и уже хотел произнести в адрес нежданного гостя пару ласковых, но не сумел, ведь перед ним стоял не кто иной, как Отец Нишимура. Спокойное, даже, можно сказать, каменное выражение его лица заставляло душу юноши сжиматься. Казалось, что она вот-вот превратится в крошечную песчинку и через мгновенье исчезнет навсегда. Ему ничего не оставалось, как просто опустить взгляд, сцепить руки за спиной и мирно ожидать собственной казни. — Ну, и как давно ты этим занимаешься? — с тем же холодом в голосе, точно таким же, что проглядывалось в лёгких складках кожи на лице, спросил Отец Нишимура. — Не очень давно, — коротко ответил Сону, щёки которого горели от стыда. — А конкретнее? — Неделю, может, две. — Тогда ещё не всё потеряно, — заявил Отец Нишимура, после чего выхватил из рук юноши пачку сигарет, которую тот забыл спрятать в карман. — Молись о том, чтобы этот порок как можно скорее покинул тебя. На первый раз я, так уж и быть, ни словом не обмолвлюсь твоим родителям, но если ещё раз поймаю… Отец Нишимура не успел договорить, ведь его прервал Чонвон, который, словно гром среди ясного неба, выпрыгнул из-за угла. Заприметив Сону в компании священника, он немного унял пыл своей радости и медленно подошёл к ним. — Извините, что мешаю вашему разговору, но нам с Сону пора домой. Мама с папой ждут нас на ужин, — с расстановкой проговорил Чонвон, держа Кима за руку. — Ничего, не стоит извиняться, — улыбнувшись, ответил священнослужитель. — Так вы братья? Или просто хорошие друзья? — Братья, — коротко ответил Ян. — А так и не скажешь, совсем не похожи. Да и это сходство совсем не важно, — произнёс Святой Отец. — Ты ведь Чонвон, верно? — Да, Отец Нишимура. — У тебя отличный голос. — Большое спасибо, Отец Нишимура. — Ну ладно, не буду вас задерживать, бегите домой. Увидимся завтра на утренней службе. — Конечно, Отец Нишимура. Да хранит вас Господь, — ответил Чонвон, таща за собой Сону, который словно прибывал в каком-то ступоре. — Да хранит вас Господь, — ответил Святой Отец, трижды перекрестив уходящих парней, а затем тихо прошептал себе под нос: — А особенно тебя, Сону. Тебе как никому другому нужна помощь Господа. Чонвон не отпускал руку Сону до самого магазинчика, куда они договорились пойти после службы. Шагая по тротуарам, переходя дорогу по пешеходному переходу или же петляя по извилистым тропинкам, что тянулись между деревьями в сквере, он безудержно болтал о том о сём, но Ким пропускал мимо ушей практически все его слова и за всю дорогу удосужился ответить лишь на вопрос о том, что он хотел купить. — Жвачку. Мятную жвачку, — исступлённо смотря вперёд себя, проговорил Ким. Ему безразличен абсолютно весь мир, ведь разум и душа Сону желала получить ответ лишь на один вопрос.***
Ужин, как и всегда, начался ровно в восемь вечера. Жёлтый свет лампы накаливания обливал стол тёплым сиянием, в котором каждая капля жира на румяной кожице запечённой курицы, лежавшей на большой общей тарелке, превращалась в подобие янтаря, стекающего вниз. Натёртые до блеска бокалы сверкали, подобно осколку чистейшей породы горного хрусталя, поднесённого к лучам солнечного света. Всё на этом столе выглядело идеально, и от этого становилось как-то не по себе, ведь такая филигранная чистота и расстановка предметов казались камерными, словно этот ужин не типичная привычка обычной жизни, а постановочная сцена для сьёмки какого-то второсортного сериала. Сериала с весьма трагичным сюжетом, в котором Сону играл главную роль. Господин Ян сидел во главе стола, прислонив спину к абсолютно ровной спинке стула, что являла собой нечто, сравнимое с широкой деревянной доской, обитой мягкой тканью. Его лицо всё такое же безэмоциональное, лишённое всякого проявления искренности и теплоты. Узкие чёрные глазки, глубокие