The Wall

ПЯТЬ ЛЕТ НАЗАД 

Сеул, Корейская национальная полицейская академия

Инициация, 9:00

«Клянусь, что буду придерживаться правил! Как курсант я буду свято хранить достоинство академии, а также посвящать всего себя труду, выполняя свои обязанности!» — Опустите руку! А теперь поприветствуем Президента академии! Честь имею! Это громкое и гордо звучавшее «Честь имею!» стало отправной точкой в начало новой жизненной главы для многих новопосвящённых, чьи по-детски наивные лица, украшенные белой фуражкой с чёрным козырьком, золотой вязью и официальной эмблемой, сияли во сто крат ярче, чем идеально скроенные костюмы, подчёркивавшие стать каждого дюйма тела. Кипельно белые перчатки, туго сидевшие по руке, составляли отдельный предмет для гордости, о котором мечтали очень многие в начале борьбы во время вступительных испытаний. Не каждый по праву смел именовать себя кадетом самого престижного полицейского учреждения страны и, тем более, не каждый осмеливался принять присягу перед государством, выложив на алтарь свою молодость, юношеские амбиции и здоровье.  Все мы были чрезвычайно юны и наивны, снова и снова срываясь в погоне за чем-то высоким, должным, правильным. И я не была исключением, полагая, что государственная служба в рядах блюстителей порядка станет самым главным и лучшим выбором за всю мою жизнь — позволит ощутить полноценное удовлетворение от выбранной тропы. Внутри этих благородных стен мы чувствовали себя чистыми и достойными — теми, кто действуют во имя справедливости, во имя благосостояния целой страны, в то время как на улицах нас именовали всего лишь «копами».  Есть в этом нелестном названии что-то уничижительное, поистине печальное и отравляющее бодрость духа. По мнению многочисленных знакомых моей мамы, это и вовсе ложилось извечным клеймом, от которого никак не отмыть репутацию и руки не то что одного человека, но и целой семьи. — Не по-женски отдавать девочку в такое место, Хигёль, — твердили они всякий раз, когда семья начинала делиться всеми моими неожиданными успехами. — Что же с ней будет к двадцати пяти, только подумай! Вот закончит этот колледж, выйдет в большой мир и что дальше? Голова будет забита исключительно информацией, связанной с поимкой каких-нибудь шарлатанов! А когда же думать о построении собственной жизни, скажи?.. Они же воспитываются в спартанской среде, роют носом землю и валяются в грязи, прежде чем напялить какой-нибудь лощёный мундир, чтобы через месяц благополучно о нём забыть сразу же после трудоустройства! Будет шататься по всему городу и ловить наше бессовестное ворьё? А семья? Дети? Ох, не по-женски это, Хигёль! Совсем не по-женски!.. И так этот круговорот пустых разговоров преследовал меня ещё очень долго, пока я всё так же слепо продолжала следовать по стопам отца, полагая, что на ином другом поприще просто не сумею найти себя. Во мне всегда было мало женственного, хотя мама не прекращала твердить, что это абсолютная чушь, связанная с глупыми прецедентами ещё со времён школы.  В какой-то момент я действительно отказалась от юбки в составе униформы, изо дня в день щеголяя сугубо в старых папиных брюках, достигавших от неподходящей длины самого асфальта, и прятала многочисленные хронические синяки на ногах, образовавшихся из-за инфантильных ухищрений одноклассников, стрелявших по ним бумагой из рогатки. Следующим шагом стало умышленное прятание волос — я постоянно собирала их под отцовской рыбацкой кепкой, отличавшейся просторностью и вмещавшей всю непозволительную длину, которой мама не прекращала восхищаться. У неё было своё неоспоримое видение моей прически, поэтому я так и не осмелилась укоротить локоны вплоть до самого попадания на службу в отдел наркоконтроля.  Во мне отсутствовали чрезмерная экспрессивность, шарм и исключительно женское обаяние, благодаря которому к восемнадцати годам большая часть знакомых уже во всю расхаживала под ручку со своими кавалерами. Это представлялась чем-то закономерным в глобальных масштабах, но никогда не распространялось на меня, поэтому, стоило гордо затянуть пуговицы мундира и поправить эполеты, прежде чем в восторженном кадетском гуле слиться с «Честь имею!», как жизнь наконец-то приобрела совершенно иной смысл — смысл, не навязанный обществом, а подходящий именно для меня. — Ты хочешь правды, острых ощущений, серьёзных достижений, и я понимаю тебя, Лу, — вкрадчиво заметил Ли Минхёк — руководитель самого крупного полицейского управления в округе и по совместительству близкий друг папы, ставший первым, кто пошёл мне навстречу, когда я изъявила желание после выпуска устроиться на работу именно к нему. — Мы все когда-то были такими — юными героями с отвязными мыслями и минимальным багажом знаний. Понимаю, ты была лучшей среди остальных одногруппников, но наркоконтроль — это не гражданские забавы с местными дебоширами. Тут совершенно-… другая специфика работы, к которой, к сожалению, не готовит ни одна академическая скамья. Дело в психологии, знаешь? — Но я видела, как действуют остальные в вашем отделе и чувствую, что мне будет это по силам, господин! — настаивала я, смыкая ладони в молебном призыве и ближе подсаживаясь к столу. — Возможно, вы правы — я слишком молода, чтобы работать с подобным материалом, но внутри осознаю, что это именно то место, где должна быть! Меня не страшат экстренные вызовы, потенциальная возможность смерти-… — Нет, ну вот ты мне скажи: почему наркотики? — резко перебил он, разведя руками. — Почему не патрульно-постовая служба? Не комендантский или оперативный отдел? Ты же знаешь — при твоих талантах все дороги открыты! — Потому что я знаю, что творится в районе Дэрим и по какой причине его окрестили «китайским». Сотни беженцев устремляются именно туда, организуя нелегальные группировки, и в итоге монополизируют целые улицы, из-за чего даже полиция боится что-либо предпринимать, — с надломленным голосом пролепетала я. — Если мы бессильны против таких людей, то как смеем называть себя правоохранителями? Утверждать, что защищаем? Что можем помочь кому бы то ни было? И ведь это не единственный район, на котором сходятся все подозрения в отношении дел, связанных, например, с похищением женщин, которых используют с целью извлечения и продажи яйцеклеток на чёрном рынке! Таких мест целая сотня и их становится всё больше и больше, как и подобных прецедентов! Однако, в отличии от остальных сотрудников, я точно осознаю, что могу работать с ними, господин Ли. — Я вижу в тебе огонь и энтузиазм и ни в коем случае не подвергаю сомнению твои способности, — добродушно улыбнулся мужчина, неожиданно доставая из ящика рабочего стола небольшой белый конверт, — но отдел будет стоять так, как стоял все эти годы. Ты всегда успеешь вернуться в этот обезьянник, Лу, а вот шанс пройти стажировку в компании биоинженерии в таком возрасте выпадает далеко не каждому. К тому же они набирают целый штат криминологов и других опытных специалистов. Поверь, даже предприятиям такого масштаба нужна защита, поэтому не стоит сразу бросаться на гражданскую службу, чтобы понюхать пороху. Готов поспорить, у них там своих щекотливых и заманчивых проблем предостаточно. Как раз для тебя, может, работёнка и найдётся. — Всё дело в этих сумасшедших «амбулаторниках»? Которые ходят по улицам и внезапно набрасываются на людей? — неутешительно полюбопытствовала я, без всякого интереса принимая конверт и тут же вскрывая его. — Должно быть, это папа сказал вам отослать меня куда-нибудь подальше, чтобы я не влезала в это дело, правда? — Твой отец — очень мудрый человек. Он не лишает возможности и при этом безмолвно направляет. Подумай над столь щедрым предложением, девочка. Ты знаешь, я всегда готов принять тебя в наш сумасшедший коллектив, но при этом предоставляю логичную отсрочку хотя бы пожить ещё немного нормальной жизнью, пока вся эта суматоха не уляжется. На тот момент его слова казались как никогда логичными и правдивыми. Дополнительная стажировка в одной из крупнейших компаний широкого профиля могла бы стать новым вкладом, новым огоньком, позволившим бы разжечь целый факел. Однако никто не мог бы даже приблизительно догадаться, что сложившаяся «суматоха» на самом деле никогда не уляжется — только выльется в общемировой коллапс. И с этим непрогнозируемым явлением стрелка моего компаса неожиданно указала в строго противоположную сторону — туда, куда отдел наркоконтроля ни за что бы не посмел сунуться и где его полномочия свелись бы к полному нулю. Я оказалась в той среде, где любая властная рука была абсолютно бессильна и где любой закон моментально приобрёл бы металлический привкус безысходности на фоне сложившейся анархии. Это был мир при «Прионе». Мир, в котором не существовало понятия о справедливости, потому что мы стали первым поколением, в чьей крови тёк Хаос. Мы были продуктом безжалостной войны, свидетелем которой человечество ещё никогда не становилось. И мы были особенными, однако, к сожалению, осознали это слишком поздно.  Пока не попали в руки тех, для кого эта война оказалась всего лишь тренировочным полигоном перед основной битвой.

