На хуторе близ сиротства

(Песня: лампабикт — покой)       Хуевое утро — утро после психолога, когда ты всю ночь обдумывал прошедший день. Времени рефлексировать об этом за каким-нибудь приемом пищи катастрофически не хватает, ведь кто-то прицепится со своими расспросами, как прошел прием, как ты себя чувствуешь, как дела… Шастуну это не нужно. Ему лучше бы покурить на станции и не думать ни о чем хотя бы эти пять минут, пока тлеет сигарета в руке. И так хочется какого-то вкусного вина или шампанского, которым угощает Ляся или Воля на всякие праздники. Ну скоро уже снова будет шанс, ведь на носу концерт в честь открытия детдома. Там-то Антон забудет обо всем, пустится в свободное плавание. Праздники — судная ночь, когда разрешено все.       — Сегодня вкуснейшая овсянка! — радостно восклицает Арсений, садясь за стол и облизываясь.       — Да, она у нас действительно вкусная… — сухо, но все же подает голос Шастун. Арсений смотрит на Антона с некой не то печалью, не то жалостью. Этого маленького котенка как будто опустили в воду, а он даже не пытается вырваться, даже не сопротивляется. Просто тонет в этой жиже проблем и мыслей. Его взгляд не выражает ничего, от этого просыпается огромное желание просто подойти и обнять его. Интересно, каковы его объятия?       «Почему я так хочу его обнять?» — Арсений осекается на этой мысли, но мозг все равно фиксирует внимание на ней. Она не отпускает Попова до того момента, пока Антон не кидает на него взгляд, и в поле зрения Арсения попадает прожигающий цвет его глаз.       — Сереж, иди порцию возьми, я тебе не брал, — Дима виновато пожимает плечами, попивая чай.       — Да, я вижу, — Сережа, опоздавший на завтрак, ищет глазами конец очереди на раздачу. Успешно найдя последнего парня, становится за ним, ожидая свою тарелку каши.       — Как вам Журавлев? — Позов аккуратно интересуется про вчерашний прием у Попова, подразумевая при этом и отсутствующего Сережу.       — Нормально, мне было нормально… Сережа не делился, — в голосе Арсения слышится обида и непонимание, почему Матиенко не поделился впечатлениями, однако мысль о том, что это все же более личное, успокаивает.       — Понятно, — Дима поворачивается к неразговорчивому Антону и наблюдает все тот же капюшон. Но в следующую секунду, когда Шастун, видимо, заметил, что Дима на него смотрит, снимает его и активно начинает участвовать в разговоре.       — Я вчера, кстати, на телефон такую игру классную скачал, охуеете, — парень активно ищет в меню телефона определенный значок, который после тычет Арсу, Диме и Сереже, что уже вернулся с тарелкой.       — Класс, покажешь после уроков? — Попов улыбается, Антон в ответ лишь слабо поднимает уголок губы и кивает. Потом забирает тарелку и чашку и двигается к сдаче посуды.       — Ого, он умеет разговаривать? — Сережа все еще не перестает шутить про молчаливость Шастуна и грубость в некоторых ситуациях, но все всё понимают, поэтому только улыбаются и продолжают завтракать.       — Сереж, как тебе Журавлев? — Позов все еще не отступает от своего любопытства.       — Нормальный чел, прикольный. С ним классно было побеседовать, — Матвиенко увиливает от подробностей, а Диму от этого прям распирает.       Как же интересно узнать, что Сережа плел их психологу! Какие у него секреты, какие проблемы и есть ли они вообще, ведь Матвиенко заставляет улыбнуться каждый раз, когда Позов его видит в своем поле зрения. Такие люди, как говорят, имеют слишком много проблем, которые хотят заглушить своим легким и веселым поведением. Диме хочется быть ближе, зная, что Сереже может быть слишком тяжело… Тем более, зная, что он винит себя даже за одну маленькую историю из прошлого дома. Видимо, Матвиенко слишком рефлексирующая личность.       — А как вы после сеанса с ним, норм? Просто многие очень загоняются, много думают. А у вас это был первый раз…       — Первый раз всегда страшно, — Арсений игриво подмигивает, отчего Дима начинает смущенно улыбаться, но все еще ждет ответа от Сережи.       — Да нормально, не беспокойся, — Матвиенко широко улыбается, а на душе Позова скребут кошки, ведь в этой улыбке может скрываться все, что угодно.       — Сейчас биология? — Сережа грустно выдыхает, видя, что за столом сидит Суркова и что-то просматривает в книге.       — А ты что, забыл? У нас самостоятельная сегодня, — Попов раскладывает свои вещи на парте, наблюдая, как глаза Сережи поспешно округлились.       — Еб… — Сережа хочет ругнуться, но вовремя вспоминает, что в классе уже есть Суркова, которую не хочется расстраивать своим поведением.       — Ребят, сегодня без работы. Я, оказывается, ее забыла где-то… Не помню, — лицо Оксаны явно нерадостное, и парни это замечают, поэтому начинают перешептываться между собой.       Суркова всегда приходит в хорошем настроении, весело будит их с утра, ведет урок, активно объясняет непонятный или плохо усваиваемый материал, а сегодня ее лицо будто не выражает ничего… Диме странно видеть Оксану такой подавленной и пустой, ведь он всю жизнь помнит ее жизнерадостной учительницей химии и биологии, которая всегда поможет не только с новой темой по кислотам, но и посоветует классную игру на приставке и поделится вкуснейшей шарлоткой.       — Что с ней? — Сережа вновь пересаживается к Диме за парту и шепчет свой вопрос с каплей сомнения, мол, может, ему кажется.       — Я не знаю, ее давно такой не видел…       — А что, было уже такое?       — Хм, а знаешь, даже не припомню…       Оксана молча пишет на доске задания, а после, говоря, что сегодня ученики решают задачи самостоятельно из учебника, садится за стол и погружается в телефон.       — Арс, как думаешь, че с нашим солнышком? — Шастун переживает за Оксану, поэтому лишний раз решает назвать ее их «солнышком».       — Да не знаю, даже предположений нет, — Арсений отвечает и только потом понимает, что Антон уже успел пересесть к нему. Осуждающий взгляд не заставляет себя ждать, но Шастун даже не обращает на это внимания.       — Да похуй, я с тобой посижу, ей не до рассадки, — сразу решает успокоить бедного отличника Антон, — дай лучше русский списать, я заебался вчера, забыл сделать.       — А что ж ты вчера такого делал? — Арсений недовольно достает тетрадь из своего маленького рюкзачка, но пока не решаясь ее отдать Шастуну.       — Курил. С тобой, — Антон ехидно улыбается, протягивая руку, чтобы забрать тетрадь.       — Только за сигарету, — Попов поднимает руку вверх, дразня одноклассника.       — Ладно, — Антон выдыхает.       — Сейчас, — Арсений упорно смотрит на Шастуна, заставляя его отдать сигарету прямо сейчас.       — Окей, — Шаст не тянется в карман за пачкой, как планировал Арсений, а просто встает с места, кидая последнюю фразу: «Туалет, через 5 минут».       Арсения оставляют с собственной отличнической совестью, которая не позволит ему пропустить, так скажем, урок и не делать задание, а пропасть в туалете с Шастуном. Да ладно еще просто пропасть, так еще и с сигаретой! Попову стало страшно идти за Антоном, мало ли что он еще задумал, но ведь они уже курили вместе. И Арсению понравилось. Может, Антон еще что расскажет о себе, раскроется больше… Арсу и страшно, и очень хочется. Азарт некого нарушения его собственных правил разыгрался не на шутку, и Попов не в силах сдерживать желание снова побыть наедине с Антоном. По прошествии пяти минут Арсений встает со своего места и направляется к туалету.       В коридоре тихо, лишь раздается тихое пение одного из девятиклассников из кабинета музыки. Арсений быстро минует лестницу, заходит в туалет, где видит сидящего Шастуна на подоконнике и тянется за сигаретой, прежде обернувшись.       — Не бойся, сегодня все заняты, никто не должен проверять, — Антон улыбается и протягивает пачку Арсению, из которой парень забирает одну и поджигает.       Дым сразу же наполняет маленькое помещение, темное и от тусклой небольшой лампочки, и от пасмурной погоды за окном. Антон вспоминает про форточку, поэтому встает, чтобы отпереть маленькое окошко почти у потолка. Становится немного зябко, но дождь на улице звонко стучит по подоконникам и крыше дома, что телу становится уютно просто из-за тепла окружающей атмосферы.        — Ну как сигареты? — Антон поворачивается к Арсению, стоящему рядом с ним, подгибая ногу и опираясь подбородком на коленку.       — Хорошие, что-то новое?       — Да, всего четыре нашел в подвале.       — Может, не нужно воровать? — Попов понимает, что идет по лезвию, но все же решается задать этот вопрос.       — Может, не нужно курить? — Антон обходит вопрос Арсения, задевая такую же щепетильную тему.       — Ладно, один-один, — Арсений улыбается от импровизированной игры, получившейся совсем случайно, но от этого еще забавнее.       — Мне тоже нравится этот табак, вставляет, — Антон крутит в руках тлеющую сигарету, рассматривая, как пропадает бумага.       Арсений вдыхает и выдыхает, не затрагивая больше никаких тем. Он лишь наслаждается новым ароматом и ощущением в горле и легких. Новый табак так хорош, что уже через несколько затяжек Арс чувствует некоторую затуманенность в голове и ватность в ногах.       — А как ты тут оказался? — Арсений решает нарушить молчание, отчего сам удивляется, ведь вопрос довольно личный, и надежды на то, что Антон станет ему отвечать, почти нет, но не рискнешь — не узнаешь.       — Мать и отца лишили родительский прав: пьяницы, — Антон отвечает сухо, но Арсению уже достаточно. — Били, издевались. Ляся рассказывала, что меня соседи один раз на помойке с бутылками увидели, я еще в пеленках тогда был, ну малой прям. Так и начались разбирательства… В четыре года я тут оказался. Ну, я родоков видел последний раз в десять, нас еще тогда отпускали на каникулы к семьям. Ну, а там уже все. Вроде, Утяшева говорила, что они живы.       И Арсению достаточно. Арсению достаточно осознать, как Антону было тяжело. Он был маленький, он с четырех лет уже знал, что такое алкоголь и насилие. И Попову становится слишком грустно, да так, что дышать тяжело. Огромный ком обиды и злости за Антона сидит в легких, подступая к горлу, не позволяя его выплюнуть. Попов так за себя не волнуется и не винит своих родителей, как родителей Антона сейчас.       — Можно? — Арсений становится прямо напротив Шастуна, немного разводя руки в стороны.       Шастун ничего не говорит, лишь пододвигается ближе, немного съезжая с подоконника и дает себя обнять. То, чего так хотел Арсений. Обнимает только он, Антон лишь сидит и, уткнувшись в плечо Попова лбом, тяжело дышит, но это теплое дыхание обжигает и греет сильнее любого чувства. Арсений сжимает так крепко, что сам не знал, что так может. Руки сцепились на спине, будто никогда больше не вернутся в исходное положение. Арсений не хочет отпускать парнишку, что, похоже, прикипел к его пиджаку и теперь еще сильнее давит лбом в ключицу. Главное, чтобы не разрыдался прямо тут. Арсений не знает, что с этим делать, поэтому только кладет свою голову на макушку Антона и тихо вздыхает, стараясь не нарушать тишину.       Сигареты в руках давно догорели, но это не заставляет парней отодвинуться друг от друга. Дождь все так же стучит за окном, и Арсений фокусируется на нем, не думая о плохом. Резко становится так хорошо и спокойно, что хочется остаться в этом состоянии до конца своих дней.       