морщины, особенно выделяющиеся в районе носогубной складки, тонкие бледные губы, мясистый нос, густые тёмные брови и жиденькая бородка, подстриженная на испанский манер — всё это неимоверно раздражало Сону, наполняло его душу агрессией. Он старался лишний раз не смотреть на мужчину, ибо боялся, что в любой момент ярость возьмёт контроль над происходящим, а нож, лежащий неподалёку, станет причиной остановки дряхлого, абсолютно чёрствого сердца. Из всей этой семейки Ким искренне любил только Чонвона и иногда его мать, которая в особые, весьма редкие дни отсутствия мужа становилась мягкой и нежной, словно именно присутствие супруга, подобно какому-то заколдованному предмету, вызывало в ней ту отрешённость от мира. Вот и сейчас, сидя рядом с родным сыном, она всячески пыталась показать, что всё, принадлежащее материальному миру, ей абсолютно безразлично. Уголки алых губ опущены, волосы собраны в пучок на затылке, а руки возложены на колени. Женщина бегала взглядом по столу, словно сканируя каждый предмет и пытаясь определить, чего же не хватало. Но всё на месте. Всё по-прежнему идеально. До жути наигранно. — Давайте вознесём нашу благодарность Господу за сегодняшний ужин молитвой, — низкий голос господина Яна пронзил пространство, после чего все сидевшие за столом протянули друг другу руки и, закрыв глаза, скрепили семейный круг. Слова молитвы тихим шёпотом разошлись по комнате. Всё семейство Ян отчётливо проговаривало каждое слово, и лишь Сону прилагал все усилия для того, чтобы не сбиться. Интересно, что воображение вырисовывало на обратной стороне век этих людей во время молитвы? Божий лик? Прекрасный пейзаж райского сада? Киму всегда было интересно, что видели другие, вознося благодатные слова своему создателю, но он никогда не спрашивал об этом напрямую, а довольствовался догадками. Зато он мог рассказать о том, что видел сам, правда, только листу бумаги, который после окончания письменной исповеди превратится в прах. Никто из живущих не должен знать об этой тайне. А видел он пылающее древо яблони, вокруг которого расплёскивалось пламя, точно призванное адскими силами. Всё небо покрывало серым дымом, цвет которого в сочетании с красным отсветом пожала создавал цвет, схожий с алым оттенком крови. Но главенствующей фигурой этой апокалиптической картины было вовсе не древо познания, а тот, кто сидел под ним. Обнажённый Отец Нишимура, искусительно улыбаясь, смотрел на Сону, положив руку на согнутое колено левой ноги, скрывающей обнажённый член, и в этой улыбке просматривалось немое приглашение слиться в акте любви, дабы вдвоём раствориться в предсмертных муках, дарованных всему миру демоническим пламенем. И Ким без слов понял этот намёк, сорвался с места и уже приготовился сделать первый шаг на встречу своей мечте, но грозный тон господина Яна, словно железная рука, вырвал его из плена фантазий. Он совершил ошибку. В очередной раз. Снова без еды. Снова искупление грехов до раннего утра. В процедуре наказания, как и в обустройстве быта, семейство Ян всегда точно и до жути предсказуемо. Вскочив со своего места, отец подскочил к Сону, словно фурия, и, схватив парня за воротник футболки-поло, дал Киму сильную пощёчину. В одну секунду Ким почувствовал жжение кожи и звон в ушах, который заглушал всё что угодно. Да и заглушать нечего, ведь никто не говорил ни слова. Никто даже не дёрнулся, ведь это обычная процедура, ставшая привычкой. Плакал ли Сону? Нет. После бесчисленного повторения этих эпизодов он свыкся с болью. — Как ты смеешь порочить имя нашей семьи в глазах Господа, щенок! — схватив Кима за волосы, прокричал господин Ян, попутно стаскивая юношу со стула. Сону, словно играя роль в постановке, поддался действиям приёмного отца. Тот, не отпуская волос, тащил юношу в сторону