My One and Only

Вернувшись назад, Сугуру в первую очередь проверяет, не было ли произошедшее только что обычной иллюзией, кошмарным воплощением какого-нибудь подсознательного страха. Едва не отчаянно цепляется за хрупкий шанс с его почти нулевой вероятностью. Но, конечно же, все не может быть настолько просто. Когда в его жизни все было просто? Убедившись в том, что проклятие действовало именно так, как они думали изначально – Сугуру остается один на один с увиденным. Все внутри него сопротивляется уже самой только мысли о том, что это – реальность; или однажды ею станет. Все внутри него кричит, что это не может быть правдой. Это не может быть правдой. Это не может…

***

…это – правда. И теперь Сугуру нужно что-то с этим делать.

***

А тем временем Сатору прилипает к нему тенью, то и дело тыкает локтем в бок и принимается сыпать бесконечностью вопросов, широко и белозубо щерясь. – Давай уже, рассказывай, что ты там такого увидел? – Я был настолько прекрасен, что ты потерял дар речи? – Я ведь сильнейший там, да? Конечно же, сильнейший. Других вариантов быть не может! – Мы с тобой там бок о бок крошим проклятия, пока попиваем свой утренний кофе, правда же? – Пал ли ты сердцем перед моей версией из будущего, м-м-м? – Если да, то я оскорблен. Потому что нынешний я абсолютно шикарен и пасть сердцем ты должен передо мной! И так далее. И так далее… В ответ Сугуру старательно закатывает глаза, и пихает кулаком в плечо, и сглатывает горечь, и отводит взгляд, и отмахивается каким-нибудь бессмысленным ворчанием вроде: – Пасть может разве что чей-нибудь IQ, когда ты открываешь рот. Сатору хохочет. Сугуру делает вид, что не рассыпается изнутри, слушая очередную порцию вопросов – и пытаясь не думать о том, другом Сатору, с повязкой на глазах, с куда более искусственной улыбкой на губах; с невообразимой силой под пальцами, которая действительно делает сильнейшим. И которая там, в тех видениях – была обращена на него, Сугуру. …блядь. – Ах, круто, наверное, побывать в будущем! – мечтательно и чуть завистливо бросает Сатору, закидывая руки за голову и потягиваясь с демонстративным зевком – как объевшийся сметаны кот, довольно щурящийся на солнце. В эти секунды Сугуру его почти ненавидит. Но всегда – только почти. Он не может себе представить, что должно было случится, если это «почти» однажды стерлось в пыль. Хотя, с другой стороны – Сугуру ведь также не может с уверенностью сказать, действительно ли та, другая версия его самого ненавидела Сатору. Заглянуть им в головы у него возможности не было – не было возможности даже отследить причинно-следственную связь, цепь событий, которая привела их к тому, к чему привела. Он лишь стал свидетелем результата. Конечной точки. Кульминации – и исхода всех их решений, выборов, поступков, о которых Сугуру не знает нихрена. С одной стороны – он с превеликим, блядь, удовольствием отдал бы Сатору право окунуться в этот ад. Но с другой… Покосившись краем глаза на такой знакомый, мельтешащий по периферии силуэт – Сугуру не выдерживает и вновь взгляд отводит, сглатывая горечь и желчь. Поменяйся они местами – и что Сатору делал бы в эти самые секунды? Закончил бы он здесь и сейчас то, что все равно предстоит ему… другому ему – чтобы не затягивать и будущее изрядно упростить? Это было бы правильным решением. Рациональным. Взвешенным. Одна проблема. Сатору никогда не был хорош в рациональных и взвешенных решениях. Может быть, Сугуру и не знает того, другого Сатору; может быть, он нихрена и не понимает, как они пришли к тому, к чему пришли; может быть, он в ужасе, в панике; может быть… Но того Сатору, который идет рядом с ним бок о бок и сыплет идиотскими вопросами-шутками-репликами – Сугуру знает точно. В этом сомневаться нельзя. Так что он знает и то, что Сатору никогда не стал бы выносить приговор, основываясь лишь на сотворенных проклятием видениях. Сатору никогда не поднял бы на него руку без действительно веских на то причин; не поступил бы так даже при веских причинах, не дав при этом Сугуру шанса объясниться, исправить все, даже просто жалко оправдаться… Сатору никогда его не подводил. А если судить из всего, что увидел Сугуру – и не подведет. Потому что, может, деталей он и не знает, причинно-следственную связь не понимает – но одно, самое важное, вполне очевидно. Это Сугуру был тем, кто подвел. Кто все разрушил. Они были значительно старше себя нынешних там, в видениях Сугуру. Так что, может быть, проблема как раз в том, что не умеющий принимать рациональные, взвешенные решения Сатору продолжал давать Сугуру шансы снова и снова, раз за разом – а тот снова и снова, раз за разом их проебывал. И так до тех пор, пока они не пришли к тому. К чему. Пришли. Блядь. Сугуру открывает рот, задумываясь о том, стоит ли ему просто все рассказать; стоит ли отпустить на волю вот это, разъедающее изнутри кислотой – он ведь доверяет Сатору. Знает – Сатору как минимум даст ему чертов шанс. Знает… Но Сугуру не может. Он не может. Не может швырнуть в лицо своему лучшему другу признание в том, что весь их путь ведет в пропасть. Не может встретить в его глазах то отвращение и презрение, которых заслужил – не может заметить их мрачную тень в этих лазурных радужках, всегда таких знакомых и незнакомых, где новые оттенки и уровни неба находятся снова и снова, сколько в них не смотри. Не может проговорить вслух тот факт, что однажды станет… чудовищем. Не может. Сугуру выдыхает: – В следующий раз под действие проклятия подставляйся ты – а я буду расслабляться, с ним сражаясь. Сатору смеется. Смеется. Смеется. Сугуру рушится.

