The Wall

Сначала был Хаос.  Когда человечество переживает период упадка и верит в то, что боги окончательно покинули его, наступают тяжелые времена. Однако существует поверье, что тяжелые времена порождают сильных людей, которые находят мужество, чтобы восстановить былой баланс. Но даже на реанимацию человечества требуется время — особенно когда ведущей силой становится раса низших существ, ранее не зафиксированная ни в одном научном источнике. Раса, достигнувшая пика омрачённости и охваченная одной единственной примитивной потребностью, — голодом. Раса, ставшая продуктом пяти вырождений: сокращения продолжительности жизни, извращения воззрений, усиления подавленности, уничтожения времени и ухудшения качества жизни. Раса, эволюционировавшая за счёт бесконечного потока бедствий и нашедшая своё яркое воплощение в теории, что конец непременно произойдёт в результате оружия, болезни или голода. Последний наконец проявил себя во всей своей полномасштабности.  Когда мы с мамой в детстве посещали один и тот же буддистский храм каждую неделю, добрый дедушка-монах рассказывал, что мир непременно исчезнет, если люди окажутся одержимы безнравственными влечениями и крайней жадностью. Их беспрекословная вера в ложные учения породит такую злобу, что, стоит им завидеть друг друга издалека, как они примутся хвататься за прутья и даже горсти земли, дабы лишить друг друга жизни. Их тонкие от отсутствия пищи тела совсем иссохнут, и тогда они начнут варить отвар из костей собственных соплеменников.  В то время я не подвергала сомнению ни единого слова, сидя с открытым ртом и слушая все эти строгие наказы подобно сказке, которую маленькому ребёнку даже не прийдет в голову представить в реальности. Однако все мы знаем, что даже самая тёмная сказка с неоднозначным концом во взрослой жизни приобретает отравляющий вкус чего-то существенного — что спокойно может посеять раздор в наших судьбах. Теперь же не было ни мамы, ни доброго дедушки-монаха, ни сказок, ни всех тех привычных вещей, составляющих основу существования. Была лишь затянутая глухим лесом родная мне провинция Кёнгидо, превратившаяся в оазис тихой печали, переодически приобретавшая краски мучительного террора, когда сотни инфицированных наводняли поля, подобно стае диких бизонов устремляясь на юг.  После Третьей Вспышки, когда практически две третьи Южной Кореи оказалось под толстым покровом жгучего белого песка и климатическая нестабильность сменила свой вектор в сторону ещё более неутешительных событий, поражённые эпидемией существа стали плавно оседать на территории города Кванджу — а точнее того, что от него осталось — селясь в руинах заброшенных домов и переодически умудряясь застигнуть меня врасплох. По какой-то неизвестной причине они продолжали мигрировать из кишащего песчаными бурями Кояна и Сеула, что с высоты огромного дуба, сравнимого с пятнадцатиэтажным домом, выглядело больше, как Великое переселение народов в четвёртом веке нашей эры.  Поначалу это масштабное шествие производило на меня неизгладимое впечатление — заражённые выглядели осознаннее, чем когда-либо, двигаясь в определённой траектории и не сбиваясь с заданного маршрута. Но со временем я поняла, что эта стихийная миграция была вызвана чем-то ещё — чем-то, что ставило под угрозу даже «Прион», живший в их изуродованных телах и навсегда выкравший рассудок.  Будучи некогда обыкновенными людьми, они эволюционировали в диких падальщиков, чей аномально свёрнутый белок запустил необратимый процесс угасания, при котором на начальных стадиях наблюдалось снижение мышечного контроля и сильная дрожь. Такая симптоматика выглядела слишком примитивно и даже наивно в глазах мирового научного сообщества.  «Да какая разница, что у нескольких людей в Кёнсан-Намдо непрекращающийся тремор и колоссальная потеря веса в силу отказа от нормальной пищи?» — думали мы, пока количество таких примеров не начало расти в геометрической прогрессии. Они плавно стали сопровождаться странными нападениями прохожих друг на друга, заканчивавшимися в основном выпиской штрафа со стороны правоохранительных органов, пока полиции всё-таки не пришлось взяться за это дело со всей серьёзностью из-за постоянных жалоб граждан. — Я просто хочу, чтобы ты понимала, что после окончания полицейского колледжа тебе придётся сталкиваться с вещами, о которых не всегда читают лекции, Лу, — настаивал папа за каждым ужином, когда мы традиционно собирались за одним столом, что с переездом в Сеул стало происходить намного реже. — Если возьмут в отдел по борьбе с чем-нибудь посерьёзнее, то там вообще беда. Не жизнь, а фейерверк. Каждый божий день. — Буду ловить плохих парней, — ухмылялась я, замечая мамин неодобрительный взгляд. — Прямо очень плохих. Как из фильмов. Наркобаронов там всяких.  — Вот даже и не думай! — шикнула она, тут же под отрывистые смешки отца запихивая мне кусок самгёпсаля в рот. — Никаких террористов, контрабандистов, наркоманов и диверсантов, слышишь? Умоляю, дорогой, поговори потом с Минхёком и скажи, чтобы её определили куда-нибудь в местечко поспокойнее, ладно? Но маминой мольбе не суждено было дойти до начальника отдела по борьбе с наркотиками и по совместимости близкого друга моего отца, с которым он умудрился отпахать в Совете национальной безопасности больше пятнадцати лет. Человеку такой величины просто не было до меня дела, поскольку у полиции появилась отдельная статья, связанная с «нападениями амбулаторников» — всеми странными случаями, когда эмоционально нестабильный прохожий с признаками отчётливо выраженной дистрофии набрасывался на другого не в силах даже выдать нечто членораздельное.  И именно с этого момента что-то пошло не так.  Когда несколько месяцев спустя в участок был доставлен первый инфицированный с хроническими изъязвленными ранами по всему телу и, ко всему прочему, страдавший от пневмонии, на северо-западе от Сеула вспыхнули очаги восстаний истерзанных неизвестной болезнью людей, слишком быстро прознавших, что единственным болеутоляющим в их случае послужит исключительно поглощение себе подобных. Необъяснимые случаи каннибализма в северных провинциях моментально схлестнулись с техногенными авариями на многочисленных заводах, что поначалу вынудило целую страну шокировано замереть, а позже через несколько лет пасть ниц перед заболеванием, получившим название «Прион».  Так, предсказание доброго сказочника-монаха из храма детства сбылось. Мировая эпидемия и климатические катаклизмы лишили меня дома, забрали всех близких людей и забросили в самую глушь родного Йонъина, от которого не осталось практически ничего после последней эвакуации. Природа взяла верх над человеческой цивилизацией и стала главным щитом, благодаря которому уже на протяжении двух лет моя жизнь сводится к нескончаемому выживанию в лесных трущобах, а если быть точнее — к охоте, сну на деревьях и паническому страху спускаться на землю.  Такой изолированный образ жизни позволил исключить практически все потенциальные возможности попасть в ловушку к заражённым, однако не обезопасил от риска оказаться в плену у тех, кто утратил человеческий облик — у мародёров. То, с каким зверством сознательные истребляли друг друга, дабы урвать все необходимые ресурсы против инфицированных и вырваться за Стену, выстроенную Правительством с целью остановить распространение заболевания, было чудовищным. Но ещё чудовищнее было то, что мы оказались заброшенными — покинутыми собственными людьми и собственной страной. Брошенные на уничтожение в жерло адского вулкана без всякой надежды на спасение.  Без надежды снова стать собой.

