Бог любит троицу

🤍🤍🤍

Среди тысячи идеальных тел, фигур и внешности, мы сходим с ума только от тех, кого выбирает душа...

🤍🤍🤍

                        

                  Серые ступени сменяли одна другую, как в игре без начала и конца. В глазах рябило от всей этой серости и монотонного шарканья ног, и порой омега хватал себя на мысли, что эта серость так же проникает и в него самого́.       Звук шагов расходился на все стороны вверх и вниз, теряясь глухим эхом. Повороты мелькали, как на американских горках, в глазах начинало мутнеть от усталости, а дыхание становилось всё тяжелее. Свет тусклой лампы рассеивался на два пролёта и отбрасывал тень, провожая его фигуру, корёжа её на ступенях в непонятные графичные линии. Нескончаемая вонь накрепко въелась в стены, и желание затаить дыхание и не дышать до самого конца, уже не казалось чем-то сумасбродным.       Резкий запах от кошачьей мочи сменился табаком и это означало только одно, что он на предпоследнем этаже – на четвёртом, а дальше его этаж и крыша, с открытой лядой на чердак, где происходят частые вечеринки. И почему именно в их доме, в их подъезде и на его этаже? А точнее – над ним?!       Днём любвеобильные коты таскают кошек за загривки, оплодотворяя их направо и налево, а вечером тоже любвеобильные, только уже двуногие о́соби, таскают безотказных омежек.       И что только он ни делал – и по-хорошему говорил и по-плохому, но все его увещевания оставались без внимания и даже осмеяны, и молодёжь так и продолжала ходить именно к ним на крышу, как будто там им всем мёдом намазано. И котам и людям!       Участковый уже давно закрыл глаза, отвечая пространно, что состава преступления нет, и, соответственно, нет смысла приезжать.             — Так что же вы хотите? — недоумевал омега, как пострадавший, хотя с ним на одной площадке проживал дедушка, почти без обоняния, после перенесённого ковида, — Чтобы вы обратили внимание, нужно, чтобы здесь что-то произошло? — и Тэхён получал ответ грубый и чёрствый.       — Будет преступление — приедем, опишем, опросим, а пока что... — и участковый разводил руками и просто уезжал, ухмыляясь во след злющему омеге.       И наверное кто-то всё-таки достучался до закона, у кого руки, как оказалось, длиннее. Посиделки заканчивались до десяти часов вечера, музыка прекращалась, дым от сигарет растворялся в воздухе, и Тэхён наконец-то мог открыть окна, чтобы проветрить душное помещение.                   На следующем повороте появилась затёртая цифра «5» и на сердце омеги потеплело, хотя усталость рвала его на части, и он зло смотрел на вечно сломанный лифт – это уже стало клише. Деньги за обслуживание лифтов взимают, а чинить его никто не хочет! А так хочется бросить всё прямо здесь, раскидать всё вокруг себя, и увалиться в эту кучу, разреветься и просто ждать, когда истерика пройдёт. Потом, наревевшись вволю, встать, вытереть сопли-слюни, и продолжить влачить своё существование. Но вместо этого ноги сами тащат его нелёгкое тело вверх, до той самой двери с обшарпанным от острых кошачьих когтей, дерматином. Тяжёлые сумки, кажется, уже и руки растянули до земли, а плечи поникли, будто ему давно исполнилось пятьдесят, а может и больше.       Несколько поворотов ключа, и кажется, что все услышали, как омега открывает дверь – петли жалобно заскрипели, и он в который раз обещает себе смазать их, чем угодно, да хоть сливочным маслом, только бы не скрипели, как врата в преисподней.       И только мысль мышью прошмыгнула и хвостиком зацепила, как он вспомнил, что снова забыл купить своё любимое сливочное масло... И в голове так ясно нарисовалось – свежая горбушка хлебушка, намазанная маслом. Ой, да ладно, чего уж там мелочиться-то? С положенными сверху кусочками масла и кружка ароматного чая...       Ну почему он такой забывчивый???       Глаза закрылись и на лице появилась гримаса плача, и он с грохотом ввалился в своё жильё. Уставшее тело само́ ва́лится на пуфик в прихожей и желание что-то делать напрочь его покинуло. Способность шевелиться и тем более готовить ужин на двоих растаяла в воздухе сизой дымкой. Немая тишина в квартире говорила о том, что его мелкого обормота нет дома. Хоть что-то в этом позитивное и ему на руку. Слушать и видеть, как Хося мельтешит туда-сюда, Тэхён сейчас не выдержит. И всё-таки, заставив себя встать, он бросил сумки с едой у порога кухни, а сам направился в маленькую комнату, и мешко́м свалился в любимое кресло.       По привычке провёл руками по окату подлокотников, ощущая пальцами потрескавшуюся кожу и устало окинул взором по маленькой двушке, оставшейся в наследство от дедушек. Хоть за это платить не нужно и это радует. Вот только живёт он на самом краю географии, как часто говорит его брат, но что поделать? Платить бешеные деньги за квартиру это глупо, а поездить на городском транспорте можно.       Уставший взгляд улавливает кучку вещей брата, опять брошенных на самом видном месте. Эту привычку с годами невозможно было искоренить, а сейчас и подавно. Мелкий каждый раз раздевался где попало, бросал вещи на полу, за что и получал по самое не балу́й. И сколько бы времени ни прошло, но увещевания по воспитанию юного альфы толку не давали, хоть ругай, хоть проси – с братом это не работало. Вот только если омега слезу́ пускал от усталости, вот тогда тот бежал, хватал всё гамузом, запихивал в свою полку и спиной чувствовал взгляд старшего брата, в уме проговаривая его слова,

      — Ещё ногой впихни, чтобы заднюю стенку шкафа сломать, мы же богатые, да? Купим новое, хули нам цыганям?! Украдём, перекрасим, и хер угадают, что это не наше!