***

Потому что Сатору, шестиглазый и всесильный, будущий бог их мира – признает в нем равного. Смотрит на него, как на равного – хотя должен смотреть, как на грязь под своими ногами. Теперь Сугуру знает, что там, в их будущем – именно такой грязью он и станет. Станет чудовищем.

***

Сугуру. Рушится. А Сатору в это время явно считает все произошедшее крайне занятной шуткой и дуется лишь из-за того, что Сугуру не делится с ним занятными подробностями этой шутки. Но пусть уж лучше так. Лучше так.

***

Сугуру рушится. Рушится. Рушится. И Сатору совсем не нужно об этом знать. Сугуру рушится, раз за разом прокручивая в своей голове все увиденное. Сугуру рушится, снова и снова пытаясь состыковать, понять; пытаясь мысленно представить себе и отследить ту точку, из которой все могло бы настолько пойти не туда. Из которой он сам мог пойти настолько не туда. Еще вчера они с Сатору в очередной раз спорили, и Сугуру доказывал ему, что их долг – защита и спасение слабых. Не-шаманов. А сегодня выясняется, что в будущем Сугуру начнет называть их презрительно… обезьянами и будет жаждать всех истребить? Что он нападет на школу, которой так сильно дорожит, и едва не убьет ее учеников – а все ради одного-единственного проклятия и прилагающейся к нему силы? Что Сатору придется… Придется… Блядь. Но даже тогда Сатору доверял ему достаточно, чтобы быть уверенным – Сугуру не убьет учеников; не переступит эту черту. Весь чертов план Сатору, весь расписанный и разыгранный им сценарий – базировался на этом, как на непреложной истине. То, что тоже находится где-то за гранью осознания – и тоже, чтоб его, рушит. Сугуру оказывается не в состоянии, черт возьми, понять. Как он мог стать этим? Что привело его к такому? Какое событие? Слово? Мысль? Что могло полностью порушить все, во что он верит здесь и сейчас, за что держится, как за столп своего мира – что могло выковать из этого нечто абсолютно новое, абсолютно уродливое, гнилое, страшное? Вот только будущий он, кажется, безоговорочно верил во все, что говорил и делал. В его глазах клубились темнота и безумие. Его смех резал слух сумасшествием и неистовством. Сила под его пальцами была направлена не на защиту слабых – на их уничтожение. У него была цель. И он, казалось, оставался готов на все, чтобы к этой цели хотя бы приблизиться. Просто смотреть на это было больно и тошнотворно; Сугуру не знает, где взял силы на то, чтобы не выблевать тут же, как только Сатору победил проклятие и его швырнуло обратно в реальность. Но мог ли Сугуру увидеть больше, если бы чертов Сатору был чуть менее талантлив и совершенен, если бы действовал не так быстро? Мог ли увидеть то, что ответило бы на бесчисленные вопросы; что позволило бы состыковать нынешнюю реальность с тем гнилым, уродливым будущим? Мог ли увидеть причины, а не только следствия; те исходные точки, из которых начала тянуться цепочка событий, приведшая их к личному апокалипсису? Сугуру знает, что вероятность такого крайне мала. Сугуру знает, что не может – не имеет права – на самом деле злиться на Сатору за то, что он слишком хорош и сделал все возможное, освобождая его от действия проклятия. Сугуру знает. И все же. Ведь откуда-то должно было взяться то, чему он стал свидетелем! Откуда-то должна была взяться вся эта ненависть, все это безумие, вся эта жажда делать ровно противоположное всему, во что когда-либо верил Сугуру. Откуда-то… А что, если тот, другой Сугуру – не совсем неправ? Что, если он просто знает больше, чем Сугуру нынешний? Что, если он понял больше, чем возможно понять сейчас – и потому стал принимать те решения, которые принимал? Что, если это как раз Сугуру ошибался, когда спорил с Сатору и пытался доказать ему, будто их долг – защита слабых? Что, если все убеждения Сугуру – ложные, и те не-шаманы, за которых он сражался, на деле просто не заслуживающие подобного… …обезьяны? Когда последнее слово эхом проносится в голове – Сугуру вздрагивает, осознав, куда именно привел его клубок мыслей, становящихся все более запутанными, все более мрачными; заставляющих его окунаться куда-то дальше и глубже, во что-то вязкое и смолянистое, из чего уже не будет выхода, если позволить себе погрузиться слишком далеко. Но Сугуру силой заставляет себя из этого вынырнуть. Силой заставляет себя из головы лишнее, тошнотворное и мерзкое вышвырнуть. Нет. Нет. Нет. Тот человек, которого он увидел… в гребаном будущем – Сугуру не хочет быть таким. Не хочет таким стать. Не хочет привести все к той точке, где у Сатору не останется другого выбора, кроме как разыграть сценарий, итогом которого станет смерть Сугуру от его руки. Он видел глаза Сатору там, в переулке. Какие бы изменения в них – и между ними – ни произошли, но эти глаза Сугуру знает. И он уловил в них те боль, ужас и разруху, каких еще никогда не приходилось замечать в глазах своего Сатору – и хотелось бы никогда их там и не отыскать. Сугуру знает – для того Сатору все не прошло бесследно. Сугуру знает – того Сатору сотворенное его же собственной рукой будет преследовать месяцами, годами, веками. Сугуру знает – та мрачная решимость, с которой Сатору нанес свой последний удар, она убила не только его, Сугуру. Она убила их обоих.