***

Провинция Кёнгидо, Йонъин

Восточная сторона леса, 8:45

Привычная октябрьская прохлада уже давно сменилась на непривычный жар, приносимый сухим ветром со стороны Соннама, и последний месяц я не прекращала просыпаться с тревожной мыслью, что адское пекло уже давно достигло близлежащего Сувона. Если самый крупный город провинции залёг в песках, то не стоило больше удивляться постоянным перепадам температуры — невыносимого холода ночью от стремительно остывавшей почвы и изнуряющей жары днём, при которой регулярная охота превратилась в настоящее испытание.  Порывистый шквальный ветер за рекордные сроки обратил некогда изобиловавший растительностью город, чья заброшенность и тотальная опустошённость до поры до времени прекрасно потворствовала моим попыткам скрыться от глаз назойливых бандитов, не прекращавших сновать на границе Центрального парка. Однако тяжелые климатические условия, а теперь ещё и эти головорезы, нещадно продолжавшие истощать мой последний источник пищи, стихийно гнали уцелевших диких зверей на юг, где благоприятный холод создавал им все условия для комфортного существования.  Даже таким безумным лагерникам, как они, жившим за счёт грабежа и убийств, тяжело давались переходы из одного города в другой. Подобные вещи всегда планировались заранее, и чем больше оказывался лагерь, тем выше становился риск гибели, ведь при очередной осаде инфицированных просто невозможно молниеносно скрыться, имея тонну награбленного и сотню людей за спиной. Это была одна из многочисленных причин, по которой я в своё время покинула группировку выживших, сформировавшуюся из свезённых раненых в изолированный пансион на западе, временно переоборудованный под госпиталь.  Во время Второй Вспышки чудом спасённые горожане ещё продолжали приходить в себя, пребывая в необъяснимом полупаралитическом состоянии от происходящего, в то время как я, мало что понимавшая и осознававшая, на третий день тут же бросилась в бега, отдавая себе отчёт только в том, что этот незащищённый больничный пункт не выстоит, если окажется под натиском заражённых. Мои слабые прогнозы в итоге сбылись, поскольку в скором времени всё, что когда-то принадлежало территориям близ Пучхона, обратилось в руины, а позже — и в пепел благодаря масштабной бомбардировке, ставшей роковым событием для тех, кто оказался за чертой зоны, посчитавшейся Правительством смертельной и более не пригодной для существования. Масштабному обстрелу подверглись Коян, Сеул, а также другие города близ Хангана, включая все те северные территории, делившие границу с Северной Кореей, куда «Прион» хлынул в первую очередь.  Будучи истерзанной этими событиями, я поклялась, что больше никогда не стану частью ни одной группировки чисто из соображений личной безопасности. Поначалу ведение аскетического образа жизни представлялось чем-то из ряда вон выходящим, но впоследствии полное уединение и охота на просторах диких трущоб стали для меня настоящей отдушиной. Потребовался целый год самоизоляции, чтобы принять существующее положение дел и заново научиться жить. Второй же год научил тому, что все навыки, полученные когда-то в полицейском колледже, вполне применимы для выживания в условиях постоянного террора, где о понятиях гуманизма и нравственности даже не шло и речи. Возможно именно эти детали и предопределили тот факт, что в месяцы подлинного раздора, когда главные мегаполисы страны горели, а люди погибали от нищеты, эпидемии и голода, я не сгинула безызвестно вместе с ними. Очередная бесприютная и холодная ночь, молниеносно сменившаяся на нетрадиционный жар подступающего утра, вынудила мучительно распахнуть веки, прежде чем коснуться ремней, фиксировавших тело на шершавой поверхности твёрдой ветви. Страшно хотелось пить, и, в спешке утерев несколько капель пота со лба, я потянулась к висевшему рядом полупустому рюкзаку, неутешительно про себя отмечая, что воды практически не осталось из-за вчерашней неудачной вылазки за дичью.  Откровенно говоря, эта череда провалов уже давно выросла в настоящую проблему. Шла вторая неделя тщетных попыток подстрелить хотя бы малогабаритного зайца, но острое чувство голода породило нездоровый тремор в руках, из-за которого даже редкий ушастый зверь умудрялся запросто увернуться от моей стрелы. Добыча покрупнее вроде оленей покинула эти беспокойные места с приходом жары, в то время как я продолжала перебиваться варёным ревенем, делая многочисленные зарисовки западных территорий и прогнозируя свой неизбежный отход на юг, где бытовала надежда осесть в каком-нибудь заповеднике. Размяв запястья и оставив очередную засечку на коре, чтобы поскорее найти обратный путь перед грядущей ночью к родному домику, выстроенному на дубе, я бесшумно двинулась вперёд, неутешительно признавая, что голод завёл меня слишком далеко от излюбленной обители.  Под стопами продолжала хрустеть пожелтевшая трава, и я на ходу открыла записную книжку, моментально делая несколько заметок:

«Грунт смешался с песком. Температура в девять утра — тридцать один градус. В середине дня достигнет сорока пяти. Самум крепчает. Сувона, скорее всего, уже больше нет. Ичхон полностью под наёмниками, поэтому восток отрезан. Есть ли в пустыне жизнь?»