      — Впихнём невпихуемое, —отвечал пятнадцатилетний альфа, а старший только глаза закатывал, понимая, что бороться с ним бесполезно, только нервы себе портить.       Он через плечо поглядывал на омегу и подмигивал ему, посылая и воздушный поцелуй, как утешительный приз. Но и этого хватало, чтобы Тэхён улыбнулся, ему и уже по привычке махал рукой, мол – что с ним говорить, как об стенку горох.       — Вот найдёшь себе лялечку какую-нибудь, приведёшь его сюда, и пусть он посмотрит, в каком свинюшнике ты живёшь, может быть тогда у тебя совесть и проснётся! — подначивал его Тэхён, тщетно пытаясь научить альфу порядку, а Хосок нежно обнимал лучшего омегу в своей жизни и целовал его в висок.       Потом Тэхён шаркающей походкой пенсионера уходил в кухню и оттуда начинал канючить новый плач Ярославны...             — А можно было помыть за собой? — уставшими глазами он смотрел на горку грязной посуды, — И снова всё на мне, да? Ну сколько можно? Ну почему ты мне не помогаешь? Я ведь не железный! — и он без сил садился на стул и теперь уже по-настоящему плакал.       Брат тогда хватал мочалку и старался скорее отмыть засохшие тарелки.       — Я щас помою, — бурчал Хосок, глядя, как омега действительно злой и уставший...       И он, правда, плачет...       Пусть и не навзрыд, пусть он только слезу утирает, но и это больно видеть. А ведь утром, уходя из дома, он оставлял всё в чистоте, но поросёнку много ума не надо, чтобы найти грязь где угодно...                                            Что тогда, что и сейчас.       Голова утопала в большом и мягком подголовнике, и спать хотелось невыносимо! Глаза закрывались под тяжестью век и какого-то невидимого груза, но, заставив себя встать, омега столкнулся взором со стопкой ткани и большим пакетом под столом.       «Работа не волк в лес не убежит», – не в его случае.       Настойчивый сосед и его невыносимый внук-модник закидали заказами и отказаться он не мог. Воспитатель в детском саду, выпустивший не одно поколение мелких оболтусов, в том числе и вашего верного слугу, Ким Тэхёна, собственной персоной, и его брата, невыносимого и любящего Хосок-и, тоже прошли через руки этого полного омеги и, чего греха таить, очень исправного клиента, который платил, хоть и небольшие деньги, но исправно и вовремя. Никогда не торговался, понимая, что это труд, а любой труд должен быть оплачен.*       Денег им с братом всегда хватало, благодаря родителям и дедушке, да и Тэхён подрабатывал шитьём. Откуда шитьё? Так омега с детства любил это дело – порезать папину новую тряпку на квадратики, это хоть мёду не давай, но дай покромсать, что кромсается! И да, папа потом плакал, глядя на свою новую блузку с орнаментом и погрызаными краями от тупых ножниц, но старался нашкодившего сына не дюже ругать, зная, что это бесполезно!** Если не это порежет, так что-нибудь другое – дедушка всегда находил ему занятия по шитью, а тому и в радость. Так и перешла шкода в увлечение и его быстренько определили в кружок «Очень умелые ручки», сократив до «Очумелых ручек», а увлечение со временем перекочевало в статус «живой копейки». Ведь всегда найдутся люди, которым нужно что-то заштопать, перешить, пошить, вот он и берётся за любую работу. А деньги имеют свойство появляться и очень быстро исчезать.       Время уходило, братья вместе и жили и росли, их потребности росли вместе с ними, как грибы после дождя, но жаловаться им не приходилось, ибо на хлеб с маслом и пару красных икринок всегда хватало. В принципе хватало и на другое, но Тэхён по привычке складывал свои кровные заработанные денежки в банку от какао, прозрачную и затёртую, с большой жёлтой крышкой, и приговаривал, пересчитывая денюжку.       — Граждане! Храните деньги в сберегательной банке. Если они, конечно, у вас есть... Или банка такая у вас есть! — и снова закрывал её, хлопал по ребристым бокам, и ставил в полку свой скарб, никогда не называя его на «чёрный день» – ух, жуть, как он не любил это выражение, заменяя его, «На вкусняшки»...                                      Тэхён встал и прошёл на кухню, и снова замер на пороге. Да что ж такое?? Что-то всё-таки никогда не поменяется, и неважно, сколько пройдёт лет. Раковина снова была полной. Он выматерился, не стесняясь жёстких словечек, хотя кого ему стесняться, открыл кран и начал мыть посуду.             Когда мойка блестела чистотой, Тэхён повернул голову, глядя, как стрелка на часах перевалила за десять часов вечера. Гул на крыше стихал, а вот в животе, наоборот, нарастал. И не просто нарастал, а трубил во все горны, требуя свою награду. А награда эта тихонечко стояла в холодильнике и зазывала его, и даже через толстую дверь холодильника омега слышал её жалобные попытки влезть в него, да как угодно влезть, только бы обмануть это несчастное тело.       Он наклонился над раковиной, скуля тихонечко и зубы сжимал до скрежета, а в голове куда-то попрятались транспаранты с жёсткими надписями и корявым почерком, что он снова на диете.              — Ты заткнёшься или нет?? — спросил он у своего пузика, а ему из холодильника, как исподтишка...       — «Ну возьми меня, ну давай же возьми...» — нежным таким голосом звучит в его голове, елейным таким, ну прям па́токой льётся, да всё в желудок, залечивая и усталость и злобы дня!       — Не бу-уду-у... — мычит Тэхён, закрывая уши.       — «Ну давай...» — фантомно звучит ему ответом, — «Нехочуха... Съешь меня... Ну-у... ничего ж тебе не будет от одного кусочка..! Ну же... Кило больше, кило меньше, какая разница, ну давай...»       Омега присаживается на корточки и пищит, пытаясь заглушить этот противный голосок, но его борьба теряет силу, и он смотрит туда, будто сканирует взглядом внутренности холодильника, до мушек перед глазами.       — Я завтра не буду есть... — шепчет он, прикладывая руку к груди для верности, оправдывая свою слабость перед искушением, а сам встаёт, но тут же тормозит и спускает руки на животик.       Ну животик...       Ну у кого его нет?!       Ну он же маленький.       Пока что...       А блузку можно и навыпуск носить, да?       А оттуда снова кто-то сладкоголосый шепчет.       — «Не думай ни о чём... Просто не думай... Просто съешь меня и наслаждайся...»       И он всё-таки срывается!       Срывается в который раз!!       И слова́ бывшего бойфренда ка́нут куда-то в небытие́, когда он насмехался над ним, что ему не мешало бы скинуть пару-тройку килограмм. Ну ладно, может быть, не пару-тройку, но разве это так важно?       ....Рассудок затмевается обзором на нежный крем с фламбированной вишней, покрывается сливочными сугробами, и стыд уходит на второй или третий план, и на его место возникает слюнка, уже текущая по подбородку, и Тэхён плямкает в предвкушении и открывает крышечку судочка, а там...       Боже...       За это и убить не грех!       Он наклоняется и много раз вдыхает аромат пломбира с вишней, политой шоколадом и взбитыми сливками по краям, и прикрывает глазки, утонув в этом запахе целиком и без остатка... И пальчиком ныряет глубоко, в ту нирвану, где тонкий слой бисквита, пропитанный вкусным сиропом, с тонким слоем желе... Первый кусочек ушёл в ротик, и он схватил первый гастрономический оргазм от экстаза и, откинув голову назад, протяжно замычал... Пальчик снова нырнул туда же и Тэхён снова не смог сдержать стон.       — Господи... Это же лучше секса, ей-богу...       О вилке он и не думал, когда так и нырял туда-сюда, врываясь глубоко в тортик и отправляя новый избитый кусочек в ротик.       — Боже, прости меня... — вырвалось из него, — Я клянусь, я обещаю, что я пойду в тренажёрку... Я начну худеть... — обещал он себе с полным ртом.       Но эти са́мые обещания, данные самому́ боженьке, по-видимому, очень успешно забывались, когда он резвее поглощал то, что таяло у него на глазах, а в животике складывалось в одну общую сладкую массу из углеводов и тонны жиро́в.       — Господи, как же это божественно... — бурчал он и совесть блокировалась сахара́ми, когда омега уже облизывал пальчики, наслаждаясь остатками, а они, как известно, ох, как сла́дки...       Он откинулся на спинку кресла, облизывая губы, и даже не услышал, как в квартиру вошли и стали прям напротив него.             — Ты же обещал..! — над ним прогудел голос, и Тэхён от неожиданности подскочил на месте, роняя с рук посуду, благо, что она пластмассовая.       — Ты дурак, что ли, так пугать?? — возмутился омега, зыркая на брата.       — А ты дурак, что ли, жрать столько сладкого на ночь?? — сразу ответил ему альфа, — Потом же ныть будешь и искать виноватого!       — Это уже будет потом, — лениво ответил омега и встал, — И виноватым будешь ты, — да разве кто-то будет спорить?       — Вообще-то это был мой кусок то́рта! — нахмурился брат, — А ты его только что сожрал на моих глазах!       — Так, аллё, мелкий! Во-первых, — Тэхён ткнул пальцем в брата, — Я его не сожрал, а съел! — не понравилось ему возмущение и такое обращение в таком тоне.       — Ага, конечно-конечно! — запротестовал Хосок, убавляя пыл, — Как ты тут стонал – так не едят!       — Поговори мне ещё, мелочь! — прилетела ответка от старшего.       — Хотя бы половину мне оставил, обжора! — снова заныл альфа.       — А не́чего шляться по ночам! — без сожаления высказал ему Тэхён, — Как известно, в большой семье не щёлкают! — ему ж нужно как-то вуалировать свою слабость, вот он и высказывается, как может!       — Ага, — Хосок кивнул головой, — Ещё не ночь, между прочим!       — Вот именно, что не ночь! — крикнул Тэхён радостным голосом, что таки да, ещё не ночь!!       — А на ночь глядя не едят! — парировал Хосок, уже подыгрывая брату.       — А я ел не глядя! — тут же вернул ему Тэхён и они сравняли счёт.       Пальцы альфы заскользили по ободкам посуды – крем с крошкой оказался самым вкусным, только ох, как же этого было мало. И он обиженно бросил посуду в раковину.       — Помой! — рыкнул старший на него из комнаты, — А то застынет, потом драить долго нужно!       — Так ты ж ел! — ответил брат, — А мне мыть??       — Ну ты же последний ел, вот и помой! — отозвался из комнаты омега.       — А что я ел? Я ничего не ел! — проныл Хосок.       — Ну ты же что-то съел?! — и альфа какое-то время смотрел на жирный судок, а потом, нахмурившись, открыл кран.       — Значит не ной и не жалуйся мне потом, что ты толстый! — вода хлестала на все стороны и альфа с грохотом мыл посуду, хоть как-то пытаясь выместить из себя злость.       — А я и не буду жаловаться! — ответил из комнаты Тэхён.       — Не будет он, как же... — кивает головой парень, — Ты же мне мозги потом будешь выносить! Надо было тебе слушать своего! Он бы не бросил тебя, если бы ты похудел!.. — и сам же опешил, сглатывая неприятный осадок от своих же слов.       Хосок закрыл кран и резко обернулся, слушая гнетущую тишину. Он всегда боялся именно эту тишину, когда омега молчал. Уж лучше пусть наорёт направо и налево, пусть ударит, пусть тарелку разобьёт, но не молчит так – его молчание страшнее любого крика.       Хосок зашёл в спальню к омеге и увидел его, как тот стоял у окна, замерев на месте.       — Тэ... — позвал его брат и в ответ услышал лёгкий всхлип, — Прости меня...       — Иди спать, — прохрипел омега.       Спать?       Прямо сейчас??       Когда его окунули, как кота в говно, и идти спать?? Не говоря ни слова, Хосок подошёл к нему, и со спины обнял.       — Прости, пожалуйста... Я ляпнул, не подумав... Прости...