И в следующее мгновение Антон резко отстраняется, забирает сигарету Арсения из рук, выбрасывает оба бычка в форточку и со всей силы своими руками сжимает Попова. Антон захватывает его подмышки и крепко сжимает пальцами ткань пиджака на спине, отчего приподнимает Арсения на носочки. Попов обхватывает Антона за плечи в ответ, уже улыбаясь от того, что Шастун сам решил его обнять. Это самая большая маленькая победа.       — Все хорошо? — Арсений тихо спрашивает, чтобы не нарушать тепло момента, но Антон молчит. Парень лишь кивает головой и продолжает крепко сжимать ткань.       Оксана сегодня немного опоздала, поэтому детей будила Ира. Кузнецова — как обычно это бывает — зовет Суркову на утренний чай или кофе, от чего Оксана не может отказаться.       — Чего-то ты сегодня опоздала, — Ирина улыбается, наливая кофе в чашку подруги. В кабинет пока не ринулись девятиклашки после завтрака, поэтому есть время побеседовать не в столовой за полдником или завтраком, а в кабинете.       — Ой, да, воду отключили внезапно, пришлось быстро греть в чайнике, — Оксана усмехается, вспоминая сегодняшнее сумбурное утро.       — У тебя сейчас химия?       — Да, самостоятельную пишем, — Оксана берет печенье из вазочки, предвкушая сегодняшний очередной прекрасный день, однако ее мысли резко прерываются внезапно влетевшим в кабинет Журавлевым.       — Оксан, надо поговорить, — Дима будто не замечает подругу, но после вовремя осекается и все же здоровается с Ирой.       — Что такое? У меня урок сейчас будет, давай дома, — Суркова настороженно смотрит на молодого человека, стараясь выяснить, что же за срочность.       — Дома не получится…       Оксана понимает, что ситуация действительно не потерпит до вечера, поэтому оставляет утренний кофе, кидая на Иру обеспокоенный взгляд, а та в ответ понимающе кивает, и выходит в коридор с Журавлевым.       — Дим, что такое?       — Я вынужден ехать в город, мама в реанимации…       Фраза режет по хрупкой Оксане, как огромный нож мясника по цыпленку. Утро не задалось еще дома, так еще и такая новость не дает нормально мыслить. Мама Димы стала Оксане родной, когда ее родная мать умерла. Это произошло давно, но Оксана все еще помнит тот страшный сон, его не забудешь. Бесконечные таблетки, лекарства, химия и тому подобные вещи. Семья лишь откладывала день смерти все дальше и дальше, но от него не убежишь. И теперь Суркова слышит то, что не слышала так давно, отчего в груди начинает сильно колоть. Воспоминания нахлынули новой волной. Оксана не хочет проживать их снова.       — Что случилось? — глаза девушки уже начинают сохнуть, от чего краснеют и веки, и щеки, и нос.       — Не знаю, я ничего не знаю! — Дима кричит, хватаясь за голову и мечась из стороны в сторону.       Лицо Оксаны ничего не выражает. Девушка старается не плакать, старается не показывать свои эмоции Диме, ведь этим можно еще сильнее ухудшить состояние Журавлева. Страдает он — страдает она. И наоборот. В паре должен быть хоть один, кто будет держаться и тянуть за собой второго, для которого обрушился мир на мгновение.       — Все будет хорошо, — Оксана лишь тянется к шее Журавлева, крепко обнимая. Дима утыкается в шею своей девушки, тяжело дыша. В объятиях становится легче, но всего лишь на мгновение. Хочется остаться в этом тепле навечно, не думая ни о проблемах, ни о насущной поездке, но такая возможность постепенно растворяется перед глазами молодого человека, когда Оксана распускает объятия.       — У меня урок… Пиши, я волнуюсь, — Суркова старается не плакать, лишь целует в губы любимого на прощание и направляется в туалет, пока Дима спешит на выход. Только дойдя до туалета и заперев дверь, будучи уверенной, что все воспитатели в столовой, Оксана начинает плакать. Она стоит в центре комнаты, обвивая руки вокруг себя, словно пытаясь удержать что-то светлое, что бушевало в ней еще несколько минут назад. Глаза неуловимо непроницаемы, словно сквозь них проникает ветер и холод. Щеки покраснели так сильно, что казалось, будто Оксана только что пришла с утреннего мороза. Ее дыхание стало быстрее. Все она чувствовала, все она слышала, все она видела — это была гроза, проклятие, которое должно было пройти.       