***

НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ

Юго-восточная сторона Йонъина, Чваханг-ри

Лагерь «Тайпан», 10:01

В сознании не прекращали вихрем бушевать мысли о том, что я приняла присягу верности перед полицией Южной Кореи с целью исполнения главного долга — поимки самых опасных преступников государства — будучи явно не совсем готовой через несколько лет очутиться в эпицентре их ядовитого улия. Где-то в глубине души по-прежнему навязчивой болью отдавалось опасение, что убийцам «Тайпан» рано или поздно удастся раскрыть мою личность, но в то же время я понимала, что внутренне исповедую абсолютно те же жестокие методы приспособленчества и выживания. Во мне было столько же азарта, исступления в результате страшной нищеты, упорства и хладнокровия, чтобы посоперничать с каждым, кто осмелится пересечь черту личного, поэтому я не испытывала умерщвляющего разум страха от многочисленных осуждающих взглядов, бросаемых, в подавляющем количестве случаев, явно не из самых искренних побуждений.  Возможно, я была даже хуже, чем они все вместе взятые — отброшенные, униженные и без конца воюющие наёмники держались особняком, подобно волкам блюдя мир внутри собственной стаи, в то время как я все эти годы смела положится исключительно на себя. Я была и охотником, и разведчиком, и картографом и по необходимости кровожадным убийцей, пока они делили множество ролей, держась друг за друга.  Пребывание в их логове может стать последней точкой моего пути, а может и постепенно преобразоваться в главный инструмент по достижению своих личных целей. Они закрыты, крайне сильны, владеют невероятной военной базой, а их предводитель — новоявленный тиран с целым списком законов, уравнивающих каждого солдата под одно мерило. Может пора и правда сыграть по чужим правилам, чтобы обрести шанс добраться хотя бы до кого-то из правительственных офицеров и наконец заявить о себе? Они непременно заберут меня — заберут в Тэджон и тогда всё точно изменится.  Но прежде всего нужно тщательно спрятать полицейский орден, надёжно вшитый во внутренний карман между подкладками костюма, иначе жизнь закончится, так и не начавшись. Они отдадут меня на корм заражённым, а тот темноволосый придурок Чонсон — будь он неладен — ещё и обведёт этот день в календаре красным цветом — день, когда в очередной раз потешил своё самолюбие и отправил безгрешную душу на тот свет. Ему бы лучше кто-нибудь дал пару уроков по самообладанию, а уже потом сажал в качестве заместителя местного вождя. Придурки. — Чего ты там плетёшься? — неожиданно протянул новоиспечённый беловолосый наставник, чьи брови недовольно сомкнулись на переносице лишь от одного моего хмурого вида.  — Почему они все так таращатся на нас? — сдавленно прошептала я, нервно бегая глазами от бордюра к бордюру, пока мы с Рики вышагивали вдоль оживлённой улицы, по бокам от которой располагалось множество павильонов, где в тени производилась активная заготовка каких-то товаров и продуктов питания. — На лбу что ли что-то написано? — У нас, знаешь ли, новых лиц не было со времён Третьей Вспышки, так что войди, пожалуйста, в положение, — ухмыльнулся он, отбрасывая несколько назойливых платиновых прядей со лба. — Мы не особо принимаем гостей и живём небольшим поселением, где абсолютно все друг друга знают. Думаю, Сонхуну прекрасно удалось ввести тебя в курс дела. — Он сказал, но недостаточно, чтобы понять, ради чего вы оставили меня в живых. Я не лезла на рожон и не душила никого удавкой в отличие от тебя и твоего дружка! Вам бы, ребята, научиться отличать мародёров от обыкновенных охотников, прежде чем усыплять кого попало хлороформом! — шипела я, не в силах унять замешательства, хотя моё положение явно не благоприятствовало для подобных выступлений.  Рики вдруг остановился, смеряя меня нетерпеливым холодным взглядом, и порывисто вынес указательный палец правой руки прямо перед лицом, побудив взволнованно замереть. — За последний год мы сталкивались с сотней бандитов «Сокчо», подбрасывавших нам подставных людей и пытавшихся выяснить настоящее местоположение нашего лагеря, но ни с одной сумасшедшей охотницей-беглянкой, питающейся какой-то травой в лесу! Это Чонвону в последний момент приспичило вытащить твою задницу оттуда, хотя ты его подрезала, поэтому лучше скажи «спасибо», что мы не оставили тебя в качестве завтрака для заражённых! — сдержанно выпалил он, и его губы уязвлённо дрогнули, обнажая несколько ямочек на впавших белых щеках. — Тебе стоит держать язык за зубами и не распространяться о том, что чувствуешь на самом деле. Если для меня вопрос помочь адаптироваться здесь хотя бы на время — дело чести, то другие не станут церемониться. Мы живём по правилу «Plata O Plomo», и, поскольку явилась ты сюда явно с пустыми карманами, тебе нечего нам предложить, кроме свинца. Тот, кто захочет выпустить пулю, непременно сделает это, и тогда твоё молчание обойдётся для тебя самой слишком дорого. Шокировано распахнув глаза, я окончательно растеряла былой азарт, уняв нервический порыв невольно оскорбить его.  В голове никак не хотел укладываться тот факт, что какой-то малолетний наёмник под два метра ростом продолжает поучать меня посередине улицы, гремевшей от многочисленных обозов, проезжавших мимо. Однако я всё-таки сумела взять себя в руки и, остепенившись, строго кивнула, тем самым вызвав смягчившуюся тёплую искру в его необычных лисьих глазах.  Не время показывать клыки, когда каждый метр пространства этого лагеря был, скорее, пороховой бочкой, чем надёжным убежищем. — Кто такие «Сокчо»? Я никогда не слышала о такой группировке, хотя регулярно сталкивалась с бандитами из других провинций, бежавшими от пустыни, — полюбопытствовала я в попытке поравняться с широким и уверенным шагом Рики. — Возможно, именно с ними ты и сталкивалась, потому что не напороться на этих ублюдков просто невозможно. Это самое крупное преступное военизированное сообщество, уцелевшее до сегодняшнего дня только благодаря правительственным дезертирам, всяким иностранцам и другому сброду, не сумевшему вернуться обратно на родину из-за «Приона». Как только границы оказались официально закрытыми, они начали страшно бедствовать, что в итоге и предопределило их путь бесконтрольного бандитизма во время эпидемии. Отчасти я их понимаю, потому что сам никогда не был коренным жителем, но их методы выживания-… то, что оценить точно никогда не смогу. — Откуда ты? — нерешительно спросила я в инстинктивном страхе как-то задеть этим вопросом, однако юноша, на удивление, ответил более, чем прямолинейно без всяких умалчиваний. — Из Осаки. Если быть точнее, из района Камагасаки. Не лучшее местечко для жизни и не самое безопасное, поэтому мама перевезла нас сюда с младшей сестрой, когда мне было всего лишь пять.  — И они здесь с тобой? В лагере? — Нет, давно мертвы. Неловко.  Я тут же устремила взгляд в землю, мысленно протянув тривиальное «соболезную», однако Рики, казалось, оно было и не нужно — он озвучивал факты своей биографии так, как будто цитировал на слово труд какого-то писателя, которого искренне ненавидел: так же безэмоциально, сухо и с толикой презрения. Было ли это презрение адресовано самому себе или, в целом, всем трагическим событиям, нарушившим естественный ход его благополучной жизни — я не знала, однако заметила, что о суровых явлениях, обычно тревожно откликавшихся в сердцах простых людей, он рассуждал с таким уровнем беспристрастности, каким обладают, скорее, мудрые философы в преклонном возрасте, которых даже не страшит сам факт смерти.  — Здесь абсолютно все, кого бы не встретила, сироты, и это то, что отличает нас от других лагерей выживших, где люди умудряются строить семьи и растить новое поколение детей. Подобные вещи отвлекают от более насущных вопросов, как, например, безопасность и оборона, поэтому наше происхождение делает нас на порядок сильнее других, о чём «Сокчо» умудрились прознать. Те, у кого давно нет близких, не охотятся за призраками прошлого — у нас просто нет на это времени, потому что мы создали другую семью. Ты знаешь, чем клан отличается от обыкновенного лагеря? — Родством? — посмела предположить я, и Рики с сомнением, но кивнул, позволив ощутить небольшой привкус триумфа от своей маленькой победы. — Все современные коммуны, появившиеся в период Второй и Третьей Вспышки, — это лишь спонтанные общины, сформировавшиеся стихийно в результате тяжёлых обстоятельств. Они создаются и распадаются, и лишь немногим удаётся организовать свой быт так, чтобы продержаться долгие годы. «Тайпан» преследовала другая судьба. Все собравшиеся здесь солдаты не прибились к нам из ниоткуда. Они обладают профессиональными навыками: в прошлом были врачами, инженерами, строителями, опытными стрелками или механиками, поэтому мы сумели создать такую систему, где у каждого есть своё место и где каждый может внести вклад в общее благосостояние. Только это благосостояние основано на тесных узах и на круговой поруке. Мы боремся друг за друга. Мы умираем друг за друга. И если уж Чонвону сверкнуло нарушить правило не тащить с собой незнакомца в лагерь, то за это дерьмо мы тоже будем расплачиваться все вместе. Втроём.  — Все вместе? — неверующе воскликнула я, осознавая, что данная перспектива нисколько не радует, как, впрочем, и потенциальная возможность быть избитой за какое-то там правило, к которому даже не имею ни малейшей причастности. — Слушай, Рики, давай ты просто по-тихому отпустишь меня и всё? Я не нужна в вашем исключительно мужском государстве, не представляю никакой угрозы и, тем более, не хочу нарушать совместную идиллию! Я прекрасно просуществовала все эти два года одна и сама отыщу дорогу на юг. Я бесполезна для вас. Дай мне уйти, умоляю!.. Нишимура снова бросил на меня острый взгляд в ответ на идиотские пререкания, прежде чем резко схватить за локоть и оттянуть в сторону от огромной повозки с лошадью, двигавшейся прямо навстречу.  — Смотрите, куда шагаете, чёрт возьми! — прорычал всадник, когда наёмник миролюбиво вытянул ладонь в жесте извинения, принявшись впоследствии распекать меня, как глупое неуёмное дитя. — Ты похоронила двух наших парней, травмировала Чонвона и, в добавок ко всему, рухнула в руки прямо к предводителю! Он видел тебя в лицо, поэтому даже не выпускай ничего подобного вслух! Просто скажи «спасибо», что не прикончил на ровном месте!.. — О, ну так я буду знать, что самый высокий и измазанный в крови инфицированных — это ваш потенциальный господин-начальник-председатель, а не тот сумасшедший негодяй из шатра, хотевший пристрелить без всяких раздумий! Вот уж простите, это ведь так очевидно!.. — продолжала восклицать я, и нежно-розовые губы Рики неожиданно растянулись в скромной улыбке, которую довелось заметить далеко не сразу. Должно быть, он улыбался не слишком часто, поэтому это далось ему с каким-то неосознанным усилием, над которым он даже не брал контроль. Граница между пугающей суровостью и подлинным добродушием в его случае оказалось очень тонка, и я нашла это крайне обворожительным. В моих жалобных репликах и правда было много эмоциональности, но только спустя мгновение я сумела ощутить, насколько комичными они, в сущности, являлись. Их малая значимость, скорее, была приятной для нас обоих, поскольку мы оказались поставлены не в самое простое положение. И тем не менее я испытывала радость, что в этих сложных обстоятельствах нашлось место для тёплой улыбки.  Заметив, как я с забавой наблюдаю за его реакцией, он снова принял угрюмо-надменный вид, подталкивая меня в сторону одной из многочисленных деревянных дверей, откуда пахнуло сильным жаром и невыносимой влагой.  — Летиция! — закричал он, и я взволнованно вздрогнула от мощности амплитуды, с которой он дёрнул за ручку, буквально врываясь внутрь. — Летиция!.. Выходи! У тебя пополнение! В это мгновение из-за запотевшей стеклянной перегородки выскользнул силуэт невысокой полной женщины, облачённой в длинное полудомашнее платье, какие были популярны среди домохозяек в середине прошлого века, и кипельно белый фартук, на котором отпечаталось несколько мокрых пятен.  Должно быть, моё появление слишком шокировало её, поскольку она удивлённо смерила лучистым взглядом сначала несомненно знакомого ей Рики, а потом и меня, невольно поднеся покрасневшие от упорного труда ладони ко рту. Несколько поседевших прядей волос упало на румяное лицо, прежде чем она поспешила схватиться за близлежащее полотенце, суетливо утирая несколько капель пота с подбородка. — Боже правый!.. — тихо пробормотала она с необычным акцентом, обращаясь к наёмнику, которого раззадорила её реакция. — Откуда бедную девочку достали, черти? Зачем притащили её сюда? Чонсон-щи знает?.. — Ещё как знает, аджумма, поэтому позаботьтесь о ней, пожалуйста. Это временный приказ доранга, — скромно оповестил Нишимура, прежде чем ободряюще похлопать меня по плечу. — Пока неизвестно, в какой корпус её определят и определят ли вообще, поэтому будет тебе помогать. Лишние руки всегда нужны. Сперва нужно заняться похоронами Хоноя и Интака, а потом уже её размещением, так что присмотри за ней. — Святые боги, вот уж проблему нашли! Присмотрю, конечно! А господин как же?..  — Не знаю, она убила двух наших. Чонвон сейчас под присмотром лекарей. Первая группа только вчера вернулась из похода в Осан — совершенно измученная и голодная. Благо, никто не пострадал, но нам всем нужно немного времени на реабилитацию, так что я пока взял наставничество над новенькой на себя. Они продолжали сумбурно обмениваться десятком новостей прямо у меня на глазах, и, исходя из их хаотичного диалога, я сумела уловить только тот факт, что Летиция, скорее всего, была единственной женщиной в преклонном возрасте на весь лагерь, бравшей на себя вопрос о приготовлении пищи и приведении боевой униформы в надлежащий вид. В дополнение, от меня не укрылся тот момент, что специальный отряд «Тайпан» сумел добраться вплоть до Осана и разведать обстановку где-то на юго-западе. Приятного было мало — сотни наёмников, угасшие территории и первые признаки стремительного опустынивания.  — Господи, деточка, сколько же тебе лет? — вдруг воскликнула тётушка, восторженно хлопнув в ладоши. — Двадцать три, — угрюмо откликнулась я, на что она ещё громче заголосила: — Право, ещё совсем юная, а уже так много пережила! Я в твоём возрасте только университет закончила да замуж сразу выскочила! Ох, беда-то какая!.. Ну ничего — будешь приглядывать за этим белокурым засранцем, — Она довольно кивнула в сторону утомлённого Рики, поспешно закатившего глаза и направившегося в сторону выхода, — а то ему как раз не хватает хорошей компании. Всё один мечется, как оборванный волчонок!.. Дверь громко захлопнулась, и я растерянно потеряла наёмника из виду, так и не успев задать тонну насущных вопросов. В первую секунду захотелось почему-то заплакать от накатившего чувства сомнения и безысходности, а потом закричать — причём настолько громко, что тут опять бы сбежался какой-нибудь патруль. Но выхода не было — необходимо притвориться их союзником, чтобы не лишиться жизни и выиграть время для поиска маршрута к Стене. Нужно заставить их поверить, что я самый невинный на свете человек, ставший заложником непредвиденных обстоятельств, иначе вздёрнут на первом попавшемся дереве, как последнюю скотину, и даже эта взволнованная аджумма, всё никак не знавшая, как ко мне подступиться, не сможет ничем помочь. — Ничего, дорогая, не горюй! — твердила она, вручая в руки свежевыстиранный фартук. — Они все сначала приходили сюда разбитые и израненные всеми этими смертями, да потом пообвыкли. Много чего хорошего тут обретёшь, если пошире откроешь глаза и посмотришь на ситуацию с другой стороны. И люди тут есть хорошие, понимающие — ради друг друга шею кого хочешь готовы перегрызть!.. А ты к тому же девушка — за неподдельную женскую мудрость и гор свернуть мало! Только будь всё же поаккуратнее с ними — многие ещё совсем молодые, дурь из головы не выветрилась, а девочек таких хорошеньких, как ты, от роду не видали. Господин у нас справедливый, но строгий — ошибок не прощает, поэтому держись в стороне от неприятных инцидентов, хорошо?.. Я сдержанно кивнула в ответ на её добрые слова и ревниво зажала ткань в ладони, прежде чем завязать крепкий узел на пояснице.  К сожалению, эта старушка даже не подозревает, что от моей сугубо хрупкой женской натуры уже давно ничего не осталось и что в этом лагере я явно надолго не задержусь.