Припав на колени, я расчистила землю от иссушённой листвы, решившись на скорую руку развести небольшой костёр, чтобы отварить немного побегов рогоза, собранного накануне. Растение напоминало на вкус спаржу и росло практически в изобилии, однако я никак не могла отвратить себя от мысли, что долго не протяну подобным образом, несмотря на то, что ещё несколько дней назад думала совсем иначе. К тому же частое разведение огня грозило обнаружением, поэтому каждый раз по утрам я с панической скоростью заготавливала необходимый отвар, прежде чем снова сорваться с места и обрести спокойствие в мысли, что перед сном голодная истома не даст о себе знать.  Разложив рядом все заметки, я плавно отметила на карте красным цветом Стену и все прилегающие к ней северные территории, обратившиеся в пустыню — те, куда отступать было просто бессмысленно и где мне грозила неминуемая смерть. Западные города тоже стремительно подвергались опустыниванию и шанс отыскать среди них вертолётную площадку сводился к нулю — проклятые дезертиры и бывшие военные, застрявшие здесь не по своей воле, из страха быть обнаруженными Правительством взорвали большую часть всех радио-вышек и авиа-площадей. Если те и уцелели, то уже давно были захвачены более крупными группировками, монополизировавшими связь, поэтому соваться к ним представлялось ещё более абсурдным.  Тем не менее я никак не могла выбросить из головы самолёт, регулярно пролетавший над провинцией Кёнгидо по пятницам и, как назло, будивший ровно в полночь. Его траектория уже на протяжении нескольких месяцев не менялась, оставалась загадкой, невзирая на постоянные обстрелы неугомонных лагерников. Подобные внезапные вторжения военных в покинутый богами Мир мёртвых невольно внушали веру, что где-то там на юге в Тэджоне по-прежнему сохранилась мирная человеческая цивилизация.  Отметив голубым линию от Йонъина до Тэджона, я всё-таки признала необходимость добраться до ближайшей остановки с междугородними электричками, дабы засвидетельствовать, что все железнодорожные пути либо напрочь разрушены, либо шанс доехать до станции «Гахён» ещё есть.  Рука замерла напротив пометки с католической церковью, расположенной совсем неподалёку, когда позади неожиданно раздался щелчок и затылок опалил холод металла огнестрельного оружия. Я инстинктивно дёрнулась вперед не в силах противиться накатившей волне ужаса, в то время как за спиной раздался приглушённый голос: — Не дергайся, иначе пробью дыру в черепной коробке. В этот момент удалось приметить, как из-за плеча нападавшего выскользнула ещё одна тень — его напарник, чья голова и часть лица были скрыты под толстой тканью убора, нетрадиционно подчёркивавшего холодный анималистический оскал голубых глаз.  Судя по худощавому телосложению, он был ещё юн, однако резкость и выверенность движений свидетельствовали о значительной доле профессионализма, с которой он безжалостно принялся выворачивать рюкзак в поисках съестного или оружия. Набедренный ремень, плотно встроенный в канву военизированного костюма, держал ножны для двух катан и крюк для небольшого топора — опасный набор, учитывая тот факт, что располагать и опытно пользоваться им мог явно далеко не каждый. Такая аммуниция стоила колоссальных затрат и усилий, ведь большая часть оружия была уничтожена или своевременно вывезена властями, что значительно ограничило возможность местных отыскать средства защиты в бывших оружейных, состоявших при полицейских участках. Если залётные головорезы невооружённым глазом производили впечатление отъявленных убийц, испытывавших удовольствие от каждой выпущенной пули, то эти двое действовали слишком методично и собранно.  — Жумар, ледоруб, канатные веревки, карабины и два полуавтоматических девятимиллимитровых пистолета, — сухо перечислял он, пока второй незнакомец продолжал неистово сдерживать меня за шею и волосы. — Скорее всего, профессиональная охотница или разведчик. Из какого ты лагеря? Его блондинистые пряди, спадавшие на лоб, сиротливо подрагивали от порывов сухого знойного ветра, неприятно саднившего кожу, и я в ужасе подумала, что если они поднимут здесь стрельбу, то на звуки моментально слетятся все бродящие неподалёку бандиты. — Ищешь выходы за Стену? Знаешь, где они расположены? — продолжал допытываться юноша, ловя скептический взгляд своего компаньона, грозно рявкнувшего держать руки поднятыми, прежде чем пытливо взглянуть на рисунки. — У неё навыки картографа. Здесь изображены ближайшие перевалочные центры, ловушки и-… Испытав страшный укол паники, что им удастся выведать о моём настоящем местоположении, я с рёвом нанесла удар по рёбрам сдерживавшему меня наёмнику, судорожно хватаясь за рукоять его кольта и моментально используя тело в качестве щита, когда белокурый напарник обнажил несколько метательных ножей, приготовившись действовать на поражение. Рванув ткань чёрного убора на себя, юноша с хрипом запрокинул голову, но не потерял координации, молниеносно отталкивая метким ударом в солнечное сплетение. — Чёрт, нет! Она видела тебя! Не дай ей уйти! Припав к иссушенной земле, я обнажила лезвие ножа, выудив его из сапога, и настигла наёмника в ту самую секунду, когда он практически вплотную приблизился к дереву, чтобы совершить роковой выстрел. Не жалея сил, я нанесла глубокий порез вдоль щиколотки, в результате чего лагерник болезненно взвыл, хватая за воротник куртки и грубо опрокидывая нас обоих на землю. Лишь только когда шею пронзила удушливая холодная боль, я поняла, что он воспользовался проклятой удавкой — решил сделать всё бесшумно и без лишней нервотрёпки, сукин сын.  Я закричала ещё сильнее, слепо рассекая лезвием воздух, когда в нескольких метрах раздался болезненный рокот, побудивший избавиться от ножа и ухватиться пальцами за острую леску. Ритмичные выдохи и невыносимый смрад отрезвляющим выхлопом заставили раскачаться из стороны в сторону, чтобы ослабить хватку этого ублюдка. — Твою мать! Бросай всё, Чонвон! Бросай! Надо убираться отсюда!.. Перед глазами начало стремительно темнеть, и, когда наконец удалось вырваться из рук ослабевшего незнакомца, я шокировано рванула в сторону, замечая сквозь негустую пелену дыма изуродованные силуэты инфицированных. Припав к рюкзаку, я ухватилась за карту, на скорую руку заталкивая её в жилет, но беловолосый наёмник не позволил скрыться, мощным ударом приклада выбивая почву из под ног. Внутри всё разразилось в жалобном набате, и, судорожно втянув через приоткрытые губы кислород, я обнажила дуло пистолета, спрятанного за поясом на спине. — Угомонись! Угомонись, дикарка! Напротив вырос силуэт темноволосого компаньона, чей убор был безжалостно сорван, и я в ужасе забилась в его руках, обнаруживая, что он ввёл иглу с неизвестным веществом. Холод оружия, зажатого в ладони, стал сменяться на невесомость, и я окончательно потеряла контроль над собой, отслеживая, как его совсем молодое лицо удивлённо вытянулось, прежде чем исчезнуть из поля зрения.