***

Лишь запоздало Сугуру осознает, что ни секунды не винил Сатору за тот выбор, который он сделал – и не станет винить. Они – шаманы. Им приходится принимать далеко не самые простые решения. А Сугуру знает – это решение нихрена не было для Сатору простым. Знает – потому что знает Сатору. Знает – потому что видел его глаза в тот самый момент. Знает. И понимает, почему Сатору так поступил. Также понимает и то, что он тянул до последнего, столько, сколько мог – пока не вынужден был сделать то, что сделал.

***

Пока его не вынудил Сугуру. Пока не создал для них ад на двоих.

***

И Сугуру, черт возьми, не собирается заставлять своего Сатору в этот личный ад вступать.

***

Тогда Сугуру пытается направить свои мысли в другое русло. Пытается убедить себя – это хорошо, хорошо, хорошо, что он такое гнилое, уродливое будущее увидел. Потому что теперь у него будет возможность все исправить. Пойти в другую сторону. Сделать другой выбор. Вот только Сугуру не знает, где именно нужно в другую сторону свернуть. Не знает, в какой именно момент неправильный выбор сделал. Не знает, что именно нужно исправить. А что, если все его попытки как раз и приведут их… к этому? Что, если в том и заключается вся суть: каждый его шаг, каждое слово, каждое действие, направленное на то, чтобы ужас предотвратить – весь ужас и создаст? Что, если это как временная петля, как замкнутый круг, как лента Мебиуса? Сколько ни беги, пытаясь отыскать другой, более чистый, светлый, правильный путь – но все равно лишь продолжишь все усугублять и ухудшать? Все равно раз за разом будешь возвращаться в ту самую уродливую точку? И так до тех пор, пока стопы не сотрутся в кровавые сколы костей, пока легкие не превратятся в черные дыры, пока само существование не схлопнется. Что, если Сугуру просто… не сможет не стать этим? Что, если Сатору суждено раз за разом, снова и снова, в тысяче тысяч вселенных и временных линий – его убивать? Что, если они обречены переживать свой личный ад цикл за циклом – а все потому, что где-то там, глубоко внутри Сугуру, живет помешанный безумец, который рано или поздно вырвется на свободу? Которого он попросту не способен от этого удержать? Ведь там, в тех видениях – Сугуру был абсолютно беспомощен. Он не мог ни на что повлиять, ни во что вмешаться. Не мог ничего изменить. И один только этот факт уже был близок к тому, чтобы к чертям свести. Его. С ума. Но что, если и в реальности Сугуру окажется настолько же беспомощен? Что, если останется только бесполезным зрителем наблюдать за тем, как он сам же обрушивает свою жизнь в бездну – из зрителя превращаясь в того, кто собственными руками всю катастрофу создает? Потому что на самом деле Сугуру никакой не сильный и никогда равным для Сатору не был. Потому что на самом деле Сугуру слаб. Никчемен. Жалок. И то, что Сатору должен на самом деле сделать – это убить его сейчас, пока не стало слишком поздно, пока все не пришло к…

***

…Сугуру – рушится. И не знает, как этот процесс остановить.

***

А неуемное любопытство Сатору тем временем даже не думает приглушаться – напротив, оно, кажется, разгорается лишь сильнее и сильнее. И увязающий в своих мыслях, в своем ужасе Сугуру не знает, как это вывезти. Не знает, как продолжать корчить перед ним отменную мину при херовой игре, когда внутри что-то планомерно, день за днем обращается руинами – там, кажется, взрывы с каждым часом звучат все громче. Все чаще. Так что Сугуру уже начинает обдумывать, где будет надежнее всего прятаться от Сатору и непрекращающегося потока его вопросов, лишенного любого намека на уважение к чужому личному пространству. Как вдруг заговаривает Сёко. И задает свой первый вопрос с тех пор, как Сугуру побывал в будущем. – Ты увидел там что-то плохое, верно? И при этом на лице ее – ни тени обычной светлой, чуть нахальной улыбки. И при этом взгляд ее – цепкий, пронзительный, странно понимающий. И при этом Сугуру ощущает себя так, будто угодил в капкан – будто ему кости этим капканом переломало, а теперь выбраться можно, только отрубив себе конечность. Она всегда была самой проницательной из них троих. И, пожалуй, самой умной – они-то двое сущие дураки, и будущее у них им под стать. В ответ на услышанное Сатору начинает гоготать. – Да с чего ты вообще взя… – но вдруг затыкается на полуслове; смех его гаснет следом. Сугуру ощущает прикованный к себе взгляд Сатору – тот ему кости сверлит, – но не находит сил, или смелости, или еще хер знает, чего еще, чтобы обернуться и проверить. Хотя он догадывается – на его лице отразилось что-то такое, что заставило Сатору осознать. – Она права, да? – спустя секунду доносится непривычно тихий, чуть хриплый – но одновременно с этим твердый голос Сатору, который подтверждает догадку. Блядь. Именно этого Сугуру отчаянно избегал – так оставался шанс, что Сатору перегорит и перебесится, что вскоре забудет об этом коротком и гнилостном путешествии в будущее и перестанет сыпать вопросами. Но Сугуру знал, что если он вдруг поймет, если догадается хоть о чем-то – то уже точно не успокоится, пока не докопается. Потому пытался ситуацию на тормозах спустить, либо по возможности избегая его, либо отделываясь тупыми, бессмысленными шутками в стиле самого Сатору. Но теперь – поздно. После вопроса Сёко и после реакции на него Сугуру – очевидно, Сатору понял, что здесь что-то очень и очень не так. Даже Сатору, черт возьми, понял. Дурацкая слишком проницательная Сёко. А ведь все неплохо шло – оставался шанс, что Сугуру сможет внимание Сатору отвлечь. Потому что тот, шестиглазый, видящий куда больше всех остальных в целом мире – иногда бывает поразительно слеп к чужим эмоциям и чувствам. Спустя годы Сугуру может сказать – это не потому, что Сатору лишенный хоть какой-то эмпатии еблан, которому плевать на всех, кроме самого себя. Как казалось в самом начале. Да, Сатору может быть эгоистичен, самовлюблен, тщеславен – но не то чтобы для его безмерного эго нет объективных причин. И на других он большую часть времени действительно мало внимания обращает – Сугуру думает, что, пожалуй, в этом есть логика, учитывая, что его с самого детства растили, как нового бога их мира; что ему с детства эту мысль внушали. Так что и слепота Сатору к чужим эмоциям тоже неудивительна – и Сугуру собирался как раз на этой слепоте сыграть. В нынешней ситуации она была ему на руку. Но теперь, когда Сатору заметил, когда Сатору что-то понял… На самом деле, он совсем не равнодушный – а это значит, что не отпустит ситуацию просто так. Сугуру бросает на Сёко взгляд. Как он надеется – раздраженный, но догадывается, что получается просто заебанный. Сёко чуть ухмыляется – но в глазах ее плещется грусть и та мудрость, которой не должно быть в глазах восемнадцатилетней девчонки. Может быть, это общение с ним и Сатору придало ей такой мудрости – задумывается Сугуру. Чтобы выдержать их, и когда они срутся, и когда они заодно – нужно огромное количество мудрости и терпения. – Не понимаю, о чем вы, – в конце концов просто бросает Сугуру, как он надеется, максимально бесцветно и незаинтересованно – но хуй там. Недоверие плещется в глазах Сёко. Недоверие Сатору жжет кости – Сугуру все еще не находит сил заглянуть ему в глаза. Внутри – атомная война. Там от пепельных руин отражается его собственный безумный смех, эхом доносящийся из уродливого будущего. Сугуру отворачивается – и уходит. Уходит. Никто его не останавливает.