***

СПУСТЯ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ

Чуткая опека Летиции с прошествием времени невольно распахнула двери немного в иную земную параллель, позволив нырнуть в самую пучину айсберга «Тайпан», а не только сидеть и глупо наблюдать за его весьма неоднозначной верхушкой. Если бы лагерь можно было сравнить с каким-нибудь государством, то я бы тут же неосознанно провела ассоциацию с целым материком — но не благодаря баснословным масштабам, нет, а той силе и сплочённости, которую увидела, пожалуй, впервые с момента начала мировой эпидемии.  Люди здесь жили действительно иначе, обладая нетрадиционной военной выправкой, выносливостью и единством взглядов. Поначалу это казалось безумным, учитывая тот факт, насколько разными все эти юноши выглядели. Однако тот титанический труд, который они совершали на регулярной основе, без колебаний впрягаясь в общее дело и деля последний грамм риса друг с другом, не мог не поражать, внушая смутное ощущение какой-то утешённости на фоне глобального бедствия. Возможно, Рики был прав, заявляя, что их стопроцентное доверие и взаимопонимание изначально было построено на хроническом чувстве тотальной отброшенности в те годы юности, когда они, казалось бы, во всю должны были пожинать плоды родительской любви и поддержки. Но у них не было и крохотной доли того, чем обладала я на протяжении всей жизни, будучи окружённой заботой со стороны как сильной отцовской, так и материнской фигуры. От папы мне досталась прямолинейность, дальновидность и далеко не женский подход к решению насущных вопросов, в то время как от мамы — чуткость, добродушие и тяга к справедливости.  Что же преподнесла этим солдатам их судьба? Трудно ответить на данный вопрос, поскольку, взирая на эти узкие, омрачённые непрерывным трудом лица, я могла думать только о том, как бы встроиться в сложную схему их бытия и остановить этот дикий поток обсуждений, бушевавший на улицах всякий раз, когда приходилось выходить на раздачу еды. Отчасти мне повезло — большую часть времени я проводила либо на небольшой кухне, либо в узком пространстве прачечной вместе с Летицией, где ни у кого не находилось потенциальной возможности сидеть и рассматривать мою раздражённую физиономию, с которой я пытаюсь в очередной раз не обжечься кипятком. Нишимура поступил достаточно мудро, вынудив работать там, где не окажется ни секунды на то, чтобы даже присесть — не говоря уже о неправильных мыслях разработать детальный план для побега, дабы смыться из этого подлинного ада — поэтому первые несколько суток я действительно привыкала, рассортировывая вещи до полуночи и отключаясь прямо на полу прачечной, пока не испытала адский приступ агонии.  Всё происходящее напоминало то же самое заключение, только протекавшее в какой-то исправительной колонии, куда меня определили по совершенно нелепой ошибке. В бесконечной туманной дымке горячего пара я чувствовала, что стремительно угасаю, каждый раз ощущая недомогание даже при подъёме обыкновенной металлической кастрюли, что не осталось незамеченным от глаз чуткой кухарки. Первое время она развлекала меня многочисленными рассказами о том, как ей удалось перебраться из маленького южно-африканского городка в огромный Сеул, которым она, в своё время, грезила долгие годы, желая наконец побывать на месте тех, кто сумел вырваться за пределы родной страны, чтобы открыться чему-то новому. Многочисленные перипетии при изучении нового языка и упорные попытки заработать достаточно средств для проживания в мегаполисе поначалу и правда позволяли отвлечься от суровой действительности и вникнуть в детали судьбы совершенно незнакомого человека, изо всех сил пытавшегося скрасить моё одинокое томление в четырёх стенах. Однако она вряд ли догадывалась, что последнее время я только и делала, что жила боем, разведкой и стремлениями отыскать гражданских, дабы не увязнуть в границах Стены ещё дольше. И за одни единственные сутки мои наработки моментально обратились в прах, чтобы в конце концов я обнаружила себя нигде иначе, как на кухне ради приготовления пищи для шестидесяти наёмников самого разного подряда и категории.  И всё-же я понимала, почему Летиция пользовалась таким уважением среди простых парней, каждый день заглядывавших, чтобы просто поздороваться, пока я продолжала прятаться, агрессивно нашинковывая капусту — более приятного и бесхитростного человека, чем она, трудно было сыскать даже при свете дня. Для лагерников помоложе она играла роль, скорее, настоящей матери, выбегавшей каждый раз за порог прачечной ровно в полдень, чтобы наградить отправлявшихся за ворота охотников свежеиспечённым хлебом. Пока многие из них трусили, желая, скорее, пробиться обратно в ряды часовых, лекарей или же строителей, чтобы не подвергать собственную шкуру слишком высокому риску, я жаждала оказаться на месте одного из них — опять ощутить запах свободы, тяжесть огромного лука за спиной и масштабность этого страшного непредсказуемого мира.  Быть охотником, а особенно разведчиком в «Тайпан» считалось крайне почётным, поэтому даже наёмники с другими нашивками смотрели на таких, как, например, Рики, совершенно иначе — с восторгом и благоговением. Эта страта бывала за границей лагеря каждый божий день, знала больше всех о том, что творилось во внешнем мире, занималась прогнозированием и состояла ближе всего к руководству — «людям-теням», как я любила их про себя именовать, поскольку они практически никогда не появлялись на улицах и в людных местах. Даже Летиции приходилось отдельно брать на себя задачу по приготовлению пищи исключительно для их состава — никто другой в главный шатёр просто не допускался. — Ну ничего, ещё до них доберусь, — ненавистно шептала я, когда тётушка вбежала на кухню, хватаясь за большой чан с готовой похлёбкой и тут же бросая на меня взволнованный взгляд. — Боже, милая, ну что же ты рубишь ножом эту несчастную капусту, как топором!.. Так, иди-ка на раздачу, а я тут без тебя сама закончу. Давай-давай!.. Нечего так глядеть на меня! Из тебя не хозяйка, а настоящая бестия!.. — суетилась она, пока я утомлённо поправляла на ходу выбившиеся из под повязки волосы, прежде чем устремиться под просторный полотняный навес, возле которого уже выстроилась огромная очередь из местных плотников и разведчиков, вернувшихся с утренней службы.  Улицы были залиты солнечным светом, обращая горизонт в настоящую раскалённую пустыню, и я механически принялась наполнять под радостные свисты протягиваемые подносы тарелками с бульоном и варёным рисом. Приветствовали ли солдаты Летицию с таким же жаром и рвением или это было просто негласной традицией, неизвестно, однако меня подобное ликование невольно смутило.  Я тут же схватилась за половник, делая вид, что мне нет до них вообще никакого дела, когда какой-то лагерник, неожиданно вклинившийся в очередь, вдруг быстро залепетал: — П-Привет! Меня з-зовут Гисок! О Г-и-с-о-к!.. Мне двадцать четыре, и я из отряда лекарей. Пожалуйста, запомни это имя, хорошо?.. Удивлённо подняв взгляд, я не сразу разобрала его просьбы, немного теряясь среди воцарившегося шума, когда кто-то с конца закричал: — Гисок! Придурок, какого чёрта?! Хватит всех задерживать!.. Но юношу не испугал столь суровый оклик, и он, молитвенно сложив ладони на груди, пуще прежнего затараторил: — Ты очень красивая!.. Я видел тебя с Рики-хёном! Во сколько ты сегодня заканчиваешь?  В этот момент кто-то недовольно выругался, прежде чем с силой оттолкнуть непримиримого солдата в сторону. Напротив вырос высокий беспристрастный силуэт незнакомца, в ком спустя мгновение я узнала Пак Сонхуна. Он раздражённо сжал челюсть, даже не проводив взглядом стушевавшегося товарища, бросившегося в самый конец толпы, и шумно выдохнул, прежде чем с усилием улыбнуться. — Мне только рис, пожалуйста.  