Ее сердце колотилось настолько сильно, что казалось, что лопнет. В ее голове Суркова мчалась по безлюдным улицам, словно лист, разносимый ветром, и плакала так глубоко, что слезы изливались рекой, замирая на щеках. Каждой своей реакцией она удивляла саму себя, но уже не было разума, чтобы контролировать свои действия. Оксана просто терялась в этой мгле безумия.       Тьма окутывала ее с каждым шагом, зло втягивало ее в объятия. Она просто потерялась в своем собственном мире, где боль давала ей силы, а слезы были ее единственным компаньоном. Держаться столько дней, недель, месяцев стало невыносимо. Вечно держать улыбку перед детьми, будто все хорошо. Да ничего хорошего! Да, она все еще вспоминает смерть матери, то, как попала сюда, совершенно случайно. В момент это спасло, но в голове каждый день крутится мысль: «Что, если уехать в город?» Оксана не думает об этом днем с детьми, но разговоры за чаем на общей кухне с Журавлевым дают о себе знать. Ей тяжело, ей невыносимо чувствовать эту боль одиночества. Единственное, что здесь держит, — Дима и дети. Все, что дает силы на жизнь.       И вдруг, неожиданно, слезы стихли. Суркова осторожно подняла глаза и увидела, что она все еще в туалете, который видел так много. В ушах зазвенело от прошедшей истерики, нахлынувшей так внезапно. Но здравый смысл победил, ей нужно на урок, а ее проблемы должны остаться только здесь, в этом сером детдомовском туалете. (Песня: Daughter — Burn It Down)       Новая картина начинает вырисовываться сама собой. Дима давно уже не занимался своим хобби в такой тишине, без лишних глаз. Кисточка так легко касается бумаги, оставляя на ней то красные, то черные следы. Позов не знает, что в итоге получится, он просто сидит и выливает на бумагу то, что чувствует, не придумывая сюжет и не вкладывая никакого смысла в эти мазки. Хотя смысл и правда есть… Чувства бьющегося сердца, тяжелые мысли и физическое тело сливаются воедино на холсте, а Дима — бог, что создал этого «живого».       Идиллию нарушает Сережа, заходящий в комнату, что-то бубня себе под нос. Увидев Диму, он начинает невольно улыбаться и пытается разглядеть, что тот рисует.       — Ну, посмотри, подглядыватель, — Дима разворачивает холст, наблюдая за реакцией Сережи.       — Шикарно, как всегда, — Матвиенко показывает большой палец, поднятый вверх, а после оглядывает комнату. — Но я, вообще, Арса искал, видел его?       — Не-а, я тут час сижу, но никто не заходил, может, он в игровой? — Позов, не отвлекаясь от рисунка, дает идею Сереже, где же может прятаться его друг.       — Ну, я заходил минут двадцать назад, его не было, — Матвиенко пожимает плечами. — У нас же есть телефоны! — Сережа бьет себя по лбу, думая, какой же он глупый, что не сделал этого раньше.       Роясь в своей тумбе, парень наконец находит маленький мобильный и ищет номер Попова, чтобы хотя бы написать ему СМС. Сережа не любит звонить и разговаривать с кем-то по телефону, поэтому за эти дни максимум написал несколько сообщений парням на уроках и вечером, когда они собирались вместе курить, а Матвиенко, как обычно, их потерял.       Внезапно вбежавший Шастун портит всю тишину резкой фразой, заставшей всех врасплох:       — Попов на крыше!       — И что? Спасибо, конечно, я его искал. Но что ты так орешь? — Матвиенко прячет телефон в тумбу, смотря на Шастуна и его лицо, явно выражающее страх.       — Он на козырьке… Это, ну…       — Антон, спокойно объясни! — Дима оторвался от рисования и теперь полностью поглощен Антоном.       