Blood by veins

Всё началось с первого взгляда. В душном предсъёмочном помещении, пропитанном запахом чужих духов, стресса и металлического привкуса страха, они нашли друг друга не глазами, а будто бы внутренним радаром, настроенным на одну частоту — частоту тихого безумия. Влад, старший, прислонился к прохладной стене, наблюдая за суетой. На плече у него сидел Толик — маленький, склизкий демон-искуситель, чей шепот был похож на скрип ржавых петель. «Смотри-ка, смотри, — бубнил Толик, указывая когтистой лапкой через всю комнату. — Прячет руки. Знаешь, зачем прячет? Потому что под манжетами — целая история. История в рубцах. Как у тебя, Влад. Как у тебя». Влад медленно перевел взгляд. И встретился глазами с Димой. Тот стоял в тени тяжелой бархатной портьеры, и в его темных, бездонных зрачках не было ни капли того показного волнения, что кипело вокруг. Было только холодное, хищное любопытство. И что-то еще. Узнавание. И в этот момент зажившие порезы на внутренней стороне предплечья Влада вспыхнули адским, нестерпимым зудом. Это было физически, до тошноты. Кровь, казалось, закипала под грубой коркой шрамов, требуя выхода, требуя воздуха, требуя… взгляда. Его взгляда. Влад сжал зубы, ногти впились в ладони, но не смог подавить дрожь. Он хотел разодрать кожу, содрать эти струпья, показать алую плоть — не всем, нет. Ему. Только ему. И Дима, словно уловив эту немую, истеричную мольбу, не отрывая от Влада пронзительного взгляда, медленно поднес свою руку к лицу. Его пальцы, длинные и тонкие, скользнули под манжет пиджака, туда, где Влад интуитивно знал — лежали такие же линии. И Матвеев начал царапать. Медленно, почти сладострастно, глядя при этом прямо в глаза Владу. Зуд у Влада стих, сменившись леденящим восторгом. Боль перетекала по невидимому каналу, и он видел, как на лице Димы мелькает тень той же боли, но она искажала его губы не гримасой страдания, а легкой, почти блаженной улыбкой. «Он такой же, — прошипел Толик, заливаясь тихим, довольным смешком. — Я же говорил. Такой же, как ты. Ваши бесы уже знакомятся, Влад. Им интересно». Слова были лишними. Диалог состоялся в момент этой странной, болезненной синхронности. Они прочитали друг в друге запретную первую главу — главу про лезвие, заживающую кожу и неутолимую жажду ощутить хрупкую грань, где заканчивается контроль и начинается живая, трепещущая реальность. Последующие дни на съёмках прошли в этом немом диалоге взглядов. Они следили друг за другом из противоположных углов павильона, ловили моменты, когда можно было пересечься в коридоре, на мгновение прикоснуться плечами. Одержимость зрела, как гнойник, — болезненно и неотвратимо. Первым рубежом стал дымный балкон после тяжелого съёмочного дня. Влад, дрожащими от выброса адреналина руками, пытался прикурить. Зажигалка клинила. Рядом возникла тень. Дима, молча, взял его руку — не зажигалку, а именно руку, обхватив пальцы у запястья, где пульс бился, как у загнанного зверя. Прикурил от своей сигареты, выпустил струю дыма в ночной воздух. Их взгляды скрестились в полумраке. А затем Матвеев, не отводя глаз, медленно, демонстративно прижал тлеющий кончик своей сигареты к тыльной стороне собственной ладони. Шипение. Запах паленой кожи. Влад замер, завороженный. Он не видел боли на лице Димы — только концентрацию, почти экстаз. Когда Матвеев убрал окурок, на нежной коже остался идеальный круглый след, ободок алой плоти вокруг черной сердцевины. - Не болит? — хрипло спросил Влад первый вопрос за всё время их немого общения. Дима лишь улыбнулся, и в этой улыбке была бездна. «Болит. Но это приятно. Напоминает, что я здесь. Что мы здесь». Он протянул обожженную руку, словно предлагая рассмотреть трофей. «А тебе?» Вместо ответа Влад схватил его за запястье и прижался губами к свежему