подвальной двери, бубня какие-то обвинение себе под нос. Все они, слившись воедино, доносились до ушей юноши лишь отрывками, полчищем несвязных звуков. Скрип двери. Десять шагов вниз. Толчок в спину. Всё до кошмарного наиграно и однообразно, аж тошнит. Дверь подвала с лязгом закрылась, отрезав провинившегося юношу от остального мира. Всё те же свечи, горевшие по углам стены, прилегающей к лестнице. Тот же электрический свет, освещающий лик Иисуса. Холодный бетонный пол резал колени эфемерным ножом. Колени Кима, ещё не зажившие от предыдущих наказаний, дико болели. Но здесь, в тотальной изоляции от всего, что способно принести хоть какую-то радость, приходилось терпеть. Став на колени перед распятием, Сон опустил голову, прикрыл веки и начал шептать слова молитвы. Он делал это не из искреннего желания отмолить свою оплошность, а из-за банального страха неизвестности. Юноша прекрасно понимал, что господин Ян мог появиться здесь в любой момент, дабы проконтролировать процесс омовения души молитвенными словами, поэтому старался придавать всего себя тягомотному действию, дабы в случае чего обезопасить свою жизнь. Но стоило Сону закрыть веки, как перед его глазами возникал образ отца Нишимуры. Тот самый, что приходи ему за столом. Ким всячески пытался откинуть эту фантазию, переключить внимание на слова, слетающие с его губ, но ничего не получалось. Возбуждение накрывало его с головой, и противостоять ему бесполезно. Оставалось только поддаться. Открыв глаза, Сону окинул комнату взглядом, пытаясь отыскать укромное место, где он сможет со спокойной душой совершить акт избавления от надоедливой мысли. В принципе, он мог бы совершить его прямо здесь, перед распятием, но не стал этого делать, опасаясь скорее не божьей кары, а внезапного появления тирана-отца. И вот, спустя несколько мгновений, Сону обнаружил, что между тумбой, где стоял канделябр, и кучей непонятных коробок, стоявших рядом, есть свободное пространство. Окутанное мрачной дымкой, сокрытое от глаз посторонних. Ким, изнемогающий он нахлынувших на него чувств, быстро метнулся в выбранное им место и, усевшись поудобнее, закрыл глаза. Правая рука, словно отдельно живущий организм, медленно стянула с пояса штаны, а затем и нижнее бельё, оголив налитый кровью член. Обхватив его всеми пятью пальцами, он начал медленно ласкать ствол, проводя рукой то вверх, то вниз. Приятная дрожь разлилась по всему телу, словно лёгкий электрический заряд прошибал каждый мускул в тот самый момент, когда кожа ладони, сжатой в кулак, легко касалась головки. Пусть так, путём самоудовлетворения, Сону соединится с тем, кто лишил его рассудка. Окончательно и бесповоротно. Приятная, будоражащая всё нутро истома приводила Сону в экстаз, в то время как на обратной стороне век, словно на экране кинотеатра, вырисовывалась картина, о которой так мечтал Ким. Отец Нишимура, медленно стягивая с Кима совершенно ненужную, скрывающую все прелести молодого тела одежду, орошал каждый миллиметр багряной кожи своими пылкими поцелуями. Влажный язык скользил по коже, запавшей в выемки ключиц, попутно повторяя те манипуляции, которые в то самое время, только в реальном мире, проделывал Сону. Алое зарево отзеркаливалось в бездонном омуте глаз Отца Нишимуры, словно оно бушевало не где-то тут, а за тонкой плёнкой радужки. И этот огонь — демонический, страстный пожар — дико возбуждал Сону. Каждый раз, когда взгляд его фантазийной копии стыкался с глазами Святого Отца, реальный Сону непроизвольно начинал быстрее елозить рукой по твёрдому органу, изгибая спину и слегка приоткрывая губы от наслаждения. А пламя по ту сторону сознания всё сильнее окутывало местность, пожирало жизнь. Точно так же, как страсть пожирала двоих молодых парней. Лаская друг друга кроткими, но