                                    

⏳⏳

      Клише, подумает кто-то? Возможно... Но в жизни так бывает, и бывает через одного. И куда уж без этого? Первая любовь... Конфеты, цветочки, глаза замылены, уши за́ткнуты эйфорийной ватой, если так можно было бы это назвать, и всё кажется таким розовым-розовым, аж противно и приторно!! Все слова́ воспринимаются за чистую монету, натёртую до блеска, чтобы комар носа не подточил, хотя он и чувствовал, что его альфа часто ему, так сказать, не договаривает... Тэхён всегда был хорошеньким на личико, но был слегка и пухленьким, что не всем нравилось. А ведь стандарты красоты – вещь жёсткая, порой и жестокая, и Тэхён часто это ощущал на себе, когда не мог подобрать модную одежду на свой размер. Он был тихим и домашним, не любил громкие места, куда выходила молодёжь кичи́ться собою, а он стеснялся и дома сидел привязанный, и всё надеялся – а вдруг его бойфренд, как он его называл, придёт? И на телефон без конца смотрел, а вдруг он сейчас позвонит? Но бездушная железяка молчала и молчала, и рука сама лезла к холодильнику, чтобы заесть обиду. И Тэхён не замечал, как три котлеты уходило куда-то, как в колодец, и только отрыжка приходила, как их напоминание. И ещё хотелось заесть чем-нибудь сладеньким... И он уже и не помнил, как в ход шла сгущёнка с двумя дырочками на банке, чтобы сосать её было легче, а сколько высосано он и не замечал. Ну вкусно же?? Вкусно... Только в горле долго горький комок не проходил и першило от сладкого, но хотелось ещё....       Это как поцелуй...       В него затягивает, как в топкое болото и оно такое густое. Сладкое... И его, как маленького мотылька, влекла эта топь, и его лапки уже по самые ушки были в самой этой жиже, но он клялся и божился, что обязательно остановится, когда захочет! Свой внутренний голос Тэхён топил в этом сладком болоте и как наркоман утопал в этой своей лжи, что он обязательно возьмётся за себя и похудеет...       Сначала его совесть мучила, что он такой слабохарактерный, а потом он сдался, и не слышал криков совести. И прятал лишнюю складочку на животике куда-то внутрь, между первой и второй складочкой, и снова становился худеньким...       Ну да, конечно...       А потом звонок телефона звенел звоном колокольным, возвещая призрачное счастье, так яро веруя в эту любовь!       Ну он же позвонил!?       И омежка спешил на кухню и впопыхах готовил альфьи любимые блинчики с вишнёвым вареньем! И чувствовал такую одышку и сам себе говорил, что это от волнения, но внутренний червячок так и шептал ему тихонечко,             «Ты толстый...»       Тэхён затыкал этот писклявый и мерзкий голосок и заставлял себя поверить, что ничего подобного – ничего он не толстый, он упитанный! Но когда он наклонялся вниз за сковородкой, и не мог согнуться, чтобы не запыхтеть, то его так и пёрло обвинить во всех бедах пуговку на брючках! И руками начинал искать её, дабы расстегнуть эту чёртову пуговку, но с ужасом понимал, что он в домашних штанах, а там резинка совсем не тугая... Омега хватал своё пузико, и заметьте, не милый животик, а пузико!! А там уже две ладони полные сальца́, и ещё немного, и нужна будет третья рука, чтобы вмещалось это всё! И он так и стоял и тряс эту подушку безопасности, и смотрел вниз, а себя увидеть уже не мог!!! Уже и лобковых волос не видно! Только сарделька пожёванная висит и всё... И нужно было так сильно втянуть живот, чтобы через это пузико увидеть себя во всей красе, и наклонить голову вперёд, до тре́ска шейных позвонков.       И пока в думах своих утопало его нежное сердечко, потухшие глазки смотрели, как румяный блинчик утопает в вишневом варенье, а потом сверху то́пится сметаной и погружается в чужой огромный рот... И эти звуки плямканья почему-то болью отдавались в сознании омеги и как никогда были противны.       Тэхён сидел на высокой табуретке и, подогнув коленки, едва мог дышать, но нужно же как-то строить из себя стройняшку-худышку! Вот он и строил, как мог! И на призывы альфы глазами съесть хотя бы один блинчик, Тэхён так неправдоподобно отнекивался и махал руками, типа, — Боже упаси! Но сам едва мог взгляд отвести от этой красоты, сканируя каждую дырочку на тонком и зажаристом блинчике. А тот уже сожрал их почти все и не вдавился, сука...             Ой... Он это подумал..?       И «Спасибо» не сказал, пока Тэхён сам слюнки глотал, глядя, как по пальцам альфы течёт эта смесь, да всё на стол, оставляя неуклюжие кляксы... И сказать бы ему,       — Та жри ж ты аккуратно, падло!       Но Тэхён дурачком улыбался и рукой махал, типа, не переживай, я всё уберу... А Джисон и не переживал!! Ему похуй! Он сожрёт и не вдавится! Он сожрёт, что дали, потом выебет, что предложили, а Тэхён так и будет себя дурачком чувствовать... И самое позорное, это когда альфа его на коленки ставил, к себе спиной, а омеге хотелось по-другому — лёжа на спинке, да целоваться до о́дури! Так нет же – раком, грубо говоря, его ставил, и вот тут-то и начинался са́мый треш!       — Мне сразу войти?       И всё было испорчено, так и не начавшись, для Тэхёна не начавшись, а тому и плевать, вообще-то. И в самый раз бы сказать, мол,       — Нет, блин, можешь постучаться вначале! — но Тэхён губы зажимал и терпел...       