***

Провинция Кёнгидо

Местоположение неизвестно, 22:30

Под влиянием недомогания и глухой ноющей боли, сосредоточившейся преимущественно в ногах, веки судорожно распахнулись, и я поверженно припала виском к холодной земле, прежде чем разглядеть фиолетовые блики, продолжавшие вспыхивать на тёмном фоне в хаотичном порядке. Было до жути зябко в собственном теле, которое не прекращало откликаться на неприятные покалывания. Каждое мгновение приходилось бороться с неконтролируемым чувством тошноты, сковывавшим горло и грудную клетку. Тем не менее прохлада и влага, исходящие от грунта, немного рассеивали эту патетическую слабость, прежде чем я наконец нашла в себе силы, чтобы различить несколько корневищ, пробившихся сквозь груду чернозёма. Это был самый настоящий окоп — мучительно пугающий и глубокий — выглядевший поначалу, как какой-то несуразный ров, но, в сущности, представлявший продолговатую камеру с характерной решётчатой конструкцией прямо над головой. Она плавно перетекала в ещё одно ограждение — соседнюю камеру, очевидно, пустовавшую и куда никто не заглядывал уже очень долгий срок. Приблизившись к железным прутьям, я аккуратно просунула голову вперёд, замечая, что таких индивидуальных оврагов было ещё, как минимум, пять и они тянулись на достаточно приличное расстояние, производя впечатление холодных мрачных катакомб. Каждое движение эхом застывало в этих сырых чёрных рытвинах, поэтому я опасливо попятилась назад, только сейчас замечая, что на мне больше не было излюбленной охотничьей куртки, подбитой мехом, — единственного тёплого объекта гардероба, спасавшего даже в самую невыносимую стужу. Глаза заслезились от жуткой обиды, когда холодные лучи беспристрастной луны, раскинувшиеся на чернильном полотнище, бережно легли на влажные щеки. Собрав всю волю в кулак, я аккуратно подпрыгнула, упираясь мысом сапог в сухой корень, и выглянула за границы своей временной тюрьмы. То, что удалось засвидетельствовать, повергло в настоящий шок, и я взволнованно распахнула глаза, замечая, как в нескольких метрах распростёрлась целая улица с колоссальным количеством относительно ветхих построек, возведённых на скорую руку, и шалашей, подсвеченных слабыми опознавательными бордовыми огоньками. Вдали виднелось сооружение, отдалённо напоминавшее аванпост с десятком вооружённых солдат, сидевших на крышах домов, в то время как вибрация от постоянно открывавшихся ворот не прекращала пронизывать тело, заставляя убедиться, что я точно оказалась в плену у мародёров. Терпкий жгут боли затянулся в груди при виде целой патрульной группировки, восседавшей на лошадях и медленно шедшей вдоль широкой улицы с огромными радио-колоннами, к которым крепилось множество проводов. Всадники были облачены в похожую униформу, как и нападавшие, однако каждый владел персональным набором оружия, отличавшимся своей спецификой. Судя по нашивкам на правом рукаве, они все принадлежали разным отрядам конкретного назначения. — Твою мать, тут даже есть электричество, — невольно сорвалось с уст, и я с ужасом подумала, как этим выжившим удалось выстроить такой лагерь, учитывая то, что абсолютно каждый метр земли здесь напоминал детский конструктор, который при наличии определённого плана и выдержки можно собрать так же просто, как и разобрать. — Неужели кочевники? Разводят лошадей? Но откуда у них столько военной техники? Заметив несколько солдат, прошагавших мимо с ведрами воды и какой-то провизией, я затихла, наблюдая, как на противоположную сторону улицы выехала огромная телега, на поверхности которой располагалась массивная клетка с инфицированным, посаженным на толстую цепь. Пробегавшие вдоль тротуара мужчины лишь смеялись, без всякого страха разглядывая заражённого. При мысли о том, что они были достаточно сильны, чтобы ставить над «Прионом» опыты, мне окончательно стало не по себе, и я ощутила болезненный спазм в районе желудка, лихорадочно обдумывая план побега. — Забавляешься? — неожиданно прогремело над головой, и я инстинктивно разжала пальцы, с хрипом падая обратно на самое одно. Острый импульс, пришедшийся на позвоночник, на мгновение лишил последнего остатка кислорода, и я поражённо замерла, засвидетельствовав на фоне белой гнетущей луны мужскую фигуру, взиравшую на меня с нескрываемым призрением и толикой демонстративной незаинтересованности. Я была слишком напугана не в силах даже распознать тон его обращения, сквозившего неприкрытой насмешкой. По лёгкому мановению руки несколько силуэтов наводнили яму и грубо поставили меня обратно на ноги. Оказание сопротивления в данном случае приравнивалось к смерти, что негласно транслировалось через бесстрастные глаза начальника отряда, о чьём статусе свидетельствовал максимально приземлённый вид. Казалось, будто он каждый день только и делал, что распоряжался человеческими судьбами, поэтому его настолько утомила эта деятельность, что он не хотел тратить энергию даже на то, чтобы взглянуть в сторону собственной жертвы. Однако это впечатление моментально рассеялось, когда я очутилась за границей своей мрачной тюрьмы прямо на суде у чёрных неподвижных зрачков. Лагерник находился в окружении других подчинённых, не смевших сделать и лишнего шага без его команды, поэтому я неловко оступилась, едва стоя на ватных ногах, когда он продолжал безапелляционно рассматривать меня, будто один только мой отрешённый вид мог сказать ему о многом. В обрамлении багряных лучей, источаемых факелами, я обнаружила, что он был немногим старше тех солдат, организовавших нападение в лесу, и только мужественная форма челюсти в сочетании с твёрдым взглядом выдавали особый уровень зрелости, благодаря которому он уже давно перерос статус сверстника или подрастающего юноши. Эту разительную собранность довелось моментально ощутить на собственной шкуре, когда он грубо обхватил