На хуторе близ сиротства

      (Песня: importmedia — Depression Process Number 4)       Солнце только пробирается в комнату, но глаза Стаса уже открыты и пробегаются по новостям, что произошли за ночь. Оказывается, люди могут не спать и творить разные сумасшедшие вещи, отчего полиция во всю их разыскивает. Шеминову снова не хочется вставать из-за тепла в кровати, но детдом зовет и просит в него приехать. Мужчина неспешно встает, не тревожа Дарину, еще спящую на второй половине кровати и тихо сопящую.       Утренние процедуры подождут, так как сперва нужно сделать кофе. Стас достает из специального ящика для всех его кофейных приблуд пачку порошка из недавно перемолотых зерен. Шеминов любил самостоятельно молоть зерна, поэтому закупка была каждый месяц, после чего Стас молол их в своем гараже. К приготовлению кофе Стас относится с особой трепетностью, ведь каким напиток будет в его чашке, таким и будет следующий день.       — Сегодня эспрессо, сто процентов, — бубнит он себе под нос, поэтому чуть добавляет кофейного порошка, чтобы повысить крепость.       Сделав все важные махинации, машина загудела, и вскоре появилась небольшая струйка, сначала чуть тягучая и темная, а после светлая, почти без прожилок. Шеминов, успев уже сходить умыться и почистить зубы, возвращается на кухню. Стас забирает чашку, выключает кофемашину и садится за барную стойку, все еще что-то читая в интернете.       — Ты своим кофе, как обычно, меня разбудил, — Дарина широко расставляет руки, потягиваясь, и появляется в дверном проеме из спальни. — Делай и мне чай тогда!       — И тебе доброе утро! — Стас улыбается и встает, чтобы поставить чайник. — Как спалось?       — Нормально, правда, не сильно выспалась после вчерашнего звонка Утяшевой, — Шеминова кричит из ванной под шум воды.       — Она звонила?       — Да, — Дарина вновь появляется на кухне, садясь рядом с мужем, прежде чмокнув его в щеку. — Она говорила, свет вчера выключили?       — Ого, я даже не знал, у меня ж вчера смена была до трех… Наверное, вечером вырубили, — Стас пожимает плечами, меняясь в лице. — Детдому так и не дали денег…       — Что ты там бубнишь? — Дарина чуть повышает голос, немного злясь, что не слышит мужа из-за кипящего чайника.       — Говорю, получается, денег не дали…       — Ой, опять вы про эти деньги, — Шеминова корчится, занимая место на небольшом диванчике напротив барной стойки. — Ну, что я сделаю?       — Дарин, многое! — Стас переходит в наступление. — Ты спонсор, причем главный! Денег можешь дать, особенно учитывая то, что все это время не перечисляла такую бешеную сумму, как пишут в интернете и говорят в телике!       — То есть ты на меня еще гнать будешь? — Дарина опешила. — Ты мой муж, а я твоя жена. Мы должны быть вместе и поддерживать друг друга.       — Я не буду поддерживать тебя, если полностью не согласен с твоими утверждениями, — Шеминов кидает кружку в посудомойку, а после двигается в гардеробную. — Так что в этой ситуации я полностью за Утяшеву.       — Капец, давай еще и ты меня бросишь! — Шеминова отворачивается от Стаса и смотрит в окно. — И так подругу потеряла, так еще и мужа.       — Я не собираюсь тебя бросать, — Стас почти голый выныривает из гардероба, — но тут ты не права. И я тебя прошу поступить благородно хотя бы раз.       — А я не поступаю благородно? — Шеминова вскакивает с дивана и начинает ходить по комнате. — Каждый раз этим детям что-то надо, а Утяшева звонит и говорит: «Дарина, ты к нам когда приедешь? Если собираешься, то нам надо то, то и то». Достало меня это!       — Ты сама на это подписалась… Я тебя не узнаю, Дарин, — Стас выходит к ней, уже полностью готовый и одетый, — где моя Даришка, которая была только за помочь детдому Ляси?       — Ушла и больше никогда не вернется! — Дарина подходит ближе, глядя Стасу прямо в глаза. — Я просто от всего устала!       — Понимаю, малыш, понимаю, но такие проблемы можешь решить только ты и больше никто!       Шеминова выдыхает, обнимает мужа и тяжело дышит ему в плечо. Стас в глубине души очень надеется на то, что сейчас Дарина растает и наконец вспомнит, что она не последний человек для Утяшевой.       — Ладно, скажи сегодня Ляйсан, что переведу сегодня на счет деньги. Там и на долг за коммунальные хватит, и купить необходимые вещи, что она просила, — Дарина целует мужа в щеку, отчего он расплывается в улыбке, а после провожает его к двери, прежде всучив зонтик.       В детдоме утро началось чуть позже, чем обычно. Из-за отсутствия света уроки начались позже положенного, ведь свечи не сильно справлялись с целым кабинетом. Шеминов сразу же начал расставлять маленькие подсвечники на каждую парту, как только пришел на работу. Однако, ему так нравился этот новый опыт, да и к тому же сегодня он с одиннадцатым классом разбирает произведение Достоевского. Такой атмосферы не передашь обычными лампочками, и смурной погоды за окном не хватает. Дети завалились в кабинет сонные, так как довольно разоспались. И правда, они легли спать чуть раньше обычного, а будили их еще позже, чем нужно. Каждый рассматривал симпатичные подсвечники, садясь за парту, а Шеминова брала гордость за его ювелирную работу — ни одна свечка так и не затухла, пока по кабинету бегал воздух из-за новопришедших посетителей.       — Ну, что, ребята, сегодня в такой чудной атмосфере мы разбираем Достоевского, правда круто? — Стас стоит посреди кабинета, размахивая руками, обращая внимание учеников на свет и пасмурную погоду.       — Еще бы чай, конечно, — Сережа сидит и зевает на весь класс, отчего происходит цепная реакция, и ученики все по очереди также пропускают зевок.       — Так, кто прочитал «Преступление и наказание»?       В классе появляется несколько рук, отчего Арсению даже немного неловко быть в их числе. Он рассматривает всех, кто прочитал, и, к своему удивлению, даже замечает робко поднятую руку Антона, который поспешно объясняет, почему его ладонь потянулась вверх:       — Ну, я начал читать, дочитал, пока он бабку не грохнул…       Станислав Владимирович робко улыбается, ведь Антон прочитал хоть что-то, почти половину произведения, чего раньше никогда не было.       — Отлично, Антош, отлично. Плохо, что не читал дальше, ведь там начинаются самые интересные философские мысли и терзания Раскольникова!       Шастун пожимает плечами, опускает руку и переводит взгляд на Арсения, что уже активно машет рукой и показывает большой палец в знак поддержки. Шастун робко кивает, а после опрокидывается на стуле, готовясь слушать и, возможно, обсуждать прочитанное, ведь впервые он сможет хоть что-то понять и дополнить своими мыслями.       — Раз Антон прочитал до момента убийства, то, может, он и начнет что-то говорить, — Стас присаживается на стол, а после скрещивает руки на груди, — как ты думаешь, ты бы мог поступить так, как Раскольников?       Антон немного не ожидал данного вопроса, но все же отвечает уверенное «нет».       — Даже исходя из несправедливости и нищеты?       — Все равно нет.       Сереже не сильно интересно, что они обсуждают, поэтому все время он сидит и играет в телефоне, но услышав, что грядет какой-то конфликт, а если и не он, то хотя бы интересная тема, включается в разговор.       — Станислав Владимирович, а какой у Раскольникова вообще мотив был?       — Ой, Сереж, это тема для отдельного эссе! Ну, давайте вместе подумаем…       Матвиенко Достоевского почти не читал, только пробежал глазами по основным событиям, отчего понятия не имел, почему Раскольников убил ту самую бабку, о которой все говорят.       — У каждого человека при убийстве всегда есть мотив, — Дима включился внезапно, подняв голову с парты. — У Раскольникова было несколько причин. Крайняя нищета, обусловленная социальной несправедливостью, приводит его к мысли о необходимости шага, который принесёт быстрый результат.       — Правильно, Дима, но это все на поверхности, но если смотреть в глубь проблемы, то…       — Зачем смотреть в глубь проблемы, если эту бабку в итоге все равно убили? Какая разница, какой мотив? — Позов резко набросился на Стаса, отчего учитель не ожидал такого напора. — Ну, богатая она, и что? Она человек, такой же, как и этот Раскольников!       — Дим, ну, мы анализируем состояние Раскольникова в тот момент и после…       Позов выдохнул и снова лег на парту. Сережа заметил, что Диму заставила нервничать именно данная ситуация в книге, поэтому он постарался успокоить друга. Пододвинувшись чуть ближе, а после и вовсе пересев к Диме, он осторожно дотронулся до его плеча. Позов ничего не сказал, ничего не сделал, он остался в таком же положении, что и был до.       — Дим, чего ты так…резко ответил?       — Сереж, неважно… Давай просто послушаем, — Дима даже не поднял голову и продолжил громко сопеть, что-то бубня себе под нос.       Дима запомнит это на всю жизнь. То был один из тех нестерпимо длинных дней, когда время тянется словно липкая паутина, приковывая к серым мыслям и тяжким воспоминаниям. Небо было испещрено звездами, словно в каждой из них проникло торжественное безмолвие, словно они выражали соболезнования и скорбность. Быть в тех воспоминаниях так долго, окруженным молчанием, вызывало множество эмоций: горечь безутешной тоски, огонь гнева к судьбе, леденящий омут понимания бренности бытия. Дима пообещал никогда никому ничего не рассказывать, не вспоминать, но эта мысль догоняла его каждый день, заставляя вновь очутиться в том злосчастном дне. Когда-нибудь он ее отпустит (или она его), когда-нибудь Дима сможет об этом говорить спокойно, но не сейчас.       Матвиенко видит, как поник Дима, как только поднялась тема убийства той самой старушки в произведении, отчего в голове начало возникать слишком много вопросов к Позу, но Сережа оставил мысль, чтобы все разузнать. Это дело самого Димы, и если его что-то тревожит, то он знает, что к Матвиенко всегда можно обратиться за помощью.       — Напоминаю, что если что-то не так, ты можешь подели…       — Все нормально, Матвиенко! — Дима чуть повышает голос, отчего даже Шеминов немного запинается, однако Сереже становится так неприятно слышать свою же фамилию, что он сразу же осекается и решает замолчать.       Спустя некоторое время Дима все-таки решает извинится, поэтому шепчет Сереже, все еще оставшимся рядом до конца урока, нежное «прости» и кладет руку в его ладонь. Матвиенко смущенно улыбается и кивает в знак того, что тот прощен.       Игровая в такую погоду выглядит слишком уютно, но и мрачно одновременно. Свет из окна почти не освещает комнату, ведь на улице и так пасмурно, так еще и из-за замкнутости комнаты и отсутствия большого окна здесь становится еще более камерно. Каждый занимается своими делами, которые так хотел сделать, но ввиду приставки ну никак не выходило. А тут свет отключили, какая радость! Все начали читать те самые книги, которые так хотели, и играть в настолки, которые уже давным-давно лежат на полке.       Арсений уместился в мягком кресле в углу, что иногда поскрипывает от старости, но не перестает быть менее мягким и обволакивающим. Укрывшись пледом, он еще сильнее начал чувствовать, как проникается атмосферой сегодняшнего дня. Правильно говорят, что романтизация — наше все!       На фоне кричит на Антона разозлившийся Дима, что в очередной раз проигрывает из-за своей же невнимательности в новую настольную игру, но все же винит в этом друга. Шастун звонко смеется, да так, что его смех отзывается эхом и в коридоре, и в сердце Арсения. В такое мгновение Попов перестает понимать слова, лишь анализирует буквы, ведь мозгу становится плевать на нового ухажера некой мадам в книжке, ему интересно, что же там происходит у Антона.       