ожогу. Солёный вкус кожи, горький привкус табака, и под этим — обещание крови, боли, жизни. Дима вздохнул, и этот вздох был полон такого глубочайшего удовлетворения, что у Влада потемнело в глазах. С этого началось всё. Ночные прогулки по спящему городу, где тротуары блестели от дождя, как лезвия. Бутылка дешёвого виски, которую они передавали из рук в руки, и от которой мир расплывался, становясь мягким и податливым. Первая ночёвка у Влада, когда они, не в силах стоять на ногах от усталости, выпивки и этого всепоглощающего напряжения между ними, рухнули на единственную кровать и проспали до утра, сплетясь конечностями так плотно, что было не понять, где заканчивается одно тело и начинается другое. Они не могли расстаться. Мысль о том, чтобы уйти в свой холодный, одинокий номер, вызывала физическую тошноту. Так незаметно «зайти после съёмок» перетекло в «остаться до утра», а затем — в тихое, обоюдное решение просто не уходить. Они переехали вместе в квартиру Влада, и это было самым естественным шагом в мире. Они не говорили об отношениях, не клеили глупых ярлыков. Они просто существовали в одном пространстве, дышали одним воздухом, делили одну реальность, где главными координатами были боль и внимание друг к другу. Матвеев был покрыт татуировками, как древней руной летописью. Он научил Влада пользоваться машинкой. Первая татуировка, которую Влад сделал парню, — тонкий, извивающийся шрам-змей вокруг запястья, повторяющий старый порез. Игла вонзалась в кожу, выступали крохотные капельки крови, которые Дима смахивал языком, не прерывая процесса. Боль была цементом, скрепляющим их мир. Они сидели на подоконнике открытого окна на двадцатом этаже, свесив ноги в холодную пустоту, и целовались до тех пор, пока губы не распухали и не начинали сочиться кровью. Поцелуи перетекали в укусы — не нежные покусывания, а яростные, кровожадные, оставляющие синяки и багровые засосы на шеях, ключицах, бёдрах. Их манила эта живопись на теле — карта их одержимости, видимое напоминание, что это не сон. Что другой реален. Тушение сигарет о кожу стало ритуалом, своеобразным «здравствуй» и «до завтра». Они сравнивали ожоги, проводили пальцами по вздувшимся кратерам, целовали их. Но однажды вечером Владу стало мало этого. Острая, режущая тоска по чему-то более глубокому, более полному, свела его с ума. Они сидели на кухне при тусклом свете, и Матвеев что-то рассказывал, разливая чай. Влад молча взял со стола новое, бритвенно-острое лезвие, которым вскрывал пачку сигарет. Не говоря ни слова, он приставил его к внутренней стороне своего предплечья, туда, где синели вены. Глаза Димы вспыхнули. Влад провёл лезвием. Неглубоко, аккуратно. Но достаточно. Из ровной, белой линии медленно, словно нехотя, начала сочиться алая кровь. Капля. Ещё одна. Они превратились в тонкий ручеёк, стекающий по белой коже к локтю. Дыхание Матвеева прервалось. Он замер, завороженный. Потом, не сводя с Влада горящих глаз, медленно наклонился и провёл языком по порезу. Длинно, смачно, как животное, слизывающее рану. Взгляд его был полон такого безумного благоговения, что Влада затрясло. - Вдова… — хрипло проговорил Влад, вспомнив одного из участников прошлых сезонов. — Она пила… Он не закончил. Дима понял. Понимание, дикое и восторженное, осветило его лицо изнутри. На следующий день они, сцепившись пальцами, зашли в круглосуточную аптеку. Фармацевт, сонная женщина за стеклом, безразлично протянула им пачку стерильных шприцов самого большого объёма. Но когда их взгляды встретились — взгляд Влада, пустого и сосредоточенного, и взгляд Матвеева, лихорадочно-яркого, — на её лице мелькнуло что-то похожее на животный страх. Она отдернула руку, будто боялась обжечься. Они заплатили и вышли в пронизывающий ветер, и смех, который