большой ладонью мои скулы, принявшись раздражённо изучать каждый дюйм лица. — Северная беглянка. Голодаешь. Больше месяца, — неспешно перечислял он, скорее, констатируя факты, пока я рвано дышала ему в лицо. — Минимум пищи. Минимум вещей. Как ты выжила? Они сказали, ты немая. Но язык вроде на месте. Ничего, я быстро напомню, как им пользоваться. Хладнокровно похлопав меня по щеке, он двинулся вдоль широкого переулка, и другие солдаты моментально перехватили меня под руки, динамично вышагивая следом. Я едва успевала волочить ноги по каменистому полуразрушенному асфальту, в то время как другие обитатели сей гостеприимной дыры, невольно задерживавшие пытливый взгляд на движущейся колонне, не скупились на игривые свисты, продолжая отпускать едкие комментарии в мою сторону. — Эй, Чонсон-а! Так нечестно! — Эй, Пак Чонсон!.. Откуда взял девчонку? Какого чёрта? — Замолчите и занимайтесь своим делом! — рычал темноволосый, утомлённо закатывая глаза на всякую вольную реплику, пока я тщетно обдумывала, что тот убогий грязный ров в сравнении с тёмными лагерными переулками был на самом деле настоящим оплотом безопасности и счастья. Не знаю, какой именно иерархии придерживались эти мародёры и какой контингент людей здесь присутствовал, но то, что некоторые из них несомненно жили исключительно ради грабежа и насилия, было самой очевидной вещью на свете. Они не выглядели истощёнными физически, но психологически производили впечатление более, чем утомлённых кочевников, для которых выживание стало как пороком, так и несказанной благодатью. Снаружи стоял запах свежей крови — они разделывали туши животных прямо на улице, прежде чем сбывать целые куски мяса в огромные чугунные чаны с кипящей водой, в то время как отдельные освежёванные части тела отправлялись либо на заготовку, либо перерабатывались в нечто наподобие полуфабрикатов для будущего потребления. Даже кости и черепа находили своё применение в оружии или специальных отварах, над которыми трудились люди с абсолютно другой нашивкой. Должно быть, здесь действительно существовала отдельная система социального деления, согласно которой каждый солдат исполнял свою роль. Это оказалось реализовано с такой удивительной продуманностью, что я решительно растерялась, до последнего веря, что в лагерях нет ничего стабильнее, чем бандитизм и варварство. Будучи охваченной волной трудно скрываемого удивления, я не сразу заметила, как мы очутились в достаточно просторном шатре, в котором нас дожидалось ещё несколько других наёмников, включая того самого белокурого парня с холодными как лёд голубыми глазами. Его взгляд источал непривычное удивление и растерянность, когда я оказалась привязана к стулу. Только тогда удалось оценить, что он принадлежал к отряду именно тех, кого отправляют за лагерные стены в целях разведки. При этом он отличался ещё большей моложавостью, чем остальные вооружённые, напоминая маленького отрешённого белого волка. У него были очень необычные черты лица — выразительные и в то же время аристократически сдержанные. — Куда делся Чонвон? — недовольно заметил темноволосый лидер, с укором взирая на притихшего подчинённого. — Когда сказал отследить перемещение военных, я не говорил лезть в самую глубь леса к инфицированным! На кой чёрт вы ещё и её притащили на собственном горбу?! — Мы подумали, она из «Сокчо», Чонсон-а! При ней практически ничего не было, но она картограф и знает, где примерно находятся другие лагеря, включая гражданские! Вот смотри! Он неожиданно достал из нагрудного кармана мою записную книжку и вкладыш с самой крупной схемой северных провинций, на составление которой ушло практически полтора года. Челюсти болезненно сомкнулись от обиды, что этот ублюдок и до неё умудрился добраться. Однако обратного пути не было — все наработки теперь лежали у врагов прямо на ладони. — Только подумай: она знает Кёнсан-Пукто, как свои пять пальцев! Все те, кто следовал дорогой от Йончхона к Сеулу, погибли, но она уцелела, а с ней — и наша возможность понять, что именно находится в Ансоне! Вдруг мы всё-таки сможем пробиться до Асончхона по воде? Ты же сам сказал, что если найдём выход в Жёлтое море, то-… — Закрой рот, Рики, — прохрипел старший, и белый волк уязвлённо отступил. — Значит так, милая, я буду говорить очень коротко, а твоя цель отвечать так же коротко и при этом честно, иначе за каждое лживое слово придётся расплачиваться кровью. Отсюда ты уже точно не выйдешь, потому что видела всех моих парней в лицо, а вот удовлетворению нужд вполне сможешь поспособствовать. Твоя кровь как раз пригодится для опытов с нашими славными друзьями-заражёнными. Будто в подтверждение своих слов он пододвинул к стулу ведро и обнажил лезвие карманного ножа, расслабленно сжимая его меж тонких пальцев. — Лагерь. — У меня нет-… лагеря, — ослаблено произнесла я. Лидер недоверчиво ухмыльнулся, смеряя взглядом так, словно я окончательно сошла с ума. — Хочешь сказать, выстраивала маршруты на юг в полном одиночестве? «Сокчо» окончательно потеряли человеческое лицо, раз отправляют своих разведчиков к Стене в качестве пушечного мяса? — Мне неизвестно, кто такие «Сокчо», и я никогда не продумывала маршруты в сторону Стены. Где-то неподалёку располагается штаб с правительственными военными, и в полночь каждой пятницы туда прибывает вертолёт. Я всего лишь хотела понять, куда они движутся, чтобы найти безопасное убежище близ Ичхона, потому что скоро от Йонъина ничего не останется. — В каком это смысле «ничего не останется»? — Изменение климата. Опустынивание. Инфицированные уже начали покидать северные районы и двигаться в сторону юга. Я видела их — они сбиваются в огромные стаи, чтобы преодолеть большие расстояния. Должно быть, не способны адаптироваться к новым условиям. Температура губит «Прион». — Если бы дело было только в