***

Сугуру думает – теперь количество вопросов от Сатору наверняка перевалит за любую возможную адекватную грань, и станут эти вопросы куда более точными и куда более болезненными… Но ничего такого не происходит. Потому что Сатору молчит. Молчит. Молчит. А Сугуру настораживается. Он не может вспомнить, когда в последний раз Сатору так долго молчал. Продолжая избегать его глаз – избегать самого Сатору, – Сугуру неизменно ощущает его преследующий взгляд, превращающий внутренности в кровавое месиво. Спрятаться от шестиглазого – та еще задачка. Хотя Сугуру казалось, что за прошедшие годы он все же научился неплохо с ней справляться – вскоре выясняется, что именно казалось. Сатору молчит. До тех пор, пока не взрывается.

***

Когда Сатору находит его в одном из потайных уголков школы, о котором, как предполагалось, не знает никто – то на несколько секунд они так и застывают. Повернутому спиной Сугуру не нужно его видеть, даже не нужно ощущать его проклятую энергию, чтобы знать – Сатору здесь. За все время их знакомства Сугуру научился распознавать его присутствие так же легко, как дышать. Это – на уровне инстинктов. То, что невозможно объяснить или понять головой. Но сейчас он почти физически чувствует взгляд Сатору, которым сверлит кости. Как сверлило все последние чертовы недели. Повисшая между ними тишина – тяжелая, душная и неправильная. Их молчание, даже раздраженное и разозленное – всегда ощущалось чем-то привычным и родным. Но не сейчас. Не сейчас. Часть Сугуру хочет вновь сбежать – бежать, бежать и бежать, пока стопы все же не сотрутся в кровавые сколы костей, пока легкие все же не обратятся черными дырами. Вот только дальше бежать уже некуда. А затем Сатору наконец открывает рот. Наконец задает вопрос – и тот бьет куда больнее, чем все, что Сугуру мог бы ожидать. – Я сделаю что-то ужасное в будущем, да? – голос Сатору звучит непривычно серьезно, горько – даже попытка изобразить насмешку этой горечью отдает. Сугуру, до этого стоявший к нему спиной – резко оборачивается. И шумно, несдержанно выдыхает, когда встречается взглядом с разбитыми, не скрытыми за стеклами очков глазами Сатору, где яркая лазурь неба потускнела и выцвела, как старая фотография, слишком долго пролежавшая на солнце. Вот только от этого его радужки не стали менее прошибающими. Не стали меньше в себя затягивать – лишь обрели новую глубину и новые оттенки, которые исследовать, исследовать, исследовать бы вечностями. Но Сугуру заставляет себя моргнуть, чтобы избавиться от наваждения; чтобы весь мир перестал быть одними лишь глазами Сатору – и тогда он замечает другие детали. Понимает, что весь Сатору в целом выглядит осунувшимся и посеревшим; так, как обычно выглядит только тогда, когда без остановки использует технику сутки-другие – но при этом даже в таких случаях, даже в своей усталости оставаясь абсурдно красивой сволочью. Вот как сейчас – мелькает отстраненная мысль по краю сознания. И тут же улетучивается – потому что ее моментально сметает беспокойством. Впервые за последние недели Сугуру по-настоящему на Сатору смотрит – и увиденное заставляет беспокойство с каждой секундой разгораться лишь сильнее; заставляет вину остро вскинуться и начать биться куда-то в кадык. Первый порыв Сугуру – тут же выпалить возмущенное и честное… Конечно же, нет! Но вместо этого он вдруг будто со стороны слышит собственный севший, беспомощный голос. – Почему ты так решил? В ответ Сатору смеется – и это не его обычный яркий, лучистый смех. Нет, этот смех куда больше напоминает о той, другой его версии, о версии из будущего. Потому что смех другого Сатору звучал абсолютно фальшиво, как талантливая, до блеска отшлифованная постановка – и одно только эхо воспоминания о нем уже вызывает подкатывающую к глотке Сугуру тошноту. Тошнота становится лишь сильнее, когда эхо начинает накладываться на реальность. – О, ну даже не знаю, – стоит смеху остыть до обмораживающего холода, фальшиво-весело произносит Сатору, с широкой улыбкой-оскалом, ощутимо отдающим все той же горечью – только теперь более колючей, мрачной. – Может, потому что ты избегаешь меня с тех пор, как вернулся? Потому что отказываешься смотреть мне в глаза? Потому что прячешься от меня в этих своих уголках, о которых, как ты думаешь, я не знаю – а я послушно делал вид, будто действительно не знаю, потому что понимаю: иногда меня бывает слишком много. И тебе наверняка хочется от меня отдохнуть хотя бы изредка. Я, конечно, мудак – но еще я эгоистичный мудак, и мне нужно, чтобы у тебя оставались силы меня терпеть. А для этого тебе, вероятно, нужно время наедине, чтобы выдохнуть и вновь набраться терпения. Но теперь ты в этих своих уголках проводишь почти все время, и вначале я думал, может, ты просто устал, может, путешествие во времени тебя вымотало. Может, тебе всего лишь нужно чертово время. Но потом Сёко с этим своим вопросом, и ты бы видел, ты бы, нахрен, видел, свое выражение лица в тот момент. Не понимаю только, как я не