Джисон вроде и спрашивал, хотя и вопросом это не назовёшь, и резко, почти без смазки, входил в него, а Тэхён и радовался, что он в коленно-локтевой позе, и альфа не видит, как он морщится от боли, или от унижения.       Пузико его в одном месте концентрировалось, сползало в самый центр и колыхалось вместе с ним, как надувной мячик! А он его всё втянуть пытался, а тот нихера – висел, как тот курдюк у котов и мотылялся туда-сюда, а Тэхён ощущал, как его маленький писюн об него бился, и представлял в своей дурной башке, как звонарь лупит по пузику молоточком. И этот колокольный звон по округе слышно, а на самом-то деле это его брюшко там булькает и булькает, и гремит, а ему бы да отвлечься, но не получается..!       И он понимал, что он ТАМ сухой!!! И как же плюнуть туда, а?? Он же не змея, ему ж не развернуться! И он заставлял себя придумывать, что ему так хорошо, чтобы намокло... Чёрт... Но фи́гушки-хре́нушки!!! И альфу хотелось увидеть в такой момент, надеясь, что ему с ним хорошо, когда тот уже хрипел на подходе, и Тэхён пытался оглянуться, но тот так крепко держал его за волосы! Как лошадку. Или лошарика..? Тэхён спинку старался красивее выгнуть, чтобы альфе было приятнее, и вдруг и ему от этого хорошо станет? И в какой-то момент альфа перехватил его за бёдра и вколачивал, что есть силы и Тэхён обернулся... А глаза-то альфы закрыты.. И так больно становилось... И кого он представлял, если тот на него и не смотрел??? И так неприятно было и Тэхён чувствовал себя какой-то половой тряпкой, или ведром, или унитазом, куда обычно так и спускают. И обидно... до слёз обидно... Тэхён уже просто ждал, пока всё закончится.       Альфа вставал с кровати и смотрел на него, выдавливая из себя жалкое подобие улыбки, потом хлопал омегу по пухлой попе, как кобылку какую-то, типа,       «Молодец, хорошо поработал...»       И даже не заботился о том, что Тэхён не достиг финала... Плечами пожимал, когда не замечал следов под ним и отворачивался. А у Тэхёна горло спирало и разреветься было охота, но он снова улыбался... И смотрел на альфью спину так преданно, а тот даже и не оборачивался. А потом, как награда, один краткий взгляд альфы на омегу, на полсекундочки, якобы хватит ему и этого, типа – хорошего понемножку, и Тэхёну честно противно было, но он же на той волне, когда альфа должен быть доволен!!!       И он снова играл послушного зайчика с ушками на макушке. Ах, какая зайка...Лопоухая...              Альфа уходил в туалет, и там происходили такие звуки, которых он совсем не стесняется, и этот запах... Запах испражнений тянулся за ним шлейфом, и он даже не заботился забрызгать освежителем воздуха, типа много че́сти...       Тэхён ложился к нему бочко́м, вот так поближе, а тот, пидрило такое, руку клал на его животик и вроде бы, как щупал его, а омега этот животик втягивал, а он и не втягивался совсем!!! И Тэхёну казалось, что его альфа хмыкал! Или не казалось, и он и правда хмыкал? И кажется, что его самого́ ломило на части...       Потом альфа вставал, потягиваясь и, даже не поцеловав его, одевался и молча уходил из комнаты. Тэхён его заставал на кухне, как он доедал два последних блинчика, а омега ведь так хотел их съесть... А потом альфа целовал его в лоб, как покойника, хотя и видел, как к нему тянулся Тэхён губами, он же это видел!!! И снова хлопал его по попе... И уходил... А чё приходил? Поесть? Потрахаться..?       Тэхён, как дурачок, мыл посуду, и понимал, что плачет... Рваный выдох выходил из него, и кажется, что на части разрывало его, но он пытался собраться, это же такие пустяки, Господи... Но его сгибало на́двое, его трясло, будто от какого-то дурного предчувствия и от обиды. И рука сама непроизвольно тянулась к заветной дверце, или это уже была мышечная память, когда Тэхён, как в тумане кутался, прячась от обиды на весь мир, а потом марево проходило, и он слышал шорох пустой обёртки и пару осколков от былой плитки шоколада...       А потом альфа реже стал появляться. И без объяснений врывался в его жизнь, разрывая ночи на фрагменты, когда Тэхёна начинало колбасить и коро́бить. И каким-то краем сознания он понимал, что это всё... Что это конец той самой сказки, которую он сам себе придумал...       Омега закидывал его смс-ками, тем самым унижая себя. Понимал, что чувства умирают, но разве разум хочет это понять?? Он бы и крикнул ему, что,       — Со мной так нельзя поступать!!!       Но в который раз улыбался, понимая, что вот-вот, и слёзы потекут, а этого нельзя допустить! И Тэхён понимал, что всё нехорошее между ними становится только хуже, а радостные моменты куда-то пропадают, словно их и не было никогда... И он уже ничего не говорил, только смиренно принимал крохи его внимания, как нищенские подаяния. И так часто он репетировал, что, честное слово, он наберётся смелости, и скажет ему, чтобы тот ушёл... Но он всё ещё слишком любил его, чтобы так просто оттолкнуть его от себя. Омега сам искал ему оправдания, хотя казались они настолько глупыми, но Тэхён верил, что может быть всё ещё может быть хорошо?.. Ну, а вдруг..?       