адски горячими поцелуями, они постепенно превращались во что-то единое, целостное, словно образовывали новый мир на руинах старого. Мир, где они будут только вдвоём. Нервное дыхание Сону рассекало пространство молельни, а возбуждение возрастало в геометрической прогрессии. Акт любви, отображаемый в сознании Кима, плавно подходил к главному моменту. Влажные полосы на коже высыхали так же быстро, как и утренняя роса на солнце, а всепоглощающее инфернальное пламя подступало всё ближе и ближе. Неистовство страсти, его апогей, накрыл фантазийного Сону с головой, как и вполне реального. Владелец этого сна окончательно потерял границу между фантазией и реальностью, став единым целым с юношей, что теперь лежал та вялой траве перед Отцом Нишимурой, охватив рукой его возбуждённый член. Аккуратно проведя языком от основания к головке, Ким её губами, а затем вобрал его весь. От каждого поворота языка, ласкающего особо чувствительные места, Отец Нишимура запрокидывал голову, закатывая глаза в блаженном экстазе. Рука более зрелого и, скорее всего, опытного молодого человека лежала на затылке Сону, тихо поглаживая его по волосам и изредка, словно непроизвольно, толкала голову вперёд, как бы намекая о немой просьбе мужчины не сбавлять темп. Вдоволь насладившись ласками, Отец Нишимура охватил пальцами округлый подбородок Сону и, приподняв лицо, наклонился к нему, одарив алые губы трепетным поцелуем. Каждый знал, чего хотел, и был готов завершить это слияние. Лёгши на спину, Отец Нишиура охватил талию Сону и через секунду почувствовал, как его член проник внутрь тела того, кому он готов был отдать всего себя без остатка. Гримаса лёгкой боли на секунду исказила лицо Кима. Да, он ощущал сильную боль, но она вовсе не раздражала, а приносила удовольствие. Юноша, околдованный неизвестными чарами, витавшими в воздухе, плавно шевелил бёдрами, принося неимоверное наслаждение не только себе, но и партнёру. Рельефный живот Отца Нишимуры судорожно вздымался то вверх, то вниз, а ноздри расширялись, казалось, чуть ли не каждую миллисекунду, втягивая жизненно необходимый кислород. Алый свет приближающейся катастрофы очерчивал массивные мышцы рук, западая в ключичные впадины и впадину на шее, завораживая Сону ещё сильнее. Ему хотелось припасть к губам Отца Нишимуры, одарить их поцелуем и прошептать на ухо такие заветные слова, хранящиеся в глубинах души. И он пошёл на поводу у этого желания. Наклонившись вперёд, юноша охватил руками голову возлюбленного и впился в его губы с такой жадностью, словно пытаясь выпить из него все соки. Тонкая нить слюны протянулась от между устами мужчин, когда Ким разорвал поцелуй. — Я безумно тебя люблю, — улыбаясь, проговорил фантазийно-реальный Сону, широко улыбаясь. — Я тоже, — ответил Отец Нишимура, вновь ощутив шероховатость юношеской кожи пальцами. Теперь Нишимура взял инициативу в свои руки. Придерживая возлюбленного за талию, он начал плавно двигать тазом вперёд-назад, полностью проникая в Сону. От ощущения экстаза кружилась голова, а обжигающее кожу пламя, обступившее возлюбленных, обжигало нежную кожу. На пятках уже начинали появляться волдыри, но возлюбленные словно не ощущали этого. Отец Нишимура двигал бёдрами всё быстрее, облизывал пересохшие губы и чувствовал, что совсем скоро они оба получат желанный оргазм, а вместе с ним и вечный покой. Еле слышимо простонав, Сону и Нишимура кончили. Изнеможённый Сону упал на грудь возлюбленного и, тяжело дыша, прильнул к нему. Вот и сбылась его мечта, пусть и в полусне. Досмотрев эротическую фантазию до конца, Сону открыл глаза. Он снова в реальном мире. Таком ненавистном мире. По его лбу стекал пот, дыхание участилось, а сердце билось с такой бешеной скоростью, что казалось, будто оно вот-вот покинет плен грудной