вырвался у них обоих, был тихим, безумным и абсолютно счастливым. Дома, в ванной с холодным кафелем, при свете одной лампочки, они совершили обряд. Сначала Влад, со стерильной серьёзностью хирурга, нашёл на руке Дима пульсирующую вену, ввёл иглу. Темная, почти чёрная в этом свете кровь медленно потянулась в прозрачный цилиндр. Матвеев смотрел, не моргая, его губы были приоткрыты, дыхание учащённо. Потом они поменялись. Два шприца, полные их сущности, их боли, их жизни, лежали на полке между зубными щётками. - Это навсегда, — прошептал Дима, и в его голосе впервые слышалось не детская восторженность, а взрослая, тяжелая, как свинец, уверенность. — Часть меня в тебе. Часть тебя во мне. Никто и никогда так не будет. Влад взял свой шприц, наполненный кровью Дима. Поднял его, как тост. «За наше безумие». Они опустошили цилиндры. Тёплая, железистая, невероятно живая жидкость обжигала горло. Это был самый интимный, самый отвратительный и самый прекрасный поцелуй. В этот момент границы окончательно рухнули. Они не просто понимали друг друга — они были друг другом. Их одержимость достигла плоти, крови, души. Они вышли из ванной другими. Сияющими изнутри. Обдолбанными собственной болезненной связью. Счастливыми до слёз. Эту перемену заметили. Лина, с её слишком внимательными глазами, и Олег, с его грубоватой прямотой, ловили их на долгих взглядах, на странных синхронных движениях, на том, как они бессознательно искали и находили точку касания — плечом, коленом, мизинцем. Видели распухшие губы, синяки на шеях, которые они даже не пытались скрывать. Это были лишь видимые верхушки айсберга, но и их было достаточно, чтобы посеять тревогу. - Ребята, у вас всё в порядке? — как-то осторожно спросила Лина, встретив их в коридоре отеля. Они стояли, прислонившись к противоположным стенам, но пространство между ними искрило, как перед грозой. Дима медленно повернул к ней голову. Улыбка, расползшаяся по его лицу, была настолько неестественно блаженной, так явно отрешённой от нормального мира, что Лина невольно отступила на шаг. - Всё идеально, — сказал Влад, и его голос звучал как бархатная громада. — Никогда не было лучше. Они прошли мимо, оставив её в холодном недоумении. Пусть думают, что хотят. Пусть шепчутся за спиной, пусть костерят их «нездоровыми привязанностями». Они были за гранью их понимания. Их любовь не укладывалась в понятие здоровых отношений. Она была сделана из лезвий, ожогов, шприцов и крови. Из боли, которая для них была самой чистой формой присутствия. «Битва» когда-нибудь закончится. Участники разъедутся, забудут друг друга. Но они — нет. Их битва, их слияние, их безумие только начиналось. Они останутся в своём мире, в квартире, пахнущей железом, табаком и кожей, в мире, где счастье любит тишину, а доказательства любви носят на коже и пьют из вен. Им нечего было ответить посторонним. Они просто наслаждались схожестью. Наслаждались своей кровавой, прекрасной, абсолютной одержимостью. *** Тишина в их квартире была особого свойства. Она не была пустой или мирной. Она была густой, как сукровица, насыщенной невысказанными словами, сдерживаемыми порывами и памятью боли. В ней звенели отголоски недавних действий: лязг металла, сдержанный вздох, влажный звук прикосновения к свежей ране. Это был саундтрек их личного рая. Внешний мир настойчиво стучался в эту самодельную крепость. Съёмки «Битвы» выходили на финишную прямую, напряжение на площадке достигло пика. Участники выдыхались, срывались, плакали от усталости. И лишь двое из них казались незыблемым островом спокойствия в этом шторме. Спокойствия, которое сбивало с толку и пугало. Олег, всегда прямолинейный, перестал ходить вокруг да около. После одного особенно изматывающего испытания он загородил им путь в гримёрку, его широкое