По какой-то причине я была очень рада его видеть: то ли от того, что оказалось просто приятно за весь этот период времени встретить хотя бы одно знакомое лицо, то ли от того, что он не прекращал каждые два дня подбрасывать на подоконник небольшие свёртки с необходимыми медикаментами, сопровождая их маленькими пояснительными записками о правилах приёма и дозировках. Он, на удивление, после первой нашей встречи не оставил без внимания мою жалобу о непрекращающихся болях в районе желудка и вызвался подобрать препараты, которые в совокупности оказались очень даже рабочими — боль начала постепенно утихать уже на третьи сутки, и мне хотелось как-то выразить свою благодарность. Однако покидать Летицию, как и беспризорничать по улицам в поисках одного единственного лекаря, было строго-настрого запрещено, поэтому я могла лишь улыбнуться в ответ на его внезапное появление. Он был всё так же облачён в традиционный для своего отряда светло-серый костюм, подчёркивавший достаточно худощавое телосложение, ширину плеч и молочный — практически густо-белый — цвет лица, на котором продолжали тихо улыбаться три родинки. В мягких объятиях золотых лучей он выглядел намного расслабленнее и приветливее, чем в официальной больничной обстановке, поэтому я невольно ощутила толику загадочного облегчения от его открытого участливого взгляда. Где-то внутри что-то подсказывало о его естественной предрасположенности ко мне, но как бы не хотелось говорить более открыто — понять, чем именно живёт «Тайпан» и какую деятельность они ведут на самом деле — приходилось из раза в раз смиряться со своим весьма шатким положением, благодаря которому я была лишь жалким второсортным болтом в этой большой сильной машине. Мне казалось, Пак Сонхун способен пролить свет на очень многие нюансы, однако я была под постоянным наблюдением как Летиции, так и других наёмников, поэтому как-либо подступиться к нему не представлялось ни единой возможности.  Рики же, наоборот, не особо был склонен к разговорам подобного характера — он, очевидно, состоял на особом счету у руководства, поскольку среди обыкновенных лагерников его практически невозможно было увидеть. С момента нашего последнего разговора он так и не появлялся, что невольно натолкнуло на мысль о моей относительной свободе — он не стремился держать меня на коротком поводке до первого прокола, поэтому я старалась держаться как можно незаметнее, чтобы ни в коем случае не вызывать ни у кого вопросов и не привлекать лишнего внимания. Последнее удавалось со сравнительным успехом — особенно к вечеру, когда все отряды собирались за огромным костром во время финального приёма пищи. У них царила поистине своя семейная атмосфера, в которую я решительно не вписывалась, поэтому после всех вымытых склянок я по привычке с дрожащими от усталости руками плелась в самый дальний угол здания кухни под холщовый навес, служивший одновременно и прекрасным убежищем и обзорной площадкой. После адски тяжелого дня хотелось исключительно скрыться, дабы совсем не попадаться никому на глаза, и съесть всё то, что Летиции удалось припрятать для меня из резервов — немного бульона и пару рисовых лепёшек.  Стоило развернуть из небольшого обрывка пекарской бумаги свой ужин и единственный приём пищи за весь день, как солдаты запели в отдалении, счастливо приветствуя одного из товарищей. Каково было моё удивление, когда в рослом тёмноволосом юноше с яркими искрящимися глазами и счастливой улыбкой, больше производившей впечатление острого оскала, я признала того самого товарища Рики, пострадавшего от моей руки.  Он передвигался с небольшим усилием, опираясь на плечо шедшего рядом друга, в то время как остальные зеваки, столпившиеся по кругу, принимались снова и снова голосить куплет неизвестной песни. В свете жаркого бордового пламени я заметила, что он был немногим старше сдержанного Нишимуры, но в то же время намного раскрепощённее, что больше подчёркивало его нетрадиционное простодушие, с которым он охотно пожимал руки всем и каждому. Возможно, он пользовался особым уважением среди остальных солдат, поскольку они тянулись к нему практически неосознанно, крича малопонятное «Ян Чон Первый!», прежде чем в нескончаемом гомоне осесть на землю перед наполненными рисом керамическими тарелками.  Одним из тех, кто помог юноше аккуратно устроиться возле костра, был Пак Сонхун, и я постаралась прибиться в самую глубь навеса, чтобы ни в коем случае не попасться на глаза и ему — слишком много свидетелей вокруг.  — Они зашивали, да?.. Прямо иглой зашивали? Боги, как эта мелкая стерва умудрилась так подрезать тебя? — лепетал один из лагерников, неуёмно сверливший взглядом лодыжку Чонвона. — Я имею ввиду: она же-… девка! Обыкновенная девка! Подружка Чонсона, правда же? Я видел неделю назад, как он тащил её в собственный шатёр. Она сто процентов спит с ним — даю голову на отсечение!.. — Ёнджун-щи тут же убил бы их обоих за такое, Гонхак. Не неси ересь. Ты знаешь, насколько он суров к подобным вещам, — глухо откликнулся знакомый мне лекарь, на что я невольно вздрогнула, по какой-то причине испуганно реагируя на его голос. — Мы все здесь живём в рамках одного и того же устава, поэтому не выдумывай глупостей. К тому же от Чонсона ей тогда знатно досталось… Удивительно, что она вообще выжила. — Боже, Сонхун-а, ты реально веришь в то, что охотники и все приближённые Чхве совершили проклятый намаз во имя этого устава? Думаешь, Чонсон не нарушает? Они все нарушают, иначе дикарку бы не поселили с нами! Она отправила на тот свет Хоноя и Интака, травмировала, вон, Чонвона-… — Эй, Гонхак, заткнись ради бога!.. Я вообще-то в полном порядке, а ты уже решил приписать меня к касте инвалидов! — выступил в свою защиту Ян, набивая рот рисом. — Чего вы вообще все завелись так? Ну оставили её и оставили… У нас что — места нет? Может она ещё сможет нам помочь! Видел бы ты её карты и как она перемещается по лесу!.. Ставлю на то, что никто лучше неё юга точно не знает! — Так говоришь, будто это она не тебя ранила… — О да, Ян Чонвон, руководитель даст ей шанс, и она прямо-таки возьмёт и проведёт нас всех к Стене! — насмешливо воскликнул кто-то из толпы. — Нет, ну доранг наверняка увидел в ней какой-то потенциал — иначе быть не может!.. — Я бы тебе сказал, какой именно потенциал он увидел… — Эй, Сонхун, откуда тебе знать, что ей так сильно досталось от Чонсона, а? — снова возник тот самый звонкий голос, пронизывавший до костей и вновь заставивший позабыть об имени своего обладателя. — Меня закрепили за её койкой, чтобы она не сбежала, но в итоге пришла в себя только спустя трое суток. — Грёбаный свет, ты видел её голой?!.. По толпе снова пронеслась целая канонада ликующих криков, и я взволнованно прижала колени поближе к груди, наблюдая, как эти придурки, подобно голодным ястребам, принялись кружить вокруг растерявшегося лекаря. — Да нет же, нет! Что ты такое несёшь, Гисок? — Я так и знал, что ты умрёшь девственником! Сам же говорил, что она, вроде как, в твоём вкусе, разве нет?.. — Успокойтесь, идиоты, она даже не взглянет в вашу сторону! Делаю ставку на то, что через месяц её уже тут не будет. Все дружно проснёмся, а от неё и след простынет. Доранг не станет держать какую-то подстилку так долго, так что хватит рассуждать, кто и как её видел. Вы ещё тут в очередь выстройтесь, чтобы её персональное благословение получить! — Гисок просто завидует, что она знает о существовании Пак Сонхуна, а о его — нет. «Привет! Меня зовут О Гисок! Мне двадцать четыре! Запомни меня, ладно?» — воскликнул кто-то в неконтролируемом стремлении обратить наивные слова солдата в шутку, что у него, впрочем, замечательно и вышло — отряды разразились в громком хохоте, хватаясь друг за друга, в то время как виновник незатейливого дурачества недовольно раздул ноздри, складывая руки на груди. — У Сонхуна хотя бы лицо смазливое, а ты похож на сморщенный кактус! — Иди сюда, Сынкван! Я прикончу тебя!.. Юноша поспешил броситься вслед за своим обидчиком, но стоило им обоим покинуть границу плотного круга людей, как на фоне выросла суровая фигура старшего наставника. Солдаты моментально стихли, бросая керамические тарелки с рисом, и тут же поднялись с земли, поравнявшись в одну стройную линию. Даже рокот костра, казалось, стал намного тише при его внезапном появлении, в то время как чернильные локоны отражали мягкие пунцовые пучки колышущегося света. — Вы что это тут обсуждаете? — прорычал мужчина, поправляя на спине лук, когда среди провинившихся лагерников застыла общая экспрессия подлинного испуга и сожаления. — Какого чёрта сидите здесь и протираете штаны, когда уже давно должны быть возле трибун? Живо к полю!.. Отряды вздрогнули, прежде чем униженно двинуться в сторону главной дороги, ведущей на противоположный конец территории. Наивно полагая, что с закатом и с приходом комендантского часа они моментально разойдутся по индивидуальным шатрам, я специально дождалась темноты, чтобы хотя бы один единственный вечер провести в тишине и всё хорошенько обдумать. Однако судьба продолжала вносить свои коррективы.  