клетки. Немного придя в себя, Ким вытащил из кучи хлама, находившейся рядом, какую-то тряпку и, вытерев с ладони и пальцев собственную сперму, надел штаны. Было ли ему стыдно за то, что он совершил это именно здесь? Ни капли. Он ни верил ни в Господа, ни в Люцифера. Больше не верил, ведь он сам стал свидетелем того, как на небесах сгорел Эдемский сад — последняя капля его веры. Сон отяжелял веки, туманил сознание. И юноша без капли сомнений отдал себя Морфею. Подложив под голову кипу каких-то лоскутов, Сону мирно заснул. На его губах виднелась еле заметная улыбка, ведь теперь он сумел освободится от всех тех сомнений, что терзали его душу. Он понял, что должен делать дальше. И осознал, кому действительно принадлежала его душа.***
С того момента прошло уже несколько недель, которые изменили жизнь Сону в лучшую сторону. Он сумел найти подработку в местной кофейне, отыскать небольшую комнатушку недалеко от школы, в которой он и поселился после того, как съехал от семьи Ян. Но что же стало причиной переезда? Ответ банален — никто из них больше не имел над ним власти, не устрашал и не имел сил ограничивать. Буквально через пять дней инцидент с наказанием повторился, но Ким больше не стал терпеть. Получив от названного отца очередную пощёчину, он ответил ответной, в несколько раз сильнее. Это действий повергло господина Яна в шок. Закипая от ярости, он выгнал сына прочь. И Сону был этому рад, всем сердцем и душой. Собрав в рюкзак скромные пожитки, он покинул клетку диких ястребов и больше никогда не возвращался к ним. Он забыл Чонвона, стёр его со своего сердца, словно карандашный рисунок. В школе они больше не общались. Ким не здоровался с ним из-за банальных принципов, а Ян — из-за родительского приказа. Первые дни своей сепарации от псевдородителей он провёл у одной знакомой, которая раньше была подругой его матери. К счастью, госпожа Хван, которая раньше пила не просыхая, смогла остепениться, начать новую жизнь и родить прекрасного сына — чудесного темноволосого сорванца с чёрными глазами и лучезарной улыбкой. Сону долго думал, стоило ли идти к ней, ведь понимал, что время могло стереть из истощённого алкоголем сознания память о нём и его семье, но всё же рискнул и был приятно удивлён тому радушному приёму, который получил. Ким чувствовал себя в безопасности, но понимал, что долго жить тут он не сможет, поэтому начал подыскивать комнатушку в общежитии или недорогую миниатюрную квартирку, а вместе с ней и подработку, чтобы хоть как-то обеспечить себя. Вскоре он всё же сумел найти и то и другое. К счастью, госпожа Хван, которая всё ещё хранила в сердце тёплые чувства к почившей подруге, безвозмездно помогла юноше, оплатив комнату в общежитии на три месяца вперёд. А через день Сону съехал и стал жить отдельно, вечерами подрабатывая в кофейне. Единственная хорошая вещь, которую оставили после себя господин и госпожа Ян, — школьная успеваемость. Один из лучших учеников школы. Государственные экзамены не за горами, поэтому всё свободное время он посвящал учёбе, надеясь получить грант на образование в университете. В противном же случае придётся пахать не покладая рук. Во всяком случае это лучше, чем зависеть от семьи Чонвона. Кстати о ней. Что они делали после ухода Сону? Ровным счётом ничего — ходили в церковь, ужинали, молились. Да и об этой ситуации особо никому не говорили, ибо в обратном случае кто-нибудь из прихожан уже посетил бы его с моральным наставлением. И к тому же никакой выгоды для них это признание не несло, ибо огласка причины его ухода знатно бы пошатнула репутацию семьи. Так что Ким совершенно не беспокоился о их внезапном появлении и жил в своё удовольствие. Но церковь… Желание увидеть возлюбленного было велико, но каждый раз, когда Сону набирался сил и