Потом альфа всё-таки приехал...       Тэхён почти сознание терял, когда открывал ему двери, пока тот проходил в небольшую прихожую, смотрел то ли тоскливо, то ли трусливо, оценивал ситуацию и нос тёр. А Тэхёну казалось, что всё понятно, что говорить ничего не нужно, и зачем делать ещё больнее? Но всё же позволял себя унизить, пока он молча смотрел на него, сидя на диване. А тот долго собирался с мыслями, ему бы да и помочь, но Тэхён молчал, растягивая пытки.       Да возьми уже и отрежь!!       — Ты не любишь меня, да? — и нервная улыбка прошлась по его лицу, а подбородок предательски затрясся.       Альфа всматривался в это лицо, такое привыкшее, а может быть когда-то и любимое? Он наклонился вперёд, зачем-то вытирая нос, не глядя в глаза омеги, а потом хмыкнул, кособоко улыбаясь.       — Ну почему же сразу «Не любишь»? — «удивился» тот, а потом долго смотрел на омегу перед собой.       Смотрел, как Тэхён боялся поднять на него свои затравленные глаза, и если они и встречались взглядами, то это было так стремительно. А Тэхён и мечтать боялся. Боялся, что он подойдёт к нему, что заглянет в эти карамельные озёра, что поцелует... И омега уже и представлял, как его тело парализует сладкой истомой, когда альфьи губы коснутся его, завладеют им. И он, как и раньше, запустит руку в дебри его волос на затылке, и Тэхён простит... Всё-всё-всё простит ему, и даже забудет, если и было что-то... По спине мурашки пробежали, когда омега представил, как его язык проникнет в святая святых его рта, как он нежно обхватит его шею, как их языки сплетутся между собой, но...       — Почему именно об этом ты подумал? — мужской и грубый голос ворвался, ру́ша перед глазами омеги картинки.       — «А почему бы и нет?» — так и повисало в воздухе. — Я не думаю, я это чувствую, — тем не менее шептал Тэхён, — Я просто это чувствую... — и он поднимал руку, зажимая в руке тонкую цепочку, теребя кулон, — Но не всегда, правда, могу сказать правильно, — и он снова улыбался, а внутри готов был уже и рассыпаться.       И слова сами начинали как-то литься из альфы.       — Я люблю тебя... — выдал он первое и омегу подбросило!       Тэхён эйфорию почувствовал, и ног не чувствовал, и душа вроде воспарила от облегчения...       — Но я... Я не люблю тебя...       И о́земь его сила какая-то бросила, и он-таки рассыпа́лся от его слов, как хлипкий карточный домик, и не сразу понимал – а что нужно делать, или говорить... И просто сидел... Изваянием сидел, дрожащие ладошки зажав между коленок, и плакать боялся...       А ведь он так часто слышал выражение, когда душа с телом расстаётся, или дыхание перехватывает, но как это – понять так и не смог! Он думал, что всё это лишь фигурально, так, пустая болтовня! И вот сейчас, кажется, и его время пришло узнать, как это... Все базовые функции организма, кажется, дали сбой – дышать, глотать, думать, и даже моргать... Его словно ударили в живот, больно так ударили, распарывая его, как старую ветошь, и кажется, что сердце переставало биться... Он будто во сне находился, в каком-то дурацком сне, где он падает и падает, и так отчаянно хочет проснуться, перед тем, как разбиться вдребезги... Ему казалось, что жизнь больше никогда не будет прежней, и уже никто не сможет так разбить его сердце... Он сидел, как струна натянутый, дрожал, и эта дрожь из него выходила цокотом зубов. И Тэхён понимал, что альфа слышал его, и да, ему было стыдно, что он не мог унять это... Оно как-то само получалось.       — Я как друга тебя люблю, понимаешь..? — и боль такая жгучая полосовала омегу, будто его ката́ной резали и порох на рваные раны сыпали.       — Но ведь между нами что-то было? — как хлипкую надежду бросал Тэхён и так молился, так отчаянно молился...       — Что-то было... — дублировал его слова альфа, невесело хмыкая, — И я тебе изменил... Изменяю... И уже давно... — на выдохе следует признание, только нет в нём сожаления, как омеге тогда казалось.       А ведь Тэхён и не ждал этих слов, или ждал? Или просто боялся их услышать, и огораживал себя, как мог? А даже если и ждал, то почему так больно? Почему?!? Они высекали на его сердце страшные отметины, такие болючие отметины. Тэхён задыхался от обиды. Хотелось толкнуть его, чтобы ему тоже больно стало, хотелось крикнуть ему что-то обидное, хотелось исцарапать его туда, куда Тэхён любил целовать, и он мысленно шептал самому себе, — Мерзавец... Мерзавец...— но губы выдали другое, — И что дальше? — и откуда только силы нашлись спросить, и он с полным отчаянием в глазах посмотрел на мужчину, а в груди образовывалась огромная дыра, которая, казалось, никогда не зарастёт.       — Я женюсь, — и словно гром над ним разорвал небо на осколки, так и Тэхён не понял, что это было, — Я сделал ему предложение, — тихо бурчал альфа, отойдя к окну.       — И когда свадьба? — ну и зачем ему это знать?! Чтобы ещё больнее стало?!       — Я ещё не знаю... — зло ответил мужчина, — Да и вообще, тебе это зачем? — и что-то нужно было сказать, вот только что? А может быть просто нужно уйти? Но он стоял и смотрел в окно и чего-то ждал.       — Зачем ты так со мной..? — омеге получилось из себя выдавить, проклиная себя за свою слабость, — Зачем..? — а в ответ ничего и даже нет той неугодной тишины.       — Я не знаю, — звучало холодно и даже отрешённо, — Вот только давай не будем! — сразу прилетело вдогонку предыдущим словам, — И прекрати истерить, ты знаешь, я этого не люблю, — звучало холодно, а Тэхён готов был сломаться, он словно новый удар под дых получал, сгибаясь в три погибели, пока ему так непринуждённо в измене признавались, — И я не буду у тебя просить прощения! — звучало так больно, и Тэхён представлял себя, будто он одинокая кегля, которую сшибает тяжелый шар.       Слова били так больно, так больно... И лицо горело, как от пощёчин...       — Я не буду у тебя просить прощения! — кричал альфа, и откуда в омеге нашлись силы, когда он поднял на него взгляд, услышав в его голосе истерические нотки, — Потому, что такое не прощают! — он переходил на крик, а Тэхён смотрел в одну расплывающуюся точку на стене, ибо в глаза ему уже не получалось глянуть, и просто закрывал лицо руками, а так не хотелось в это верить...       Альфа молча вствал, подходил и обнимал... Крепко обнимал... Так больно и отчаянно. Может и правда, было стыдно? Может быть... И может быть ещё не всё потеряно..? Мозг тогда лихорадочно искал выход, как заблудшая в лабиринте мышка, в надежде вернуть свою жизнь в прежнее русло.       Прошу тебя, Господи, прошу...       — Ну и каково это? — вопрос получился странным, и как только Тэхён смог сформулировать его до конца, — Каково это обнимать меня после него? — и сам же понимал, что этим вопросом ещё больше себя топтал, но так и не смог смолчать, а ведь нужно было бы... — Может быть ты просто устал? — голосом гундосым спрашивал омега, и что может быть больнее, чем самоунижение, но тогда он не думал об этом, — Ты наверно устал, да?.. — Тэхён за своей улыбкой рваной горькие слёзы прикрывал, — Может быть нам...       И он не понимал, как тот резко схватил омегу за плечи, начиная его трясти, с необъяснимой яростью заглядывая в глаза.       — Да одумайся ты наконец-то! — альфа уже не шептал, он просто рявкал на него, — Ты слепой? Слепой, да?! Скажи!?— и так больно задирал ему голову, вглядываясь в перепуганные омежьи глаза, — Ты ничего вокруг себя не видишь, да?! — альфа кричал, пока Тэхён крепко жмурился, боясь глядеть в эти злые глаза, не́когда им любимые, — Я не удивлён... — и он толкал его на диван, совсем не сожалея о содеянном, — Я два месяца тебе изменяю, Тэхён! Слышишь?! Два месяца! — альфа раскуривал сигарету, пока Тэхён боялся пошевелиться.       — Но ведь я... Ради нас... Я ведь так хотел... — а что он, собственно, хотел? — Что со мной не так..? — едва смог выдавить из себя Тэхён, надеясь, что его никто не услышит.       — Что не так?? Что с тобой не так?! — взвыл альфа – он всё-таки услышал, — Да просто всё к этому шло! — вот так просто, так просто он ломал его словами, разрывая пополам, — У меня всегда был кто-то, — буркнул альфа тише, и так неожиданно поднял омегу с дивана, обнимая его для чего-то.       Только Тэхён не мог понять такого диссонанса и просто боялся к нему прижаться и чувствовал, что это уже не его мужчина... Он кем-то другим пах. И альфа больше ничего не отвечал, не говорил, не просил. Он понимал, что убил... Хоть на этом спасибо, что понимал. И как Тэхён мог надеяться?! Как он мог лелеять свою призрачную надежду?! Но тот, кого он любил, или чувствовал влюблённость, прокручивал нож в его нежном сердце, когда Тэхён услышал его ухмылку. И ему уже не казалось, что это просто больно, он просто умирал изнутри, а когда умираешь, ведь не больно становится, да..?       Альфа тогда равнодушно наблюдал, как Тэхён садился на диван, и понимал, что разрушил сам всё то, что омега так старательно выстраивал своё маленькое счастье, кирпичик за кирпичиком, а потом он в его глазах увидел ту самую пустоту... И кажется, что всё... Там, где плескалось что-то, не осталось ничего, одна лишь серость.                   Говорят, что расставание – это нормально, так бывает... Боль такая, как часть оторванной любви, как кусок кожи, который нужно оторвать, чтобы рана зажила. И начинать всё сначала и учиться жить дальше – это тоже нужно уметь! И не всегда одиночество портит человека, оно просто учит быть самостоятельным. Со временем привыкается, что вечерами никто не придёт, и можно делать всё, что захочется. Только нужно сделать правильный выбор – свобода или одиночество. Ненормально быть там, где не ценят, где не любят, где не ждут!       И да, расставание — это тоже искусство, но Тэхён не умеет!!! Его не учили расставаться! Его любить учили и себя отдавать учили!! А может быть просто не успели научить, ведь ему только девятнадцать... А «Расставание» – это другой предмет оказывается, жестокий такой. И что же происходит тогда? Когда не пишешь человеку день, потом ещё, потом и неделя пройдёт, и обещаешь себе, что не будешь беспокоить его, не будешь нагружать его собой... Но потом происходит сбой и руки сами тянутся к телефону, и пальцы уже стучат по клавиатуре,       «Привет»...       