Сережа сидит рядом, тоже читает, на удивление Арсения. Однако это не книга, а всего лишь какой-то комикс по вселенной Майора Грома, но Попову уже приятно от увиденного: Сережа сидит и читает, где такое видано?       Все идет хорошо, пока Антон резко не вскакивает с ковра, крича «Сука!», отчего даже сидевшая в соседнем кабинете Оксана прибегает спросить, все ли у них хорошо. Но увидев злого Шастуна, что-то объясняющего Позову, понимает, что гнев вызван очередным проигрышем.       — Ура, я тебя наконец-то обыграл! — Дима радостно ерзает на пятой точке, изображая победный танец.       — Да иди ты! — Антон вскакивает с места и уходит в дверь, кинув взгляд на Арсения с Сережей.       К счастью, на лице Шастуна читалась лишь малая разочарованность из-за проигрыша, больше была искренняя радость за Димку.       — Ну ты куда? — Позов не двигается с места, но все же решает спросить.       — В туалет! — кричит в проходе Антон, но после показывает тот самый запрещенный жест курения, чтобы никто не догадался. Однако, всем и так понятно, зачем он туда пошел.       Последняя глава перед началом второго тома читается тяжелее, ведь Арсений думает далеко не о главной героине и антагонисте, а об Антоне, что пошел курить один. И сейчас фраза «Иди за ним!» звучит в голове Арсения чаще, чем новые идеи для стихотворений. И все же она выигрывает, поэтому Попов оставляет десять страниц на следующий раз, кладет закладку и двигается в сторону выхода из игровой.       По коридору нужно двигаться тихо, а то вдруг кто заметит и решит проверить туалет, поэтому Попов чуть ли не на носочках аккуратно идет по иногда скрипящему полу, то оборачиваясь на посторонние звуки, то смотря вперед, чтобы проверить, сколько осталось идти.       В итоге Арсений наконец достигает туалета, с громким выдохом заходит в него и закрывает дверь. Шастун, вроде, не заметил Арса, поэтому даже не поворачивает на него голову, а все так же смотрит в окно, сидя на подоконнике. Сигарета уже тлеет в его руке, хотя прошло всего несколько минут, как Попов двинулся за ним. Интересно, о чем он думает? Его глаза устремлены прямо в окно, и смотрит Антон явно не на красивые деревья. Попов не может разглядеть ни лица, ни самих глаз, но силуэт отчетливо черной вуалью затмевает свет с улицы, отчего прическа Шастуна становится еще более красивой из-за непроглядности всех не расчесанных до идеала волосков.       — Не помешаю? — Арсений тихо и аккуратно подходит к Антону, чтобы его не потревожить своей внезапностью.       — Заходи, заходи, я услышал твой громкий выдох, — Антон поворачивается на него всего на секунду.       Арсений идет в сторону Антона, чтобы тоже приобщиться к покуру, но прежде он останавливается перед тем, как сесть рядом. Глаза задерживаются на прекрасном и утонченном силуэте Шастуна еще раз, разглядывают его и запоминают как можно отчетливее. Рука Антона так мягко и романтично свисает с его коленки, что, как думает Попов, какой-нибудь классик обязательно написал бы про это стихотворение. Антон почти не двигается, только правая рука иногда поднимается к губам, а после снова опускается ко второй ноге, лежащей вдоль окна.       — Антон, ты так красиво куришь…       Шастун поворачивается снова, но ничего не говорит, просто смотрит на Арсения, которого-то он прекрасно видит из-за окна, а вот Попов нет. Парень стоит и смотрит на сидящего друга пристальнее, старается увидеть хотя бы очертания лица, но ничего не выходит из-за кромешной темноты.       — Спасибо, наверное… — сухо отвечает Шастун, после тянется за сигаретой и отдает Арсу.       — У меня свои есть, — Попов отказывается, но его друг настойчиво требует взять.       — Может, ты с моими сигаретами тоже красиво курить будешь.       — Так это дело в сигаретах? — Арсений усмехается, заставляя и Шастуна немного улыбнуться, и поджигает свою.       — А что ты читал?       