заметил раньше. Но я же всегда был таким, верно? Шестиглазый, который дальше своего носа не видит, когда это действительно что-то важное. Охуеть ирония. Сатору вдруг притормаживает, замолкает. Его улыбка-оскал становится еще шире – еще сильнее горчит, еще мощнее режет. Он глубоко вдыхает. Подается немного вперед – мрачный, разбитый и решительный; чуть щурится, будто надеется, что шестиглазому окажется под силу забраться в мозг Сугуру и понять, что за херня там происходит. Да Сугуру бы самому понять. Самому бы во всей этой херне разобраться. Никогда за все время их знакомства Сугуру не слышал, чтобы Сатору так звучал – с такой смесью горечи и разбитости, приплавленных совершенно неправдоподобным, острым весельем; с таким самоуничижением, абсолютно неуместным и неправильным – Сатору же положено быть самодовольным говнюком, который весь мир считает своей личной песочницей. Никогда за все время их знакомства Сугуру не замечал, чтобы Сатору смотрел и выглядел так – с этими грозовыми тучами в глазах, с ходящими под кожей желваками, с костяшками пальцев, побелевшими из-за плотно сжатых кулаков. Сугуру видел его разным – разъяренным, равнодушным, холодным, самодовольным, счастливым, ребяческим… Но никогда не видел таким. Разбитым. …и это странным образом разбивает самого Сугуру. После секундной паузы Сатору заканчивает, припечатывая тише, ровнее – и еще острее прежнего: – Итак, если я ответил на твой вопрос, Сугуру – то теперь твоя очередь наконец ответить на мой. Я сделаю в будущем что-то такое, за что ты меня теперь ненавидишь? На последнем слове Сугуру едва не дергается. Ненависть. У Сатору может быть уйма недостатков, вагон – и еще тысяча таких же за пазухой. Но он не плохой человек. Он не заслуживает мучиться и думать, будто совершил что-то ужасное, что-то, за что Сугуру мог бы его ненавидеть. Блядь. Да даже если бы они поменялись местами там, в будущем – и тогда Сугуру не уверен, что ненавидел бы его. – Я не тебя ненавижу, – выдыхает он хрипом то, что давно уже должен был сказать – до того, как Сатору понял все настолько не так. – Я ненавижу себя. Болезненно-горькое выражение на лице Сатору ломается почти комичным недоумением – и теперь уже Сугуру смеется. Смеется. Смеется. …пока не затыкается резко, когда осознает, что собственный смех тоже начал походить на рваное и исступленное подобие смеха его безумного двойника из прошлого. Рот Сатору приоткрывается – Сугуру почти может услышать, как вертятся шестеренки его гениального мозга, формируя порцию новых вопросов на основании новой полученной информации. Так что Сугуру опережает его – и заговаривает сам. Дороги назад все равно уже нет. Да никогда и не было. – Это не ты сделал что-то ужасное, Сатору. Это я. И тогда Сугуру рассказывает. Рассказывает прежде, чем опять струсил бы и себя остановил бы; прежде, чем мог бы попытаться опять сбежать. Рассказывает обо всем, что увидел в будущем – ни единой детали не замалчивая. Рассказывает об «обезьянах», о собственном стремлении уничтожить всех не-шаманов, о нападении на школу, об окровавленных школьниках, о том переулке, где… Где… – Это какая-то херня, – в конце концов не выдерживает – и вклинивается в его речь Сатору, который до этого удивительно покорно слушал, ни разу не открыв свой болтливый, никогда не затыкающийся рот; лишь складка между бровей становилась все глубже, в небе глаз все отчетливее собирались грозовые тучи, а губы все плотнее сжимались в линию горизонта. И голос его звучит жестко, грубо, упрямо. Шершаво, как наждак – и неуклонно. – Наше будущее не может быть таким. Наверняка то проклятие просто создавало какие-то иллюзии, воплощало худшие кошмары… – Я же не совсем идиот, Сатору. В первую очередь я проверил эти варианты, – перебивает его Сугуру резче, чем планировал, с легким раздражением. – И это – наше будущее. – Я не верю! – взрывается Сатору, переходя на рык и делая по направлению к Сугуру шаг, отдающий чем-то похожим на угрозу. – Придется, – щурится Сугуру в ответ, тоже делая шаг вперед – потому что да пошел Сатору нахер с этими своими замашками. Он хотел правду? Сугуру рассказал ему правду! Теперь Сатору может послать его, возненавидеть его, прикончить его прямо сейчас, чтобы не тянуть до… Но он не будет отрицать. Не выберет этот, удобный такой для себя вариант, как избалованный, эгоистичный, самодовольный ублюдок. – Независимо от того, веришь ты или нет – в будущем ты все равно меня… – Нет! – рявкает Сатору, обрывая Сугуру на полуслове; подходя так близко, что между ними остается уже меньше фута – и Сугуру почти ощущает его яростное, горячее дыхание кожей лица. – Я никогда этого не сделаю! – У тебя не останется выбора! – не уступает Сугуру, сокращая остатки расстояния между ними и выплевывая эти слова Сатору практически в губы. Внутри распаляется злость – яркая, жгучая, отчаянная; злость, как квинтэссенция всех этих недель, погруженных в мысли, в страхи – в не-понимание. Как. Почему. Какого, блядь, хера. Как квинтэссенция этих