Шастун мечется в дверном проеме, изредка поглядывая в коридор, и старается подобрать слова. Язык заплетается, грудь быстро поднимается и опускается из-за недавней пробежки к комнате, а на лбу можно заметить уже маленькую капельку пота.       — Он сейчас, блять, сука… Нахуй сорвется!       Без лишних вопросов Дима и Сережа вскакивают со своих мест и бегут за Антоном, что, бросив фразу, сразу же сорвался с места, убедившись, что парни следуют за ним.       — Утяшевой сказал? — Позов бежит рядом с Антоном, попутно думая о том, как спасать Арса и что им может влететь.       — Нет, — Шастун тяжело дышит, но летит со всех ног по лестнице наверх, — нам крыши потом не видать.       — Долбоеб ты, Антон, — Дима злится, ведь взрослый им ой как нужен сейчас, ведь если что-то серьезное, и Арсений себе что-то повредит, то три подростка вряд ли смогут чем-то помочь. Особенно, если эти подростки — три раздолбая.       Парни залазят на крышу друг за другом быстрее молний. Поднявшийся первый Шастун сразу же возвращается к Арсению, которого бросил несколько минут назад.       — Я привел помощь! — он кричит, стараясь не упускать руки Попова из виду.       Арсений висит на козырьке, цепляясь за шифер только руками. Страх своими холодными пальцами сжимает его сердце, словно удар холода. Висеть над землей на этой беспощадной высоте — значило выйти за пределы привычного, пролезть сквозь решетки своих собственных страхов.       — Арс, смотри на меня! — Антон старается подтянуть Попова за локти уже в который раз, но ничего не выходит.       — Хорошо, хорошо, — руки Попова трясутся от страха падения, а на глазах уже появляются теплые слезы.       Парни, склонившиеся над Поповым, стараются уже втроем подтянуть его обратно на крышу. Арсений ощущал, будто земля удалялась от него, как будто вся его жизнь стремительно уплывала и сливалась с небом, становясь всего лишь мерцающим созвездием прожитых мгновений и мгновений, которыми он никогда не овладеет. Он ослушался Антона и посмотрел вниз.       — Сука, Попов, на меня! — Антон кричит, со всей силы пытаясь тянуть Арсения, но ничего не выходит.       — Прости, прости, — Попов тяжело дышит и старается следовать всем инструкциям парней. — Я зацепился за крюк какой-то, поэтому тяжело…       — Давайте, мы сможем! — Дима тоже кричит, стараясь подбодрить парней, но это, скорее, крик к самому себе.       — Ребята, мне страшно, очень страшно, — Арсений смотрит только на Антона. Шастун так сказал, — значит, так нужно делать и ничего не бояться.       — Давайте, давайте!       Треск порванной ткани оглушает Арсения, будто только что разорвался большой воздушный шар, но это всего лишь его штаны. Он закрывает глаза, а после чувствует, что оказался головой на чьих-то ногах. Парни тяжело дышат, и кто-то руками обнимает его голову.       — Все хорошо, получилось, — троица обхватывает Арсения со всех сторон, крепко обнимая. Над ухом что-то шепчет Антон. Это он у него сейчас на ногах?       Арсений медленно открывает глаза, ещё не в силах осознать, что случилось. Сердце бьется громкими ударами, словно никогда не испытывало такого напряжения. Воздух заполнился бесшумной тревогой, что отразилось в сжатых кулаках его дрожащих рук. Ноги потеряли веру в свои силы и ощущаются ватными. И в тот момент, когда он впервые смог принять реальность происходящего, его душа заполнилась бурным эмоциональным ураганом. Каждая его клетка пробуждается к жизни, вдыхая это новое существование.       — Арс, дурак, напугал, че ты там вообще ходил? — Сережа повышает голос на своего друга, стараясь восстановить дыхание.       