температуре… — неутешительно протянул предводитель, и его густые чернильные локоны цвета вороного пера мрачно упали на сузившиеся веки. — Правда веришь, что в пустыне нет жизни? — Мои родители погибли во время очередной бури, а родной район вместе со всеми небоскрёбами оказался под толстым слоем песка. Готова поспорить, затопленная Атлантида даже не сравнится с Кояном и нашей бывшей столицей. Ходят слухи, почва там настолько зыбкая из-за постоянных смещений внутренних плато, что среди утонувших руин спокойно можешь оказаться и ты сам. — Если все близкие мертвы, то как оказалась настолько далеко от дома? От Сеула? Это был именно тот вопрос, ответ на который я с трудом могла дать даже самой себе, поскольку значительный период времени, посвящённый тому, чтобы выбраться из лагеря выживших и добраться обратно до Кёнгидо, был совершенно стёрт из памяти. — Последнее, что помню, как унесла ноги из пансиона, куда экстренно свозили всех раненых, а потом-… потом очнулась в полуразрушенном рыбацком сарае неподалёку от заброшенной речной пристани. С того самого момента-… я выживала абсолютно одна. Позади прокатилась волна удивлённого шёпота, и я сосредоточенно проследила, как наёмник раздражённо откинулся на спинку стула, прежде чем несдержанно рассмеяться, будто всё это время я только и делала, что рассказывала ему сказки. — Кажется, мы договаривались, что не будешь лгать, правда? Осиротевшая беглянка, выжившая после бомбардировки столицы, перенесла голод, боль и нищету в период эпидемии, так и не заразившись «Прионом»? Звучит, как сценарий для дешёвого триллера! — воскликнул он, с мучительной медлительностью приблизившись к моему лицу. — Ты истощена и ни дня не сумела бы протянуть в диких условиях. Какая женщина выживала бы в лесу больше двух лет? — Думаешь, женщины не способны выживать вне лагеря? — Женщины слабые и беспомощные — особенно в условиях глобального террора. — Тогда ты представить себе не можешь, что такая беспомощная и истощённая женщина, как я, может с тобой сделать даже со связанными руками, — прошипела я, распознав толику замешательства в его чёрных заискрившихся зрачках. — Ты ранила одного из моих людей и ещё смеешь угрожать? — гневно просипел он, направив лезвие прямо на горло, в то время как на улице неожиданно раздалась целая канонада ликующих криков. Я не посмела шелохнуться, отдавая отчёт только в том, что достаточно постаралась, чтобы вывести этого ублюдка из себя, когда он неожиданно высвободил два тактических пистолета из набедренных ремней, безразлично отдавая приказ: — Уведите её на задний двор и убейте. Никто больше не должен знать, что она вообще появлялась в лагере. Окончательно потеряв самообладание от столь беспринципного заявления, я позволила двум наёмникам поспешно вывести себя из шатра, лихорадочно соображая, как бы от них избавиться. На улицы неожиданно хлынули другие солдаты, радостно приветствовавшие кого-то, но я не успела рассмотреть прибывших, чувствуя, как крепкие руки палача в болезненном импульсе побудили рухнуть на влажный чернозём. Беловолосого юноши больше не было рядом, как и другого напарника, так и не появившегося после последней бойни, поэтому я моментально решила для себя, что необходимо действовать быстро, поскольку эти новоявленные придурки даже не представляют, с кем имеют дело. Стоило коленям коснуться просевшей земли, как я рывком занесла ладони над головой убийцы, зажимая шею в неистовой хватке, и резко утянула его вместе с собой на землю, когда компаньон испуганно схватился за оружие, моментально спуская курок. Спина пострадавшего содрогнулась, и он истерзанно захрипел, слабея в руках, в то время как вся тяжесть огромного тела неожиданно пришлась прямо на меня. Дышать стало невероятно тяжело, но это позволило воспользоваться секундным моментом замешательства — окровавленная рукоять пистолета запылала в ладони, и я тут же совершила несколько выстрелов практически вслепую. Обескураженный оппонент безвольно рухнул на пропитанный дождевой влагой грунт, и мне потребовалось всего несколько мгновений, чтобы выбраться из под трупа его многострадального друга, прежде чем изо всех сил броситься в первый попавшийся переулок. Перед глазами вспыхивали фейерверки, и от опьяняющего чувства агонии хотелось воздеть дуло пистолета на абсолютно всё, что движется. Близстоящие лошади разразились в утробном ржании при моём приближении, и я испуганно дёрнулась в сторону очередного малоосвещённого поворота, когда нечто твёрдое выросло прямо на пути. Лоб запекло от резкого столкновения, и координация практически тут же покинула меня. Однако в последний момент кирпичный выступ предупредил необдуманное движение. Бордовые факелы замигали томными вспышками, и, в ужасе распахнув веки, я увидела перед собой высокого темноволосого юношу, с ног до головы покрытого чем-то вязким и чёрным. Его узкое мраморное лицо, неожиданно отразившее эмоцию неподдельного удивления, было усеяно россыпью красных капель. На секунду даже показалось, что он мне привиделся. Что-то абсолютно сюрреалистическое прослеживалось во всей его крепкой фигуре и охровых ярких глазах. Они напомнили о детстве и о том, как мы с папой регулярно собирали опавшие листья на заднем дворе дома, чтобы поддерживать опрятность сада, который мама всегда так беззаветно любила. Однако эти нежные картины беззаботной юности моментально растаяли, как только я осознала, что чёрная вязкая субстанция на его лице была кровью инфицированных. От невыносимого смрада и целой толпы людей, собравшейся за спиной таинственного незнакомца, жёлтый огонь палящих факелов пуще прежнего заплясал перед зрачками. Пистолет утратил тяжесть, молниеносно выпав из ладоней, и я тут же ослабла. Уста незнакомца приоткрылись в немом призыве, однако тело одолел холодный мрак, стоило ему сделать неожиданный шаг навстречу.