недель, близких к гребаному безумию. – Когда я превращусь в чудовище, ты должен будешь… – Значит, я не позволю тебе таким стать! – срывается в рычащий крик Сатору, обхватывая Сугуру за плечи и сжимая их так крепко, что позже там наверняка останутся синяки; так крепко, что кажется – вибрации его проклятой энергии пробирают до костей, хотя Сатору сейчас даже не использует технику. И лицо его – искаженное, прекрасное в своей разъяренной, страшной гримасе – оно оказывается в считанных дюймах от лица Сугуру. И грозовые тучи в радужках сгущаются до полноценной бури, мощной и гневной, полыхающей молниями и воющей штормовыми ветрами. – Не знаю, как именно так облажался мой херовый двойник из херового будущего, которое ты увидел, – рычит Сатору так, что даже его отдающие абсолютной мощью слова становятся рваными, немного неразборчивыми – и все равно для Сугуру предельно понятными. – Но я не облажаюсь также. Я не позволю тебе стать кем-то, из-за кого мне придется даже задуматься о том, чтобы поднять на тебя руку. Да я тебя стальными цепями к себе привяжу, мудак – но не допущу того дерьма, о котором ты рассказываешь! Хотя, знаешь, что? К черту! Я все равно не верю. И не смей называть себя чудовищем – если уж кто-то и максимально далек от этого, то точно ты. Ты во столько раз лучше меня, что не сосчитать. Ты лучше всех, кто отыщется в этом здании. Да ты лучше всех, кто отыщется в этом гнилом, уродливом мире! И я скорее поверил бы в то, что сам в будущем стану каким-то больным, убивающим всех подряд ублюдком. Но ты? Ты, который вчера мне втолковывал, что наш долг – защищать слабых? Защищать не-шаманов, на которых мне, в общем-то, абсолютно похер? Ты так в этот мир веришь, что даже бесит. Нет уж, Сугуру. Нет. Еще раз назовешь моего лучшего друга, самого близкого и дорогого мне человека чудовищем – и я тебе врежу, придурок. Всю свою речь Сатору выдает практически на одном дыхании, с каждым словом распаляясь все сильнее и сильнее, искренний, яростный, упрямый; такой нерушимо-уверенный и монолитно-твердый. Он произносит все это с такой абсолютной, непоколебимой верой в свои слова, с готовностью бросить вызов всему миру, если понадобится – а Сугуру вглядывается в него отчаянно, неверяще, ощущая себя все более разбитым с каждым гребаным словом. И все более цельным. Будто медленно и болезненно срастается заново все то, что рушилось в нем днями и неделями, сметалось в пепел под тоннами страха, неуверенности и обреченности – этой ужасающей предопределенности, смешанной с абсолютным непониманием. Попыток смириться с этой мыслью: он, Сугуру – ч у д о в и щ е. Всегда, видимо, таким был. И где-то там оно дремлет в нем, безумное и темное – но однажды оно проснется. Однажды он посмотрит на не-шаманов – и увидит в них обезьян. Однажды он посмотрит на слабых – и увидит в них тех, кого должен уничтожить. Однажды… …однажды – но задуматься успел уже сейчас. Задуматься о том, что, может, будущий он прав. Задуматься о том, что пусть он сам, нынешний Сугуру и старался всегда видеть в этом мире что-то, заслуживающее спасения – но вдруг этого попросту нет; вдруг он лишь зря теряет время; вдруг… Блядь. Нет. Сугуру не собирается давать волю таким мыслям. Не собирается позволить этому разрастись внутри себя. Не собирается этому подчиняться. Тем более не собирается после всего, что Сатору только что ему сказал. И Сугуру так боялся, что Сатору узнает. Боялся отвращения, презрения, ненависти в его небесных глазах. Боялся, что Сатору тут же от него отвернется – он ведь презирает слабых, не понимает, зачем их спасать и защищать. А Сугуру – слаб. Лишь по глупости позволил себе подумать, будто они стоят на равных – но так никогда не было и никогда не будет. Сатору – шестиглазый. Ему уготовано стать всесильным. Ему уготовано стать новым богом. Так зачем ему рядом кто-то вроде Сугуру – кто-то, кого он вскоре обгонит; кто-то, кто никогда до него не дотянется. Сугуру ведь видел это там, в будущем – мощь Сатору… это что-то невообразимое. Что-то, о чем Сугуру может только мечтать. И однажды они окажутся по разные стороны. Однажды они отдалятся друг от друга так далеко, как это возможно. Однажды… …но Сугуру так сильно боялся, что это случится не в эфемерном однажды, а сейчас, пусть даже понимая, что Сатору никогда с ним так не поступил бы; и в тоже время – хотел, чтобы это случилось сейчас. Хотел сорвать этот пластырь – вместе с кожей, и сдохнуть тоже сейчас, не дожидаясь того ужасного дня в переулке. Но теперь Сатору знает. И в его небесных глазах все еще нет ни презрения, ни отвращения, ни ненависти. И в его небесных глазах – ярости столько, что сметать бы ею города. Но ярость эта направлена не против Сугуру – а на то, чтобы защитить Сугуру. Даже от самого себя. И когда Сатору выпаливает все это, в его словах, в его радужках, в чертах его лица – ни тени сомнения в том, что Сугуру – не чудовище. Лишь абсолютная вера в обратное. Вера, такая странная для обычно циничного, расчетливого Сатору – но