лицо было искажено смесью злости и беспокойства. - Вы что, совсем ебанулись?» — выпалил он, глядя то на Влада, то на Матвеева. Его взгляд скользнул по шее Димы, где из-под ворота футболки выглядывал краешек сине-багрового засоса, свежего, сегодняшнего. - Это уже не смешно. Вы себя гробите. На вас смотреть страшно. Влад медленно поднял глаза на Олега. В его взгляде не было ни злобы, ни раздражения. Только холодная отстранённость, будто он изучал редкий, шумный вид насекомого. - Нам не страшно, — тихо сказал Матвеев. Он стоял чуть позади Влада, его плечо касалось лопатки старшего. Он улыбался. Всегда улыбался теперь. Эта улыбка сводила с ума окружающих больше, чем любые синяки. — Нам хорошо. - Хорошо? — Олег фыркнул, но в его глазах мелькнул настоящий страх. Страх перед непонятным. — У вас лица, как у наркоманов после дозы. Вы ходите, обнявшись, как сиамские близнецы, вы не отвечаете на вопросы, вы смотрите сквозь людей… Лина говорит, у вас в номере она видела… - Он запнулся, не решаясь произнести. - Что именно? — Влад наклонил голову, и в его тоне прозвучала легкая, опасная заинтересованность. - Бинты. Пустые упаковки от шприцов. И… и кровь на полотенце в ванной. Не «порезался при бритье», а много. Как будто…» Олег сглотнул. - Ребята, да вы в курсе, что это, блять, ненормально? Что вам помощь нужна? Психиатрическая! Слово повисло в воздухе тяжелым, уродливым ярлыком. Психиатрическая. Для них оно звучало не как оскорбление, а как подтверждение их избранности. Они перешагнули грань, за которую боялись заглянуть другие. Они были по ту сторону нормальности, и там было их царство. - Наша нормальность — наше личное дело, — произнес Влад, и его голос обрёл стальную твердость. — Не лезь, Олег. Не твоё. Мы никому не мешаем. - Но вы мешаете себе! Вы сожжёте друг друга дотла! — крикнул Олег им вслед, но они уже уходили, плечом к плечу, создавая своим силуэтом единое, неразрывное целое. Этот разговор стал последней каплей. Олег и Лина, движимые искренним, но слепым ужасом «нормальных» людей перед тем, что они не могли понять, начали действовать. Осторожно, исподтишка. Они следили. Лина подслушала обрывок разговора Влада с кем-то по телефону о «поставке одноразовых катетеров». Олег, притворяясь, что ищет зажигалку, заглянул в сумку Матвеева и увидел там не бритву, а профессиональный скальпель в стерильной упаковке. Их подозрения из разряда «странные, больные отношения» перешли в категорию «реальная опасность для жизни и здоровья». Они решили поговорить с продюсерами шоу. Всё это проделало вокруг Влада и Димы невидимый, но ощутимый барьер. Коллеги отдалялись, взгляды становились не просто любопытными, а откровенно враждебными, испуганными. На съёмках с ними перестали шутить, старались не оставаться наедине. Это только укрепляло их в своей правоте. Мир отторгал их? Отлично. У них есть свой мир. Целая вселенная на двоих. Однажды ночью, вернувшись после особенно мерзкого съёмочного дня, где все смотрели на них как на прокажённых, Матвеев впал в тихую, яростную истерику. Он молча срывал с себя одежду, и Влад видел, как его тонкое тело сотрясает мелкая дрожь. Бесы нашептывали ему что-то гадкое, Влад слышал их шипение даже без Толика. - Они хотят нас разлучить, — сквозь стиснутые зубы выдохнул Матвеев. Его глаза блестели в темноте комнаты, как у загнанного зверя. — Они видят это. Им противно. Они вырвут тебя из меня. - Никто никого не вырвет, — Влад подошёл к нему, положил ладони на холодные, напряжённые плечи. — Они ничего не могут сделать. - Могут! Вызовут скорую, наряд, запрут… - Дима задохнулся. Его паническая атака искала выхода, и он привычно потянулся к скальпелю, лежавшему на прикроватной тумбе. Но Влад был быстрее. Он перехватил его руку. Не для того, чтобы остановить. Чтобы