Эта ночь внезапных развенчаний обещала быть слишком долгой. Поспешно натянув на голову кепку, походившую на плотницкий головной убор, я спрятала волосы и, сбросив фартук на землю, медленно двинулась строевым шагом вслед за другими наёмниками, подражая их движениям. Пока хаотичные мысли, преисполненные ненавистью к тому, с какой лёгкостью эти придурки заклеймили меня продажной девкой и «подружкой Пак Чонсона», продолжали рвать на части, я сдержанно поджимала губы, пряча лицо в тени козырька. Ни за что бы не подумала, что мужчины в таком возрасте могут демонстрировать столь высокий уровень инфантильности, напоминая глупых неуёмных подростков в период полового созревания. Хотелось, конечно, отпустить им пару ласковых в привычной манере, но, боюсь, моё шаткое положение не позволяло хватать их за воротник и учить уму разуму — не сейчас, когда я была на целый шаг ближе, чтобы выведать, куда весь «Тайпан» исчезал с заходом солнца. Неужели выстроили отдельное подземное укрытие? Или, может, они задействованы в проведении каких-то опытов? В страхе, что всё это может обернуться ловушкой, я аккуратно прижала локоть к бедру, проверяя наличие небольшого ножа, украденного с кухни Летиции ещё в первый день нашего знакомства. Паническое убеждение, что ни один человек на этой закрытой территории не заслуживает доверия, побудил действовать более отчаянно. Притвориться обыкновенным лагерником и затесаться среди себе подобных не составляло слишком трудной задачи, учитывая, что в униформе я больше походила на обыкновенного несозревшего мальчишку, вырвавшегося из под крыла заботливой кухарки. Что было сложнее, так это выжить — особенно в узких каменных проходах, расположившихся под землёй и в итоге приведших к большому рингу, отгороженному от ряда каменных сидений металлической изгородью. Они были практически незаметны в силу колоссальной по масштабам публики, оцепившей пандус со всех сторон, и только по приближении к лестничному пролёту каждым дюймом кожи я ощутила что-то неладное. Холодные каналы лабиринта снова и снова наполняли чьи-то крики, причину которых поначалу слишком трудно было определить. Однако когда толпа новоприбывших зрителей, включая меня, начала постепенно рассеиваться вдоль стен, взволнованно обращая взгляды вниз, до меня наконец дошло, что именно это было за место. — Подземный тренировочный комплекс, — еле слышно сорвалось с уст, когда в поле зрения оказалось несколько полутёмных площадок, наполненных боевой атрибутикой и грушами, свисавшими на массивных цепях с карабинов, намертво вбитых в потолок. Металлические колонны поддерживали всю эту конструкцию, надёжно предупреждая риск обвалов, поскольку, судя по ветхости и давности выстроенных перегородок, этому месту уже было несколько десятков лет до того, как его наводнили солдаты «Тайпан». Старые предупреждения «Осторожно! Высокое напряжение», изображённые красной краской на чёрных от грунта и грязи стенах, свидетельствовали о том, что в прошлом это место, скорее, было бункером или частью какого-то дополнительного подземного помещения при разрушенном заводе. Теперь же оно было расчищено и полностью переоборудовано — переоборудовано для ведения боёв без правил. Когда я распознала на ринге несколько юношей из разных отрядов и в нос ударил запах чего-то металлического — удушливого, грязного и противоестественного — меня охватил паралитический эффект, при котором могла лишь стоять на одном месте, заворожённо наблюдая, как наёмники, обнажённые по пояс, избивают друг друга до потери пульса. Казалось, каждый их замах руки подпитывался нечеловеческим рёвом собравшихся зрителей, примкнувших телами к железной сети, тянувшейся к самому потолку, — единственному, что отделяло их от неистово оборонявшихся бойцов. Учитывая то, что они вели счёт победителей и выбывших, это было не больше, чем забава — убийственно мрачное и жуткое развлечение, при котором позволяли друг другу вымещать всю ярость и агонию, копившуюся в ожесточившихся от эпидемии сердцах. «Как думаешь, милая, что произойдёт с двумя маленькими мальчиками, ввязавшимися в драку, если вовремя их не разнять? — невольно вспомнились слова папы, когда он впервые привёл меня на тренировочную площадку солдатов специального назначения. — Если дать им полную свободу воли, избавить от всякого рода ограничений? Что они сделают друг с другом, а?» «Трудно представить, если честно, — ответила тогда я, отстранённо пожав плечами и продолжив наблюдать за упорной работой курсантов. — Полагаю, они рано или поздно остановятся. Не могут же дети забить друг друга до смерти, верно?» «Нет, Лу, к сожалению, люди склонны неосознанно творить зло подобно тому, как пчёлы производят мёд. Не зря мы с ранних лет учимся существовать в границах социальной морали и морали личностной. Такого рода сдерживающие механизмы воспитывают в нас сознательное — делают настоящими людьми, руководствующимися, в первую очередь, разумом, а не инстинктами. А вот если взять двух несформировавшихся мальчиков с размытым пониманием о том, что хорошо, а что плохо; что должно, а что строго возбраняется; они будут опираться исключительно на то, что подсказывает им тело. То, как устроена мужская психология, немного отличается от женского восприятия мира, понимаешь? — улыбнулся он, замечая мой сосредоточенный вид. — Если стравить двух девочек, они вряд ли продемонстрируют излишнюю жестокость, но вот если стравить двух мальчиков, в них может проснуться совершенно иное чувство, не слишком сильно отличающее нас от животных.» «И какое же?» — полюбопытствовала я, не совсем понимая, почему он вообще рассказывает об этом. «Жажда крови, милая Лу, — приглушённо произнёс он, совершенно позабыв о студентах, тренировавшихся у нас на глазах. — Никогда не позволяй этому чувству завладеть тобой. Оно слишком опасно.» Будто в подтверждение этих слов я очнулась, замечая среди бойцов Рики, с криком бросившегося на своего оппонента и повалившего его на земь. Только тогда мне удалось засвидетельствовать, насколько бледным и разъярённым он был: его платиновые волосы, окроплённые бордовыми каплями крови, прилипли ко лбу — но даже они не посмели скрыть тот огонь, который пылал в его узких анималистических зрачках. С каждой секундой он разрастался всё больше и больше, опаляя острыми языками даже на расстоянии, пока его ненависть жарким клеймом не отпечаталась у меня на сердце. — Х-Хватит!.. — из последних сил засипел боец, оказавшийся под ним, и только в то мгновение Нишимура, как казалось, обрёл силы, чтобы вернуть былое самообладание, резко отпрянув.  Его тело с ног до головы было покрыто потом и цементной пылью, и когда он попал в руки арбитра, едва стоя на ногах, то уже практически не дышал, жадно раскрывая рот в поисках кислорода. — Победитель второго поединка — Нишимура Рики! — заголосил судья, и зал задрожал в иступлённом крике, принимая упоённого сладостью победы охотника обратно к себе. В этот момент кто-то резко сорвал кепку с моей головы, и я испуганно дёрнулась в сторону, увидев перед собой широко улыбавшегося Пак Чонсона. Его силуэт источал полную готовность к непредвиденному — к чему-то, что он несомненно ожидал и что теперь с таким триумфом созерцал, не спуская с меня своих голодных, опьяненных бурей прошедшего боя зрачков. Отступать было некуда — нас зажали со всех сторон, и я в ужасе проследила за игривой вспышкой в его тёмных чернильных веках в попытке предугадать дальнейшее действие, когда он порывисто схватил меня за запястье, моментально воздев его кверху. — В наших рядах затесалась новая гостья! — ликующе закричал он, обращая внимание публики к канату наших сцеплённых рук и ловя первые отклики лукавого одобрения. — Дикарка готова попытать удачу стать частью клана! Ожесточённо сжав воротник его куртки, я предприняла попытку вырваться и скрыться в толпе, однако юноша опередил меня в намерениях, грубо разворачивая к себе спиной и размещая шею в изгибе собственного локтя. — Первое правило клана «Тайпан» — новички обязаны учавствовать в поединке! — шептал он прямо на ухо, пока я, брызжа слюной, продолжала выкручиваться в желании убить этого сумасшедшего ублюдка на ровном месте. — Второе правило — в схватке участвуют пятеро. Третье правило — поединок длится столько, сколько потребуется, — Не ослабляя металлической хватки, он притащил меня прямиком к лестничному ограждению, ведущему на ярко освещённый прожекторами ринг. — И четвёртое — бойцы сражаются без обуви