***

Было совсем тихо, когда мягкие предрассветные лучи подобно сгустку мерцающих пайеток в приветливом томлении задрожали на щеках. Их колючая теплота провоцировала ожоги, но не жалила, как это обычно бывает, оставляя после себя необыкновенно сладкое послевкусие желанной неги, посещавшей тело так редко. Не существовало ни тревоги, ни страха, ни личных амбиций, отравляющим жалом вспарывавших острый нарыв тяжёлого прошлого, не так давно приобретшего образ пугающего чудовища с клыками и истерзанным лицом. Весь тот симбиоз бесконечных переживаний, неприподъёмной плитой ложившихся на душу, был поглощён ярким солнечным светом, от которого сетчатку глаза продолжало непривычно пощипывать. Я слишком долго прожила в тени пещер и скалистых ущелий, прежде чем неосознанно перекочевать в небольшую палату из резного дерева, где воздуха было так много, что хотелось распахнуть рот навстречу кислороду, чтобы навсегда погасить в груди ощущение свинцовой тяжести и муки. Тем не менее, невзирая на всю эфемерность пространства, невольно провоцировавшего моментально реабилитировать силы, чтобы в полной мере ощутить всю прелесть обстановки, мне никак не удавалось пошевелиться — тело отдалось в объятия долгого беспробудного сна, никак не желая откликаться на внешние раздражители. Хотя чего-то поистине малоприятного было не так много — даже монотонный звук стекавшей откуда-то воды привносил особую степень умиротворения в сознание своим лёгким журчанием. Я медленно повернула голову, едва отдавая отчёт в движении, давшемся столь непросто, и слабо отреагировала на источник звука. В нескольких метрах от меня сидел русоволосый юноша, чьи тонкие фаланги пальцев в задумчивом танце сжимали кипельно белые тканевые полотенца, прежде чем погрузить их в небольшую керамическую ёмкость с кристально чистой водой. От неё исходил одурманивающий аромат свежести и трепетавшей сердце прохлады — такой, какую можно засвидетельствовать лишь ранним утром на подступах у какого-нибудь неутомимого горного ручья, проделывающего путь сквозь ледяные каменные уступы. Что-то совсем воздушное прослеживалось во всём образе незнакомца, облачённого в светло-серый военизированный комбинезон с изображением красного креста на стойке воротника. Он выгодно подчёркивал по-детски молочный цвет кожи и обезоруживающе привлекательную наружность, с которой юноша мог бы наверняка выстроить прекрасную карьеру актёра или, в целом, публичной личности, если бы не сложившиеся обстоятельства. В глубоком детстве я часто любила засиживаться с бабушкой напротив телевизионного экрана за просмотром многосерийных сериалов для домохозяек, и в них непременно появлялся герой с подобной внешностью, становившийся всеобщим любимцем не только в пределах сценария, но и в реальной жизни. Ему отдавались все лавры женского внимания, поскольку он выглядел, с первого взгляда, как безобидный малый или юноша-цветок, чей типаж всегда по какой-то причине пользовался особой популярностью среди корейских дам постарше. Россыпь нескольких родинок, расположенных под губой, на правой щеке и на левой стороне переносицы, будто намеренно подчёркивала невинность, свойственную мальчикам, едва перешагнувшим порог совершеннолетия. Однако крепость его тела, сформированная регулярными физическими нагрузками, невольно доказывала, что глубоко внутри он уже давно мыслил, как мужчина. Большие ладони сомкнулись на краях полотенца, прежде чем насухо отжать его и развернуться в пол-оборота. Заметив, что я пристально рассматриваю его, он неожиданно вздрогнул, моментально утратив тень былой задумчивости, и бесшумно оказался возле самого края кровати в попытке удостовериться, что я действительно пришла в себя. — Очнулась? — в неловком призыве обратился он, не подступая слишком близко, но и не чуждаясь моего пронзительного взора. — Как себя чувствуешь? Либо окончательно сошла с ума, либо вблизи парень и правда производил впечатление эльфа — таинственный, эфемерный, с узким лицом, тонкой линией челюсти и большими оленьими глазами, сквозящими подлинным любопытством. Не знаю, кто именно из нас был больше всего поражён: он или я, но мне не оставалось ничего другого, кроме как смиренно привести себя в чувства, дабы выяснить, что же именно произошло после того, как я потеряла сознание. — Где я? Как давно лежу здесь? — сухо вырвалось из горла, прежде чем удалось приподняться на полусогнутых локтях, чтобы опереться спиной об изголовье кровати. Незнакомец инстинктивно двинулся в мою сторону в жесте помощи, однако я испуганно отстранилась от его руки, неловко застывшей прямо в воздухе над подушкой. Он взволнованно потупил взгляд в землю и впоследствии сдержанно отступил, сев на скрипящий табурет напротив. — Ты пролежала без сознания в лазарете три дня, и мы до последнего переживали, что не откроешь глаза. Организм оказался истощён от длительного голодания, поэтому пришлось буквально возвращать тебя обратно к жизни за счёт капельниц. Но ты оказалась сильнее, чем я думал. — Так ты врач? Но разве все лазареты не были уничтожены после последней бомбардировки? — рассеянно пробормотала я не совсем в состоянии понять смысл общей картины. — Это не государственный пункт экстренной помощи. Это частная перевязочная, принадлежащая руководству лагеря «Тайпан». Мне казалось, ты уже имела дело с нашим предводителем, разве нет? — будучи аналогично сбитым с толку откликнулся незнакомец. Только тогда до меня наконец дошло — он был одним из множества тех самых вероломных наёмников, практически забивших по гвоздю на крышке гроба, пока я не похоронила их вместе со всеми грязными намерениями. Проследив за моим гневливым взглядом, лагерник приподнял ладони рук, будто бы пытаясь заверить, что угроза уже давно миновала, когда я остервенело сжала кулаки под толстой тканью пухового одеяла, позволив разъедающему чувству тревоги взять над собой контроль. — Я не знаю такого лагеря и не разговаривала ни с каким предводителем за исключением какого-то самоуверенного отморозка, приказавшего меня убить! — вспыхнула я. — Должно быть, ты попала в руки к Чонсону. Он и правда не самый лучший дипломат. Привык действовать радикально. Вести с ним переговоры не самый безопасный вариант, потому что он никогда не доверяет незнакомцам, падающим на его голову из ниоткуда — тем более тем, кто долгое время состоит при других террористических группировках, перекочёвывающих из провинции в провинцию. — Но я не состою ни при каких группировках! — Может быть, но из-за того, что наш лагерь закрытый, у нас крайне мало оснований верить в нечто подобное, как и в то, что не приведёшь следом за собой других бандитов. Понимаешь ли, за последние три года «Тайпан» ни разу не ввязывался в открытые баталии, а за последние два — не менял свой состав. С момента возведения блокады на юге мы преследуем немного другие цели и действуем согласно строго заведённым правилам, так что в границах Стены никто не знает о нашем существовании. К тому же-… ты девушка, а это ещё хуже, чем если бы ты оказалась обыкновенным залётным дезертиром. Не в силах скрыть собственного замешательства я с непозволительной дерзостью уставилась на его виноватое лицо, словно ему самому было не особо приятно озвучивать