Арсений тихонько встал на колени, взглянул на парней, что тщательно изучали его глазами на какие-либо раны. Антон смотрел пристально, еще более тревожно, чем обычно, отчего становилось тепло на душе. Шастуну может быть не все равно на людей, он может сражаться за их жизнь и быть неравнодушным. С другой стороны, не каждый день перед тобой висит над землей новый друг и вот-вот лишится возможности нормально ходить или даже жить…       Попов смотрел на парней, что сидели вокруг него, а после засмеялся. Смех, который поначалу раздавался неотчетливо в пустоте его сердца, стал громким и проникновенным. Парни смотрели на него с недопониманием, но после, когда Попов резко упал на спину и начал качаться по крыше, держась за живот, они подхватили его истерическое настроение и тоже начали смеяться.       — Вы понимаете, что я мог сейчас что-то сломать или вообще лишиться возможности ходить? Или даже умереть? — как только смех отступил, Арсений распластался по шиферу. Парни лежали рядом, смотрели на оранжевое от заката небо и прокручивали в голове все то, что произошло несколько минут назад.       — Арс, не надо, мы тебя спасли, — Матвиенко пинает рукой коленку Попова. — Все хорошо, но больше на крышу не ходи!       — Как? Я не смогу, — Попов вскакивает, выражая грусть.       — Под присмотром только! — Дима также садится, смотрит на Арсения и угрожает пальцем.       — Ладно, пойдем уже, скоро ужин, — Антон больше ничего не говорит, что немного обижает Арсения, но все же он идет вслед за ним.       Дима и Сережа переглядываются и выдыхают, вставая и направляясь к лестнице.       — Я подумал, а откуда Антон знал, что что-то случилось? Он был с ним? — Позов тихо спрашивает у Сережи, чтобы не услышали те двое.       — Не знаю, это навсегда останется загадкой детского дома… — Матвиенко подмигивает Диме, а тот пинает его в ответ, широко улыбаясь. (Песня: лампабикт — покой)       Детдом погрузился в темноту слишком быстро. Еще не зашло полностью солнце, а все воспитатели уже зажигают давно забытые свечи в коридорах и в актовом зале. Утяшева слишком долго не зажигала их, но теперь пришло время…       — Ребята, никогда не думала, что нам вновь придется пользоваться свечами, — Ляйсан грустно сидит на стуле посреди зала, обводя взглядом своих мальчишек, сидящих вокруг нее на ковре. — Нам отключили электричество. Я готова быть честной с вами…       Утяшева еле сдерживает слезы, глядя на то, что начало происходить в ее доме. Дети перешептываются, предполагая, что же такого произошло, но Воля, дабы не травмировать Лясю еще сильнее, показывает детям соблюдать тишину, отчего зал успокаивается. Паша подходит к девушке, легонько приобнимает и тихо шепчет, чтобы та не волновалась.       — Все получится уладить, я уверен, — Паша целует Утяшеву в щеку, и сейчас она даже не отворачивается и не говорит, что перед ними дети. Сейчас ей нужна любая поддержка, чтобы не загнуться окончательно.       — Завтра я еду в город, буду разговаривать. С вами останется Павел Алексеевич, к нему вы сможете обращаться по всем вопросам, пока меня не будет, — Утяшева берет за руку Волю и крепко сжимает. — Если я задержусь чуть дольше, все равно Паш… Павел Алексеевич будет рядом с вами. Знайте, что я вас очень люблю, все будет у нас хорошо…       Парни смотрят на чуть не плачущую Утяшеву, стараясь найти в ее глазах хоть каплю надежды на светлые дни, но каждый понимает, что сейчас они могут только надеяться и ждать. Первым срывается Позов, подбегает к Ляйсан и крепко обнимает. Та аккуратно передает подсвечник, дабы не капнуть случайно воском на ребенка. Следом за Димой вскакивают все остальные, и Ляйсан не выдерживает. Она начинает плакать прямо в плечо Позову, отчего становится еще обиднее и тоскливее.       — Ляйсан Альбертовна, все хорошо будет, — Дима шепчет это прямо на ухо, а у самого в душе скребут кошки. Он понимает, что их маленький мир начал ломаться и теперь это касается не только Ляйсан, но и остальных, всех, кто здесь живет.       Утяшева плачет, прям навзрыд. Ее сердце разрывается от обиды и вины за то, что дети увидели ее слезы, увидели все проблемы, которые пришли к ним. Эта пучина затянула тех ребят, которые были под пристальным присмотром Утяшевой.       