смелости, дабы сходить туда и поговорить с Отцом Нишимурой, Фортуна ставила на его пути преграду — то смена в кофейне, то дополнительные занятия по математике, то какая-нибудь олимпиада. Но в солнечный день, когда закатные лучи ласкали лицо Сону, он всё же сумел прийти в храм. В день своего восемнадцатилетия, в совершенно пустом доме бога он намеревался признаться в чувствах тому, с кем ему не суждено быть. Пройдя в глубь двора, Ким легонько толкнул тяжёлую дверь и вошёл в помещение, погружённое в полумрак. Он боялся, что Отца Нишимуры не будет, но он ошибся. Священник во всё той же сутане стоял у кафедры, перечитывая святое писание. Но стоила скрипу дверных петель разорвать пространство, как он тут же поднял голову и, увидев Сону, произнёс, улыбнувшись: — Сону, какая неожиданность. — Здравствуйте, Отец Нишимура. Вы свободны? — повторив выражение лица собеседника ответил Сону. — Да, конечно. Ты что-то хотел? — Да, поговорить. — Тогда проходи в кабинку для исповеди. — Вы не поняли, я хочу просто поговорить, как обычные люди. — В таком случае, давай выйдем, — ответил Отец Нишимура, подойдя к Сону. Через несколько мгновений они вновь оказались во дворе. Лёгкий ветер блуждал в волосах Кима, а закатное солнце слепило глаза. Ким не знал с чего начать, как подойти к острой теме обходным путём, поэтому безрассудно решил говорить всё как есть. — Так о чём ты хотел поговорить? — поинтересовался отец Нишимура. — Отец Нишимура… — Раз уж мы разговариваем как простые люди, то можно просто Рики, — перебил мужчина в сутане. — Рики… я влюбился… в мужчину. — Ну, официальная церковь признаёт это за грех, но раз мы не в храме, то я обычный человек, поэтому скажу так, как действительно думаю. Если сильно любишь, то беги с ним на край света. Не потеряй его. — А что если… если нам не суждено быть вместе? — Кто же он тогда? Бандит какой-то? — В… вы, Отец Нишимура. Этот кто-то — вы. И Отец Нишимура впал в ступор, словно погрузился в гущу бетона. Он не знал, что сказать, но после нескольких минут раздумий ответил: — Ты прав, мы не можем быть вместе, ибо я принял обет безбрачия и не могу быть с кем-то, тем более с мужчиной… Я знаю, будет больно, но… забудь меня, найди кого-то другого, — священнослужитель отошёл к порогу храма и, приоткрыв дверь, добавил: — И больше не приходи сюда. Ты предал Бога. Храмовые двери захлопнулись, а хрустальный корабль его мечт разлетелся на тысячи частей, точно так же, как и сердце…***
Долго ли длились страдания Сону? Достаточно. Но времени унывать не было. Дабы заполнить пустоту в душе и придушить надоедливые мысли он полностью погрузился в работу и учёбу. И это помогло. Сону действительно забыл о Отце Нишимуре… о Нишимуре Рики. Но одно сообщение от госпожи Хван заставило его вновь вспомнить его.___________________________
12:30 Госпожа Хван: Сону, помнишь молоденького парня, который у нас в церкви служил.Сону: Да, конечно. А что? С ним что-то случилось?
Госпожа Хван: Он перевёлся в другую церковь. Где-то в Пусане.Сону: А как давно?
Госпожа Хван: Около недели назад.___________________________
Неужели он уехал из-за него? Ведь именно неделю назад они виделись в последний раз. Возможно, это всего лишь бред сумасшедшего, но ему так не казалось. Он точно уверен в том, что Рики взаимно влюблён в Сону, на его статус не позволял им быть вместе. И эта мысль уничтожила всю грусть в душе Сону. Вытащив из ящика письменного стола одну сигарету и зажигалку, Ким вышел на балкон и, закурив, уставился на пылающий горизонт. Такой же прекрасный, как и в его день рождения. — Прошу, запомни меня, как сизый дым ладана и закатное солнце. А я обещаю, что никогда не явлюсь тебе во сне, — произнёс Сону, выдохнув очередную порцию дыма. Впервые в жизни о понял, каково это — плакать от счастья.