безоговорочная, когда дело касается Сугуру. Вера, которую сам Сугуру не может понять, разделить в отношении себя – и которая впрыскивается в его вены чем-то живительным и отчаянно-реальным. Сатору продолжает смотреть на него, как на равного. Не того, кого он жаждет уничтожить – не того, кого он собирается защитить. Но того, с кем он хочет бороться бок о бок. До тех пор, пока они наконец не победят. Сколько бы попыток для этого ни понадобилось. Как бы больно ни было. Главное – вместе. И это – лучше всего, что Сугуру только мог бы себе вообразить. И к концу своей речи Сатору дышит тяжело, с легким хрипом – Сугуру вдруг понимает, что его собственное дыхание тоже отчего-то сбивается. И они смотрят друг на друга – Сугуру ощущает себя оцепенелым и завороженным, пока пропадает среди оттенков грозового неба в нечеловечески, раздражающе-прекрасных глазах Сатору. Впивающихся в него с той жадностью, потребностью, какую ощущает сам Сугуру. И он не уверен, кто из них движется первым. Но где-то на полпути они вдруг врезаются друг в друга губами. Поцелуй выходит хаотичный, жесткий и грубый. Он больше похож на попытку сожрать друг друга, чем на поцелуй. В нем столько же ярости, как и во всем, что ему предшествовало – в нем концентрат всего того отчаяния, которое копилось, копилось и копилось в Сугуру все последние недели. И даже так этот поцелуй, вероятно, лучшее, что с ним когда-либо происходило. Будто он хотел и ждал этого веками – просто не осознавал. Или запрещал себе осознавать. Когда они отрываются друг от друга, дыша еще тяжелее и прерывистее прежнего – Сугуру на секунду прикрывает глаза, не выдерживая. Этого слишком много. Это льется куда-то далеко за край. Это… – Почему мы не сделали этого раньше? – хрипит Сугуру – и слышит, как из Сатору вырывается пара таких же хриплых смешков, которые все же звучат куда искренней, без тени горечи его предыдущего смеха. – Сёко называла нас слепыми придурками – и теперь я, кажется, лучше понимаю, о чем она. Все еще не открывая глаз, Сугуру ощущает, как уголки его губ дергаются – но почти сразу любой намек на улыбку гаснет. Судорожно сглотнув и ощущая, как в грудной клетке тяжело бухает сердечная мышца – Сугуру заставляет себя задать другой, куда более сложный вопрос. – Откуда в тебе столько веры в меня? – хрипит он в губы Сатору, все еще касаясь их своими, все еще вцепившись пальцами ему в волосы, кажется, сильнее нужного – может быть, до боли, но сейчас Сугуру оказывается слишком сложно заставить себя пальцы разжать. Слишком страшно эту точку опоры потерять. – А как я могу не верить, если ты – самое светлое и восхитительное, что было у меня в жизни, даже в те моменты, когда ты меня бесишь? Сугуру тут же бессознательно распахивает глаза. И шумно втягивает носом воздух, когда с разгона врезается в абсолютно искренние, чуть-чуть дразнящие – но такие непривычно мягкие глаза Сатору. Хотя голос его звучит со знакомыми нотками легкомысленного веселья – радужки остаются слишком серьезные для этого веселья; ничто в нем не говорит о том, что это шутка. Ничто в нем не выдает ни тени сомнений в собственных словах. Блядь. Меньше всего Сугуру хочется это делать – но он все же заставляет себя. Заставляет себя выпутать пальцы из мягких волос и чуть отстраниться – между бровей Сатору тут же появляется морщинка, его челюсти стискиваются крепче одновременно с тем, как пальцы сильнее вжимаются в бедра Сугуру, явно намекая, что так просто не отпустят. В любой другой ситуации Сугуру бы закатил глаза – и вырывался бы, залепив один-другой безболезненный подзатыльник просто для того, чтобы утереть один самодовольный, нихрена не знающий о личных границах нос. Вот только сейчас… Сейчас это ощущается облегчением – сейчас, когда Сугуру чувствует себя таким ужасающе близким к падению. Но крепкие руки продолжают держать. – Я знаю, что видел, Сатору, – хрипит Сугуру, потому что он должен это сказать; обязан, даже если сильнее всего хочет убежать от собственных слов на другой конец вселенной – но хватит уже бежать. Хватит. – И ты не можешь этого отрицать. Успевшие посветлеть глаза Сатору вновь омрачаются, его губы сжимаются в тонкую линию, а брови сходятся к переносице – Сугуру едва удерживается от того, чтобы разгладить морщинку большим пальцем. Сатору положено улыбаться, а не хмуриться. Сатору положено сиять, а не затягивать свое небо тучами. Но Сугуру знает, что никто не может улыбаться всегда – и он совсем не против быть рядом с Сатору в любом из множества его проявлений: сияющем, пасмурном, яростном, грустном. Просто Сугуру ненавидит тот факт, что сейчас эта чертова морщинка появляется из-за него самого. – Почему совсем не злишься на меня за то, что сделал… – начинает Сатору сиплым голосом – но сбивается, сглатывает судорожно; и продолжает еще более сипло, тихо: – Другой я? Сугуру даже моргает удивленно – такого вопроса он совсем не ожидал. Разве не очевидно? Что ж. Хотя бы на это у него есть ответ. – Потому что я понимаю. У тебя не