и голые по пояс. Стоило ему ослабить крепость рук, как я тут же грубо толкнула его в грудь, на что он насмешливо поднял ладони в капитулирующем жесте, вслушиваясь в оглушительный набат наёмников, столпившихся позади. — Дикарка! Дикарка! Дикарка! — продолжали скандировать они, даже не обращая внимание на четверо других бойцов, оказавшихся по противоположную сторону пандуса, когда Чонсон втиснул мне в руки бинты и красные бойцовские перчатки. — Либо выходишь и бьёшься, либо я убиваю тебя прямо на глазах у всего клана, — с пугающей беспристрастностью заявил он, схватив за затылок и в опасной близости расположив побледневшее до смерти лицо напротив своего. — Я сделал на тебя ставку, так что даже не думай проиграть. Если уложишь всех на лопатки, сможешь остаться. Я шокировано распахнула рот в немом призыве, совершенно теряясь от противоречивости его слов, одновременно подписывавших смертный приговор и в то же время гласивших: «Я выбираю тебя, потому что знаю, на что ты на самом деле способна». Всё происходящее больше напоминало какую-то чрезвычайно несмешную шутку, карикатуру, от которой хотелось, в сущности, разрыдаться. Глаза и правда запекло, но не от желания действительно расплакаться, а от безвыходности положения, в которое он меня успешно сманил, соря двойственными заявлениями. Благодаря удачной манипуляции Пак Чонсона я неосознанно стала главной звездой проклятого шоу на выживание под названием «Бейся или сдохни», режиссёр которого по-прежнему был не совсем известен, что, тем не менее, не умаляло моего стремления уничтожить его при встрече. — После поединка ты проведёшь меня к своему руководителю, иначе «Тайпан» лишится своего заместителя, усёк? — прошипела я, хватая его за бляшку ремня, на что он расплылся в безмолвной удовлетворённой ухмылке. — Потому что я выслежу тебя, дождусь, когда вокруг никого не останется, и поколдую над этим самонадеянным личиком так, что ты больше никогда не сможешь улыбнуться! — Ловлю на слове, милая. Ты помнишь дорогу к моему шатру, — подмигнул он, похлопав по щеке, когда я резко отстранилась, сбрасывая только верх униформы и оставаясь в одной майке. От рёва, охватившего нас лишь с большей силой, заложило уши, и я едва отдавала отчёт в собственных действиях, натягивая тесную ткань перчаток, параллельно потуже фиксируя ремень на и без того пылающих запястьях. В желудке завязался неприятный узел ноющей истомы, но я не позволила ей завладеть собой даже после того, как оказалась прямиком на ринге в окружении совсем незнакомых людей, смотревших на меня, скорее, как на кусок безвольного мяса, нежели чем на оппонента. Я слишком хорошо знала этот взгляд — грубый, пренебрежительный и лицемерно снисходительный — такой, какой мужчины часто отпускают в сторону тех женщин, над которыми чувствуют инстинктивное, пусть даже и не совсем обоснованное превосходство. Таким взглядом меня когда-то одаривал отец, когда мы приходили в клуб боевых искусств, и точно таким же взглядом меня окидывал тренер в полицейский академии, будучи все прошлые годы убеждённым, что я вообще не гожусь для подобной работы. Конечно, ведь драться на ринге с другими кадетами, а теперь и полуголыми наёмниками так не по-женски… Ну совсем не по-женски. Распознав во мне наиболее слабую цель, с громом свистка лагерники тут же бросились в мою сторону, и только тогда среди них я приметила того самого парня Гонхака, стоявшего прямиком над Чонвоном и отпускавшего сотню нелестных комментариев в мой адрес. Пожалуй, он был единственным на поле, кто смотрел на сложившуюся ситуацию с опасением — и правильно делал, потому что в груди возникло непреодолимое желание для начала устремиться на охоту исключительно за его головой. Мне был наконец предоставлен просто прекрасный шанс отвести душу и, хотя я совершенно не предпочитала безумные драки с раскладом четверо на одного, выхода не было — нужно защищаться, иначе они сравняют меня с этим металлическим ограждением. Рвано блокируя последовательную серию атак, я увидела боковым зрением, как двое других бойцов очутились на второй половине поля в неконтролируемом стремлении избавиться друг от друга, когда один из них судорожно вскинул голову, опасаясь столкновения. Это был Сонхун. Совершенно не узнав его из-за опущенных прядей, спадавших прямо на глаза и щёки, я изначально приняла его за очередного безумца. Однако с роковым раскатом свиста он моментально оттянул одного из наёмников назад, нанося удары в живот с такой безжалостностью, какую доселе я бы даже не посмела в нём разглядеть. Он дрался, как брошенный в огонь зверь, будто исход этого боя мог определить его собственную судьбу. Не в силах смотреть на это, я тут же попыталась отвести взгляд, неутешительно признаваясь себе только в том, что если не начну действовать на опережение, меня разорвут — без всяких условностей и предупреждений. Метнувшись на самый центр ринга, я резко повалила Гонхака, целясь в его шею, когда он со всей силы схватил меня за запястье, выворачивая его в неестественном положении. Перед глазами заиграли многочисленные огни, и, не жалея сил, я нанесла мощный удар в челюсть, позаботившись о том, чтобы его затылок в очередной раз оказался против железной сетки. Из-за сильного потока крови перчатки скользили, и, с надрывом сжав горло, я устремила кулак прямиком в переносицу, дабы окончательно ослепить его. — Это за «подстилку»! — Удар. — Это за «подружку Чонсона»! — Удар. — А это-… — Ты спятившая сука! — кричал он в тщетных попытках сбросить меня, когда к нам навстречу устремился другой наёмник, должно быть, желавший выгадать удачный момент для нападения, что, к сожалению, явно не легло ему на руку. В неистовом порыве он бросился вперёд, и я отпрыгнула в самый последний момент, поспособствовав тому, чтобы он рухнул прямиком на окровавленного Гонхака. Расположив шею в сгибе собственного локтя, я стянула голову юноши в клетке из рук, и он свирепо забился в железной хватке, прежде чем грубо перебросить меня через собственное плечо. От столь резкого и неожиданного падения весь мир внезапно содрогнулся, потеряв свои краски — я широко распахнула глаза, замечая, как прожекторы, подобно кометам, стали падать вниз. Не позволив себе задержаться на земле дольше нескольких секунд, я откатилась в сторону, когда прямо над головой приземлился тяжёлый кулак оппонента. Вид нездоровой серости его лица и окровавленных уст ввели болезненный укол трезвости в затуманенный разум, благодаря чему я изо всех сил принялась бить его локтём в шею, вырывая из горла хриплые крики, проникнутые дрожью.  Мне удалось выбраться из под него в тот самый момент, когда противник Сонхуна разразился в рваном вое, призывая того остановиться. Пак снова и снова наносил неумолимые удары в подреберье, пока арбитр и его помощники не выбежали на поле, оперативно унося поверженного бойца следом. Подобно истерзанному зверю я механически бросилась в угол, судорожно утирая кровь, сочившуюся из брови, когда русоволосый юноша, медленно поднявшись с земли, наконец выпрямился в полный рост, склоняя голову набок в попытке отдышаться. Его волосы были насквозь мокрые, а характерная татуировка на грудной клетке значительно потемнела от количества запёкшейся крови. Я затравленно заозиралась по сторонам, замечая, что, кроме нас, вокруг больше никого не осталось. Что-то совсем тяжелое холодной могильной плитой легло на душу, когда со стороны начало доноситься: — Давай, Сонхун, прикончи её! — Нечего тянуть время, Пак! Чего ты застыл! — Не жалей её! Ты победил! Рвано выдохнув, я порывисто убрала назойливые пряди с лица и одними лишь губами бесшумно произнесла: — Я не хочу биться с тобой. Юноша замер, смотря на меня своими большими оленьими глазами — точно такими же, какими рассматривал в палате, прежде чем дружелюбно подать руку. И что же теперь — именно этой самой рукой, которую я осмелилась пожать, он теперь попытается убить меня? Его лицо исказилось в мучительной судороге, прежде чем он утёр несколько капель крови с нижней губы и размял пальцы, в готовности подняв кулаки на уровне шеи. — Мне очень жаль, — столь же бесшумно откликнулся он, прикусывая щеку с внутренней стороны и резко бросаясь в мою сторону. Толпа взорвалась в канонаде взволнованного вопля, когда я тут же устремилась вниз, ощущая спиной, как сеть задрожала от той силы, с какой его кулак впечатался в холодный металл. Он явно не намеревался давать мне ни единой поблажки, поэтому, закрыв глаза на