И от этого простого слова душа пылает, горит, сгорает... И ведь ничего не должно случиться, ну правда же? Мир не рухнет, сердце, как и земля, не остановятся, только будет стыдно, что ты опять стучишься в закрытую дверь, а за ней уже другая жизнь... Жизнь без тебя... И никто не ждёт уже, никто не спросит что-то такое смешное, пусть и глупое; никто не поинтересуется в ответ, как твои дела... И может быть нужно просто перестать обманывать себя?       Тэхён слышал, как за ним дверь закрывалась, и он оставался один в своей тишине. Слёзы по его щекам текли, а сердце вопило от обиды и боли. И он наконец-таки мог признаться себе, что сильно устал изображать из себя счастливого человека, а ему просто хотелось быть слабым и любимым... И он глохнул, слепнул, падал, хотя и на диване сидел, но он падал куда-то глубоко в себя, и только потом слышал чей-то крик.... И не сразу понимал, что это он кричал, находясь в прострации какой-то, и не знал и не ве́дал, сколько времени прошло в этом полузабытье.       Тэхён смотрел в потолок, пока он кругами над ним кружил, будто во́роны над ним бесновались, и внезапно откуда-то появились родители и младший брат. И все наперебой кричали... А Тэхён по сторонам смотрел и не видел ничего... Он не здесь был... Его нет и когда вернётся – неизвестно.       — Он не придёт... — его дрожащие губы шептали, пока сам Тэхён не понимал, он ли это говорил, и не осознавал совсем, что папочка обнимал своего ребёнка, пока душа омежки сгорала медленно и болезненно, — Он больше не придёт... — и так страшно ему было поверить в собственные слова.       Потом папочка давал ему какие-то таблетки, а мелкий брат стоял на пороге, обняв дверную лудку, и со страхом смотрел на старшего брата, зажимая рот ладошкой, и самому бы разреветься вдрызг, но он же альфа... Тэхён же не понимал, что его папа обнимал и сам рыдал в сыновье плечо...       Говорят, что время лечит.       Но нет...       Оно превращает боль в тихую печаль. Время только уходит, а ещё оно портит вещи, превращая всё в ржавчину и лохмотья. Так и любовь... Она ушла не сразу, она покидала изорванное сердечко медленно – капля за каплей, как в той системе, что жизнь никчёмную продляет. И Тэхён всё ждал, ну когда же... Когда уйдёт и она, та самая последняя капля, хотя разве он знал, какая именно из них станет его последней каплей.       Что нужно, чтобы снова научиться жить заново? Какие экзамены сдавать нужно, чтобы пройти дальше? Правильно... Нужно поменять место жительства и они поменяли, хотя родители так и остались жить там, в том небольшом городе, а Тэхён переехал в этот город – большой и перспективный. Пусть совсем недалеко и до родительского дома рукой подать. Младший брат тосковал сильно за старшим. Они ведь были, как две души одного тела. Они ведь всегда рядом были... Хосок навещал его часто, а потом поставил ультиматум родителям, что переезжает к брату и будут они жить вместе.       Так и повелось.       И повзрослеть пришлось и первому и второму. И вот сколько лет уж так – рука об руку, два родных человека. И Тэхён и правда, забыл, вычеркнул из жизни всё, что было больно вспоминать. Только от того момента его извечная борьба с тортиками и пирожками заканчивалась не в его пользу.       А потом как-то попустило его, или просто это была психосоматика, как говорят умные головы:       «Отпусти проблему, выкинь весы на помойку, убери сантиметр, а лучше порви на шматки и не думай!! Люби себя и всё станет на круги своя!»       Он, как молодой педагог, устроился на хорошую работу. Брата определили в эту же школу; как-то быт у них наладился, всё стало хорошо, всё стало комфортно. И попа стала у него комфортнее и приобрела аппетитные формы. Да и годы сказались – не ходить же ему вечно в подростковом периоде, когда только-только формируются задатки фигуры. Да и куда ему от этого деться, но красоты это никак не портило, а даже наоборот!       На него стали смотреть с вожделением и удовольствием, и так хотелось бы по этой попе хлопнуть рукой и щёчки зажать в ладошках, чтобы губки в рыбку превратились. Вот так вот он и сроднился сам с собою, принимая себя таким, какой он есть.       И бывало, конечно, не без этого, он частенько кидал взгляды на худеньких омежек, которые без труда поглощали всякие вкусности, и как они только не толстели, как ведьмаки какие-то заколдованные! Ничто к ним не липло, могли есть с утра и до вечера! А у Тэхёна по-другому получалось – он водички попьёт, она к нему и прилипнет. Пирожочек скушает, но на весы не становится – научился на это не обращать внимания. Ну вот как-то так. Как-то и живут они вдвоём – где-то борются, где-то компромисс находят, когда-то получается, а когда-то и нет. Младший брат повзрослел, поумнел, на омежек уже во всю засматриваться начал, по ночам, где-то пропадал, ну как и положено, наверное.

                              

      ⌛⌛

      — Прости, — снова Хосок шепчет, и омега его принимает и прижимает к себе, и уже другим голосом говорит.       — Пошли спать. Завтра рано вставать.       Но они ещё стоят, обнявшись, как два голубочка, а потом в квартире всё стихает, и лишь часы в кухне громко тикают отмеряя своё время.