перенаправить. - Не там, — тихо сказал Влад. Его голос был спокоен, как гладь лесного озера перед грозой. — Не на себе. На мне. Дима замер, ошеломлённый. Идея была одновременно чудовищной и ослепительно прекрасной. Нанести боль не себе, а ему. Доверить ему свою ярость, свою панику. А Владу — принять её, поглотить, превратить в ещё одну нить, связывающую их. - Ты… доверяешь? — прошептал Дима, и в его голосе был детский, уязвимый испуг. - Больше, чем себе, — без тени сомнения ответил Влад. Он снял футболку, повернулся к парню спиной. Кожа на лопатках была чистой, нетронутой. Холст. — Покажи им. Покажи всем этим призракам снаружи, кто здесь хозяин боли. Оставь свой знак. Не на себе, а на нас. Дрожь в руках Матвеева прекратилась. Его дыхание выровнялось, стало сосредоточенным, как у хирурга. Он взял скальпель. Лезвие блеснуло в свете уличного фонаря за окном. Первый разрез был осторожным, пробным. Острая, яркая вспышка боли пронзила Влада, заставив его вздрогнуть. Но за болью пришло нечто иное: невероятное чувство покоя, абсолютной отданности. Он закрыл глаза. Дима вдохновился. Его движения обрели уверенность, почти артистизм. Лезвие скользило по коже, оставляя за собой не хаотичные полосы, а некий сложный, извилистый узор — руну защиты, печать владения. Кровь выступала немедленно, тёплыми, щедрыми каплями, стекая по позвоночнику. Матвеев работал в трансе, шепча что-то под нос, смесь заклинаний и ласковых слов. Боль для Влада расплывалась, превращаясь в жар, в пьянящий туман. Он чувствовал каждое движение Димы как свою собственную волю. Это было больше, чем доверие. Это было слияние воли. Он отдавал ему своё тело как высший дар, а Матвеев принимал его с благоговением жреца. Когда Дима закончил, отложив окровавленный скальпель, он был весь в слезах. Но это были слёзы облегчения, катарсиса. Он припал губами к свежей татуировке из крови и плоти, пил стекающую кровь, целовал воспалённые края порезов. - Теперь они с тобой навсегда, — хрипел он, прижимаясь щекой к мокрой от крови спине Влада. — Мои следы. Моя боль. В тебе. Они не смогут тебя забрать. Ты мой. Весь. И внутри, и снаружи. Влад обернулся, не обращая внимания на жгучую боль в спине. Он взял лицо Димы в ладони, слизнул с его губ собственную кровь. Вкус был знакомым и новым одновременно — горьковато-сладким, как победа. - А ты — мой, — сказал Влад. — И мы докажем это всем. Завтра. На следующий день они вышли на съёмочную площадку с новым вызовом в глазах. Влад надел тонкую светлую рубашку, и уже к середине дня, под софитами, на спине проступили бурые пятна — сукровица и лекарство, которыми Матвеев заботливо обработал раны. Пятна складывались в причудливый, угадываемый узор. Лина, проходя мимо, случайно взглянула и ахнула, застыв на месте. Олег, увидев её реакцию, подошёл и тоже обомлел. Они поняли. Поняли, что это не случайные царапины. Это послание. Вызов. Смотрите и содрогайтесь. Это наша территория. Наши правила. Их изоляция стала полной. Но это была не изоляция жертв. Это была осаждённая цитадель, и гарнизон её из двух человек был безумно счастлив и един как никогда. Продюсеры, предупреждённые Олегом и Линой, вызвали их на «серьёзный разговор», но они пришли вместе, держась за руки, и на все увещевания, предложения помощи психолога, угрозы отстранения от проекта смотрели одинаково безучастно. - Отстраняйте, — пожал плечами Дима, и Влад почувствовал, как по его свежим шрамам пробежала приятная, щекочущая дрожь. — Нам есть чем заняться и без вашей битвы. Они не блефовали. Их битва, самая важная, происходила вдали от камер. И они были готовы сражаться за свой тёмный, прекрасный союз до последней капли крови. До последнего вздоха. До того момента, когда их сердца, наконец, перестанут биться в унисон, чтобы начать биться как одно.