то, что именно этот человек несколько дней назад столь самоотверженно пытался вернуть меня к жизни, я нанесла мощный удар по хребту, набрасываясь сверху в попытке предупредить его дальнейшее действие. Тем не менее он оказался достаточно стоек, чтобы не утратить самообладание от атаки, одновременно хватая меня за лодыжку и утягивая на землю следом за собой. Его пальцы нашли мои волосы, и я болезненно зашипела, не позволяя ему обездвижить себя, когда он вдруг неожиданно прохрипел: — Красивое лицо. Жаль прикасаться к такому. Грудь налилась свинцовым пожаром в ответ на такое жалкое одолжение, и я тут же направила кулак в висок, резко переворачивая нас обоих. С точностью, свойственной для очень немногих бойцов, он умело отражал каждый удар, поэтому достать его из подобного положения было практически невозможно. Я быстро ринулась в противоположный угол ринга, и, когда Пак настиг меня со спины, пальцы зажали толстую цепь, впоследствие оказавшуюся у основания его шеи. — Дикарка! Дикарка! Пока он был чрезмерно занят тем, чтобы не оказаться задушенным, я с подобной ему методичностью направила тело к решётчатому ограждению, неистово схватив парня за затылок и ударив его лицом о сетку. Он с рёвом забился, теряя координацию, когда я сильнее натянула цепь в предвкушении, что он вот-вот ослабеет. — Она же убьёт его! — Остановите её кто-нибудь! Остановите!.. Словно по магическому мановению чьей-то руки, звуки извне моментально прекратили своё существование — я могла слышать лишь лихорадочный темп собственной крови, позволявшей ощутить, как каждый дюйм кожи горит, подобно раскалённому металлу. Здесь не было места для сожаления или чего-то правильного — всё смешалось в один серо-чёрный ком бесконечной боли, преобразовывавшейся в необъяснимую силу, с которой я всё крепче и крепче сжимала металл, не в силах разнять пальцев. От остроты поверхности тонна неровностей оставляла крохотные порезы на фалангах, но я не чувствовала и их — не распознавала ничего, кроме замедлившегося дыхания Сонхуна, чьё тело в какое-то мгновение просто вырвали из моих рук.  И только тогда уши в очередной раз настигла оглушительная вибрация. Я по-прежнему не могла понять, ликовали ли эти люди, глядя на меня, или всё так же испытывали гнетущую ненависть, с которой хотели потуже затянуть узел на глотке. Их животные лица то вспыхивали, то угасали, сменяясь в мрачном калейдоскопе, где ни у одной фигуры не было своих неповторимых очертаний. Все было бесцветно, грязно и до исступления омерзительно. Я задрожала, едва попытавшись выпрямиться, когда чья-то горячая ладонь, пославшая десятки импульсов по всему телу, надёжно обхватила мою руку, прежде чем с триумфом поднять её наверх. — У нас новый победитель! — раздался незнакомый властный голос, разрезавший глухую тишину, стоявшую в ушах и не позволявшую отныне больше ни на чём сконцентрироваться. Если бы не пальцы незнакомца, мёртвой хваткой пронзившие плоть, я бы давно рухнула без сил, однако он продолжал сдерживать меня рядом — крепко, непримиримо, упорно — и я с затуманенным рассудком подняла глаза, рассеянно взирая на его узкий бледный профиль, густоту чёрных ресниц, обрамлявших яркие охровые глаза, пестревшие неумолимым триумфом, и полноту чётко-очерченных губ, изогнувшихся в нечитаемой ухмылке. Он произвёл бы впечатление какого-то странного миража, проекции моего больного разума, если бы каждое мгновение его прикосновение не давало о себе знать. Оно оказалось более, чем реальным, как и то, насколько пронзительным ощущался его взгляд, в следующую же минуту сомкнувшийся на моей ослабевшей фигуре.  Юноша не был похож ни на одного из тех помощников, уносивших тела с ринга, а также позаботившихся о том, чтобы увести Сонхуна, потерявшего сознание. Он не выглядел, как суровый арбитр или утомлённый лагерник, протягивавший поднос ради очередной порции риса. Он был другой — чрезвычайно странный, непознанный и более не испачканный с ног до головы кровью заражённых. Даже с потускневшим сознанием я умудрилась узнать в нём того самого таинственного солдата, подхватившего на руки за секунду до того, как я чуть не распрощалась с собственной жизнью. И сейчас он выглядел ещё более сюрреалистично, чем прежде. Стоило его хватке на ладони ослабнуть, как меня пронзила волна удушья и сильной тошноты. Что есть сил я бросилась прочь с ринга, ныряя в густой океан человеческих тел, а после — в лабиринт нитеобразных чёрных ходов, из которых, как казалось, не было выхода. Я так и не поняла, как очутилась возле главной дороги, бросаясь к стойлу с лошадьми. Погрузив лицо в первую попавшуюся бадью с ледяной водой, я неистово принялась отмывать руки, плечи и локти от песка и крови в безумном желании снова стать чистой. Однако опечатки въелись в кожу, и, сколько бы я не пыталась избавиться от них, всё тщетно. Они прожигали тело клеймом неминуемого позора, как и холодное лезвие ножа, по-прежнему упиравшееся в ногу. Где-то за спиной стали доноситься бесконечные крики и смех, и от необъяснимого ужаса я снова бросилась вдоль пустынной улицы навстречу лесополосе. Мозг упорно твердил, что нельзя останавливаться — особенно когда весь лагерь наконец оказался пуст — поэтому, не взирая на клубы песка и пыли, провожавшие мой стремительно удаляющийся силуэт, я продолжала бежать, ныряя в густую чащу, где пролегал заветный путь к свободе. Утонув в высоком колосе, я наконец смогла вдохнуть полной грудью, ощущая незначительную долю облегчения, когда при следующем шаге резко раздался неизвестный свист металла. В следующую же секунду лодыжку сковала толстая верёвка, являвшаяся частью целого механизма, заставившего повиснуть над землёй вниз головой. Грудная клетка содрогнулась в непреодолимом крике ужаса, на который в конце концов сбежалось несколько наёмников, включая Рики. Он тут же бросился на помощь, очевидно, желая перерезать канат, но на его пути встал Чонсон, бесстрастно вытянувший руку в жесте запрета. — Э, нет, дружище, она опять подняла на ноги весь лагерь и в итоге сама клюнула на ловушку, — с насмешкой протянул он, останавливая белокурого охотника на пол пути. — Из-за её диких визгов через пол часа у наших стен будет сотня инфицированных, поэтому лучше поблагодарим нашу милую дикарку за славную ночь и позволим ей отдохнуть в заслуженном положении. — Нет, Чонсон, всё зашло слишком далеко! Мы не оставим её здесь! — вступился Нишимура, разъяренно попытавшись обогнуть лидерскую фигуру. В это мгновение лагерники расступились, и среди них появился тот самый темноволосый арбитр, от которого я успешно бросилась в бега в надежде больше никогда не увидеть снова. Он равнодушно осмотрел меня с ног до головы, прежде чем сделать несколько шагов навстречу и присесть прямо напротив лица. Я не посмела сделать и лишнего вздоха, полагая, что даже перевёрнутый вид не изменит факт панического страха, испытываемого перед ним. — Так это над ней ты решил взять наставничество, Рики? — произнёс он, на что Нишимура громко заявил: — Я говорил, она не причинит вреда, доранг, и вполне сможет быть полезна!.. — А Чонсон твердил, что она сумасшедшая. — Вот именно, а ты мне не верил! — расхохотался Пак, когда я устремила на него ненавистный взгляд, изо всех сил пытаясь оттянуть спадавшую на живот майку наверх. — Только погляди, она же реально не в себе! Перед выходом на ринг клялась, что прикончит в собственном шатре, представляешь? В любом случае, ты должен мне выигрыш, — она уложила всех, и я снова оказался прав! — Это неразумно оставлять её в лагере! Она не дружит с головой, господин!.. Юноша, казалось, нисколько не обращал внимания на реплики солдат — для него они были не более, чем пустой звук, и я сумела оценить это в полной мере, когда он, всё это время не отрываясь, продолжал вести своё нескромное наблюдение. — Я сдержал своё слово, дикарка, — неожиданно заявил Чонсон, отстранившись от рассерженного Рики и сделав несколько шагов навстречу. — Ты хотела после поединка увидеть основателя… Можешь высказать ему всё, что пожелаешь, прямо сейчас. Не долго думая, я перевела взгляд на этого темноволосого беса со сверкающими, как алые пески гневливой пустыни, глазами и сдавленно прошипела: — Гори в аду. Наёмники громко рассмеялись, в то время как их вождь, даже не шелохнувшись в ответ на мою мятежную реплику, позволил уголку губ лукаво дёрнуться вверх, тем самым пробудив целый ураган разнородных чувств в грудной клетке.  — Так мы уже в нём. Добро пожаловать.