подобные вещи. Однако тот факт, что он оказался единственным, кто осмелился выйти за последнее время на достойный и относительно адекватный диалог, внушал необходимую толику утешения. — И чем же обыкновенная девушка отличается от девушки, состоящей при лагере мародёров? — с нескрываемой насмешкой поинтересовалась я. — Тем, что от второй моментально можно избавиться при наличии явных доказательств о причастности к врагам. С первой же намного сложнее — особенно если один из членов «Тайпан» сам изъявил желание спасти её. Кредо просто не позволяет нам держать девушек в лагере. Это закон, который существовал ещё до того, как я стал частью лекарского корпуса. Здесь никто не терпит отклонений от общего устава, потому что это тут же карается смертью от предводителя. А под его руку попадать никто не хочет. Никто. Военизированный лагерь, состоящий исключительно из мужчин и просуществовавший уже больше трёх лет без единой потери вплоть до моего вторжения, пока я не вырезала двух их наёмников. Откровенно говоря, звучит, как утопия, но, судя по большим стеклянным глазам моего новоиспечённого знакомого, оснований подвергать сомнению сложившиеся факты просто не было. Юноша сидел напряжённо, будучи в страхе наговорить лишнего, в то время как я не переставала ловить искры подлинного любопытства в крупных сероватых зрачках. Ещё бы — пережить Две Вспышки эпидемии в сугубо мужском лагере, чтобы спустя три года увидеть хотя бы одного человека противоположного пола. Должно быть, настоящий праздник. Хотя я явно ничем не была лучше его, с верностью блюдя постулаты отшельнического образа жизни, где уже не было никого — ни мужчин, ни женщин. Даже коммуникация с этим понимающим, с первого взгляда, наёмником давалась с трудом, поэтому большую часть нашего диалога мы, скорее, осуществляли через глаза — неспешно рассматривая друг друга и переодически даже не мигая. — Этот Чонсон сказал, что не опустит меня, потому что я якобы видела в лицо ваших людей. — Более того, ты убила двух разведчиков, поэтому даже представить не могу, что они предпримут, чтобы урегулировать эту проблему, — неутешительно выдохнул он, задумчиво опустив локоть на колено. — К сожалению, я не имею права говорить о многом, потому что даже за любое необдуманное слово здесь можно понести суровое наказание. Если бы хотели избавиться от тебя, то сделали бы это в тот же самый момент, когда оказалась наиболее уязвима. К тому же основатель клана распорядился, чтобы мы проследили, как ты встанешь на ноги. Он никогда не отдаёт подобные приказы просто так. — Основатель клана? — Да, тот, кто сформировал главное руководство и создал «Тайпан». Всё, что видишь перед собой, его рук дело, как и система корпусов, благодаря которой мы все находимся на равных правах. Здесь нет ни одного человека, у которого не было бы своей персональной функции или обязанности, поэтому изо дня в день мы работаем, скорее, ради друг друга, нежели чем на позициях контроля-подчинения, знаешь? — Но если я не часть «Тайпан», — рассудительно заметила я, пробуя название на вкус и невольно осознавая, что оно созвучно с наименованием вида очень опасных змей, чей яд мгновенно приводит к летальному исходу, — то почему ты здесь присматриваешь за мной? Наёмник замер, прежде чем растерянно обвести взглядом границы полупустого лазарета, в котором от широты распахнутых окон тюли продолжали взмывать в воздушной неге. — Как тебя зовут? — неожиданно спросил он. — Ты не ответил на вопрос. — Я обязательно дам тебе на него конструктивный ответ, когда сам пойму, ради чего лагерь решил оставить тебя, — сдержанно пояснил юноша, поджимая губы и слегка прикрывая глаза от палящих солнечных лучей, представлявших из себя достаточно редкое явление в Кёнгидо в данное время года. — Вот и я дам ответ, когда пойму, что не хочешь прикончить меня при первом же удобном случае, — парировала я, вздёрнув подбородок, на что он не сдержал тихой улыбки, забавно прищуриваясь, прежде чем неожиданно протянуть ладонь. — Пак Сонхун. Приятно познакомиться, Безымянная. Я неловко замерла, взирая на него снизу вверх в инстинктивном ожидании какого-то подвоха и, тем не менее, решилась на ответный жест. Позволив себе коснуться лишь самых кончиков тонких длинных пальцев, я почувствовала характерное тепло и тут же спрятала руку под одеяло, тем самым вызвав у собеседника неподдельную улыбку. В это мгновение в дверь раздался сильный стук — настолько мощный, что я неожиданно представила, как двери вот-вот слетят с петель. Однако Сонхун отреагировал на шум более, чем спокойно, впоследствии указывая на выход. — Все необходимые препараты я потом принесу. Пока избегай сильной физической нагрузки, ладно? — оповестил он, возвращаясь к влажным полотенцам и каким-то другим медицинским инструментам. — Можешь как раз выйти и ознакомиться со всем. Тебя проведут. — П-Проведут?… Кто проведёт? — робко отозвалась я, ёжась от прохладного дуновения ветра, всколыхнувшего перепутанные волосы. — Тот, кто поручился за тебя перед предводителем. Тебе очень повезло с наставником, поэтому не пренебрегай его помощью. Растерянно расшаркиваясь перед порогом, я всё-таки схватила какую-то холщовую накидку, должно быть, принадлежавшую Сонхуну, и, уверовав в то, что он не разозлится за её временное исчезновение, выступила за границы лазарета, громко хлопнув дверью. В глаза резко ударил яркий свет, и я неосознанно вздрогнула от его интенсивности, различая на фоне многочисленных шатров целый конвой с лошадьми. Кажется, даже эти звери учуяли мой незнакомый запах, принявшись с немигающими чёрными глазами смотреть так, будто я чего-то их лишила в прошлой жизни. Сморщившись от столь пристального наблюдения, я уже хотела было двинуться своей дорогой, но тут же замерла, распознав звон железа за спиной. Перед глазами неожиданно выросла рослая фигура того самого беловолосого наёмника, чьи холодные глаза налились отличительной голубизной, прежде чем сомкнуться на мне в немом приветствии. Его сильные руки сжимали корпус арбалета, который минутой позже оказался закреплён за спиной. Он не придал оружию никакого значения, рассматривая меня до неприличия долго со скептическим интересом. При приближении я оценила, что незнакомец был выше чуть ли ни на целую голову, источая крайне сильную ауру человека, который в своём небольшом возрасте повидал и совершил слишком многое, чтобы робеть перед первой попавшейся девчонкой. Нечто хищническое и непокорное прослеживалось во всём его взгляде, с которым он, очевидно, пытался разобрать меня по частям, дабы доподлинно выявить, насколько быстро я созрею, чтобы всадить нож ему в спину. И именно благодаря этим впечатляющим чертам я обнаружила, что он, скорее всего, имел не совсем корейскую принадлежность, ибо оказался лишён того природного набора признаков, по которым можно было бы стопроцентно идентифицировать его как корейца. Он подошёл чересчур близко по оценке моих внутренних радаров, однако я не позволила себе шелохнуться, выдерживая вес неприкрыто тяжёлого взгляда. — Нишимура Рики, — с хриплым подтоном произнёс он, когда матовые губы, обнажившие тень красивой родинки на подбородке, изогнулись в многообещающей манере. — Добро пожаловать в «Тайпан».