осталось выбора… – Выбор всегда есть! – перебивает его Сатору громче, с вновь скользнувшей в голос упрямой силой – и Сугуру как может мягко на это отвечает: – Значит, я сделал так, чтобы другие варианты были еще дерьмовее. – Для меня не может быть более дерьмовых вариантов, чем потерять тебя, Сугуру, – выдыхает Сатору контрастно тихо на фоне своего предыдущего рыка, так болезненно и так уязвимо, что в диафрагме Сугуру тянет и сжимается, ответной болью отзывается. В какой-то другой ситуации похожие слова могли бы отозваться теплом, светом и счастьем – могли бы вызвать те же слова в ответ. Но сейчас… Не удержавшись, он вновь тянется вперед – берет лицо Сатору в свои ладони и все же скользит большим пальцем по морщинке между бровей, с благоговением наблюдая за тем, как она медленно распрямляется. Ласково оглаживает надбровные дуги, скулы. Так, будто эта ласка сможет смягчить те слова, которые Сугуру собирается сказать – пусть он и прекрасно знает, что нихрена ведь не сработает. Но он может попытаться. – А речь не о тебе, – выдыхает одновременно так осторожно и так твердо, как только может. – Речь о мире. Мы шаманы, Сатору. Нам приходится выбирать не себя. Сатору дергается, как от удара – едва уловимо, Сугуру бы, вероятно, и не заметил, если бы его лицо в ладонях не держал. Но этого достаточно, чтобы он и сам ощутил себя так, будто получил коленом по ребрам. Пару секунд Сатору пристально в него вглядывается – и часть Сугуру отчаянно хочет от этого взгляда спрятаться, скрыться. Но он лишь тверже упирается ногами в землю и чуть выше приподнимает подбородок. А затем Сатору вдруг все же отрывает одну руку от бедра – но только для того, чтобы и самому прижаться внутренней стороной ладони к лицу Сугуру и провести большим пальцем по скуле, прямо под глазом так мягко, что больно. И голос его тоже звучит со странной смесью этой мягкости и горечи, когда Сатору говорит: – Всегда, когда я смотрел в твои глаза – мне казалось, я видел глубоко-глубоко в них тьму. И я вижу ее сейчас, – Сугуру ощущает, как сердце страшно и обреченно обрушивается на этих словах – но Сатору уже продолжает, не давая ему разрушиться окончательно. – Но ты всегда был сильнее этой тьмы. Никогда не давал ей волю и никогда ей не поддавался, оставаясь лучшим человеком, чем я когда-либо смогу стать. Это раздражает – и я этим восхищаюсь. Ох. Ох. А затем Сатору добавляет жестче и тверже. – И я уже сказал. Я просто не позволю тебе стать тем, кого ты увидел в будущем. Ты – единственный в моей жизни, Сугуру. Таких больше нет и никогда для меня не будет. Так что я выбираю тебя и отказываюсь тебя терять. Но Сугуру не успевает целиком и полностью, до конца эти слова осознать; не успевает понять, отчего сердце так страшно сбивается с ритма – хотя, может, он и так уже это знает. Очень давно знает – просто. Отказывался. Признавать. Вот только лицо Сатору уже вдруг расплывается в улыбке. Очень знакомой, широкой, дурашливой улыбке, в которой света больше, чем в солнце; которая чертовски хорошо справляется с тем, чтобы внимание на себя перетянуть. И глаза Сатору хитро вспыхивают, когда он произносит контрастно с предыдущими мрачными интонациями – но вместе с тем так привычно весело, легкомысленно и самодовольно: – Я же шестиглазый и всесильный, а еще я просто упрямый ублюдок. Нет абсолютно ничего, что я не смог бы сделать! И только где-то там, на донышке неба в радужках, по краю бриллиантовой лазури – Сугуру выхватывает притаившуюся серьезность и уверенную готовность воплотить в жизнь то, о чем Сатору говорит. Сугуру поджимает губы. А потом не выдерживает – и все-таки запрокидывает голову в хохоте, с облегчением слыша, что этот смех звучит пусть чуть истеричным и слишком сиплым, но искренним и совсем непохожим на смех того безумца из будущего. Там, где Сугуру уже был готов сдаться, лишь задумавшись о борьбе – Сатору сдаваться отказывается. Отказывается принимать как данность то, что однажды Сугуру станет… тем, кем станет. Отказывается позволять ему по этому пути пойти. Кажется, он готов сражаться с кем угодно – со временем, с предопределенностью, с судьбой, со всем долбаным миром. И с самим Сугуру, если придется. Сражаться – чтобы спасти. А не убить. Может быть, Сугуру и увидел их будущее – но вот Сатору отказывается ему подчиняться. И это странным образом дает самому Сугуру силы для борьбы. Когда Сатору притягивает его обратно в объятия и вновь целует – уже спокойнее и нежнее, без оглушительной ярости и костедробильного отчаяния, – Сугуру тихо-тихо выдыхает, ощущая, как что-то внутри него расслабляется. Пусть не полностью – но позволяя свободно вдохнуть. Сатору целует его так, будто завтра не будет – и будто у них есть все чертово время мира. Может быть, будущее, которое Сугуру увидел – это все же не данность. Может быть, это лишь один из сотен, тысяч, миллионов сценариев, которые могут разыграться. Может быть, у них еще есть шанс подсмотренный сценарий изменить. Может быть, они меняют его прямо сейчас.