И покой пришел, а за ним тоска, говорит Москва…       Ляйсан здесь хорошо, здесь ее дом. И теперь это было похоже на войну за жизнь, а не просто ссору со спонсорами. Сейчас ей нужно сделать все, чтобы дом не лишили финансирования, закрыть все долги и найти тех, кто действительно готов ей помогать. Но главное, что она не готова терять, — дети.       — Ребятки, расходитесь, не переживайте, я все буду сообщать Павлу Алексеевичу, — Ляйсан слабо улыбается, но парни слушаются и уходят.       — Мы идем курить! — Антон зло и сухо выпаливает три слова, выходя из актового, а трое — Дима, Арсений, Сережа — лишь соглашаются, ведь им самим это тоже нужно.       Станция — самое стабильное, что осталось у ребят. Сегодняшний день заставил пережить слишком много событий, которые подкосили каждого. Фонарь все также светит, иногда мигая, станция все также встречает их объятиями, а деревья тихо шумят от порывов ветра.       — Здесь спокойно, — Арсений тихо шепчет себе под нос, но парни согласно кивают. Здесь слышен каждый шорох, каждый вздох и выдох, от этого здесь слишком искренне, слишком открыто и уязвимо.       — Держи, — Антон протягивает открытую пачку Арсению, показывая, что тот может взять его сигареты.       — Там всего две, — Попов неуверенно тянется к сигарете, но, глядя прямо в пронзительные глаза Антона, что будто кричат, мол, бери, бери, не выебывайся, забирает одну и поджигает.       — Я не знаю, что с нами будет, — Дима грустно вздыхает, а после клубы дыма подымаются в воздух.       — А мы знаем? — Антон не злится, он просто задает риторический вопрос, на который каждый пытается ответить в своей голове, но там пустота.       Сережа смотрит на тревожное лицо Димы, и ему так хочется поддержать всех, кто здесь стоит. Кроме себя. Ему тревожно, нервно, грустно от того, что трое ребят чувствуют не радость, а что-то вперемешку с грустью и безысходностью. Матвиенко цепляется за ладонь рядом стоявшего Димы, но Позов не сжимает в ответ, он просто не шевелится и продолжает смотреть куда-то среди деревьев.       — Все хорошо будет, — Арсений смотрит куда-то за Антона, стараясь иногда зацепиться взглядом и проанализировать его состояние.       — Да блять, я столько раз за день эту фразу слышу, что пиздец! Не будет, нахуй, хорошо! — Антон почти кричит. — Все пошло по пизде сегодня, а завтра оно полетит туда еще быстрее. Я сегодня чуть не потерял… — на этом моменте Антон немного запинается, но продолжает: — Друга, а потом и дом! И Оксана какая-то странная. У каждого происходит пиздец в жизни, и все молчат!       — А ты? — Попов осекает истерику Антона, глядя прямо в глаза, вспоминая, что было сегодня в туалете.       — А что я? — Шастун фиксирует свой взгляд на Арсении. Что происходит у него голове? Что он сейчас скажет?       — Почему ты молчишь, раз осуждаешь тех, кто молчит?       Парни смотрят на Арсения, а после на Шастуна, которого явно застали врасплох.       — У меня не происходит пиздец, — Антон говорит уверенно и без колебаний. — Если что-то произойдет, я обязательно дам знать.       Разговор окончен. Антон поставил жирную точку, дабы не поступало лишних вопросов о сегодняшних событиях и о его переживаниях. Он не хочет поднимать эти темы, пока рано. И вряд ли когда-то будет «вовремя»…       Дима все еще сверлит глазами Шастуна, понимая, что его страхи не с бухты-барахты. Антон дурак, который все еще боится их. Ну ничего, сейчас, может, все наладится. Как говорится, одна проблема сближает.       — Пойдем уже, да? — Арсений выбрасывает бычок в урну, парни следуют его примеру и идут к тропинке.       Впереди идет Антон, за ним Арсений. И только сейчас Дима понял, что все-таки сжал руку Сережи и теперь до самого дома не хочет ее отпускать.