незнакомцы

золотые, отливающие рассветным солнцем глаза смотрели прямо в душу, изучая каждую ее тонкую нить до мельчайших частиц, ажурной паутиной, что была крепче стальных ножен, сплетала воедино все безрассудные и не очень мысли. медовая сладость разливалась в них тонкой рябью и согревала многолетние льды в голубых глазах напротив: холодные, проницательные и покрывшиеся ледяной коркой ужасающего проклятия, на протяжении столетий разрушающего изнутри. необыкновенной красоты созвездия сгорали дотла, стоило им коснуться лучей раскаленной звезды. дайнслейф снова сумел дотронуться до собственной смерти и остаться в живых: она была подобно палящему солнцу, к которому так стремился взлететь юноша, лишь бы снова почувствовать его тепло. но крылья его истлевали слишком рано, не позволяя ему коснуться непроглядной тьмы, что таило ее сердце. он коснулся ее руки: невесомо и аккуратно, будто то тончайший форфор, за которое можно было бы выручить целое состояние. кожа нежная, почти бархатная и совсем-совсем белая, будто припорошенная снежной мебелью склонов драконьего хребта. дайн целует тыльную сторону ладони и поднимает глаза, но не видит ничего, кроме звенящей и пустоты. бездна короткой трещиной прошлась по израненному сердцу, пустив по нему не заживающий шрам. шрам этот покрыт алыми розами, что алеют с закатным солнцем, распускаясь лишь к раннему утру: холодному, несколько мрачному, но пускающему толику надежды внутрь. золотом светится внутри и играет на каплях утренней росы – последний луч любви, угасающей в бессмертной тьме, что затмевает разум и разрушает все на своем пути. у люмин, кажется, нечитаемый взгляд, в котором нет совершенно ничего, что могло бы согреть ледяные руки, покрывшиеся горьким на вкус, вязким и смолистым проклятьем каждого, чье имя было связано с каэнри'ах; она была заснеженным цветком, чье цветение гибло в руках предстоящих морозов, – той самой великолепной лилией, что заботливо была вплетена в соломенные волосы.. кем? она не помнит его имени и лица, но прикосновения больше никогда не будут забыты. у дайна низкий и хриплый голос, но он молчалив и не позволяет себе сказать даже слова. он продолжает смотреть, боясь упустить из виду тонкие пальцы и нежные губы, тронутые капелькой крови – своей или чужой – и совсем-совсем сухие. у дайна дрожат руки, но это и вовсе не чувствуется, пока бабочки острыми крыльями разрезают живот до основания. к горлу подкатывает неприятный ком: осадок недосказанного, недоговоренного, что должно было быть давным-давно услышано и обдумано. но молчание раскаленной сталью разливается в звонкой, практически оглушающей тиши. где-то на подступе к глазам застряли соленые слезы, а внутри все похолодало в разы сильнее. бушующим морем, сметающим абсолютно все границы, отчаяние и ненависть сковывают его чувства, навешивая на них титановой замок, что больше никогда не будет снят. дыхание спирает, и больше нет возможности сделать новый вздох. ее глаза улыбаются, но дайнслейфу эта улыбка незнакома и чужда. – кто вы? – спрашивает люмин, тонкой рябью проходясь по последней натянутой струне. и она обрывается.