Вопрос был неожиданный. Не то, чтобы Арс думал, что Антон даже не замечал, чем он занимался, он неожиданный в плане заинтересованности в произведении. Арсений никогда не подумал бы, что Антон будет спрашивать про то, что же он читает.       — Да так, просто развлечься…       — Твое лицо было такое загадочное сначала, а потом, видимо, пошел пиздец, и твои глаза полезли наверх, — Антон демонстрирует это на себе, заставляя Арсения громко засмеяться. От такого же шумного эхо Попов даже испугался, что их могут вычислить.       А потом приходит мысль: «Он смотрел, чем я занимаюсь…» Арсений и рад этому, и чувствует неловкость, ведь он почти пялился на Шастуна, а теперь узнает, что тот тоже за ним следил. В таких ситуациях самое важное — не терять хватку и идти в нападение.       — Так ты смотрел за мной?       — Ну так, наблюдал, — в голосе Антона ни капли сомнения или стеснительности.       Арсений немного поникает из-за некой личностной резкости и равнодушия Антона. Все-таки если человек интересуется кем-то, то вряд ли станет об этом открыто говорить без дрожи в голосе или неловкости. А Попов говорит. Он старается сделать это исподтишка, старается хоть как-то скрыть заинтересованность в Антоне, а тот наоборот показывает и рассказывает, что знает, чем занимался Арсений. Странно и неприятно…       — Ты чего ушел вообще? — Антон выбрасывает сигарету в окно, спрыгивая с подоконника и подходя к Арсу почти вплотную.       — Покурить захотелось, — Попов врет. Нагло врет. И Шастун это знает.       Странное поведение Арсения ему уже несколько дней не дает покоя, однако Антон и сам странно себя ведет с ним. То покурить зовет, то обнимает со всей искренностью. Что с ним происходит? Антон не понимает, что с ним, потому что никогда не было такого, чтобы он звал кого-то на станцию, кроме Димы, так еще и ждал вечера для специального похода на любимое место с новыми знакомыми. Шастуну не нравится то, что он так себя стал вести, но нравится то, что он становится мягче и даже не так сильно матерится. Почему?..       — А куда Арс ушел? — Дима подходит к Сереже, который уже дочитал свой комикс и подошел ставить его на полку.       — Без понятия…— Матвиенко оглядывается, действительно не находит своего друга, но после замечает, что Антон так и не вернулся продолжить игру с Позовым, и предлагает: — Давай сыграем! Только я не знаю правил…       Дима одобрительно кивает, принимаясь рассказывать, как же играть в данную настолку. Матвиенко располагается рядом на ковре, чтобы внимательно слушать рассказчика. Позов подробно объясняет, к чему относится та или иная карточка и для чего предназначена. Сережа внимает и старается запомнить все значения. Иногда Дима сбивается, вспоминая те или иные нюансы, и тогда они заливаются смехом.       И в эти моменты Матвиенко ненароком касается Диминой коленки. Это происходит осторожно, будто бабочка садится на тело и своими лапками гладит кожу, но у Сережи бабочка садится прямо на рот, а после перебирается по внутренностям, останавливаясь в животе и предавая свои сигналы крылышками в ноги и кончики пальцев. Матвиенко чувствует себя, как маленький мальчик, что хочет все время касаться мамы, только вместо мамы сидит Дима. Позов никак не реагирует на это, но Сереже это даже нравится. Матвиенко еще не понимает, зачем ему это нужно. Просто нужно и все тут. Никаких объяснений не требуется. Сереже просто хочется прикоснуться к Диминой коленке своей и почувствовать этих бабочек и приятное жжение в висках от приливающей на секунду крови.       — А вот это… Хм, я не помню, что это за перс, сейчас гляну… — Дима рыщет в коробке книжечку с правилами, но Сережа одергивает его своим предложением.       — Давай на станцию сходим лучше, проветримся, а то уже скоро спать, а я покурил бы после тяжелого дня.       Позову как будто нужен был этот глоток свежего воздуха с самого утра, поэтому он довольно улыбается и начинает складывать игру в коробку. Сережа активно помогает убраться в игровой еще и за Арсением, ведь книгу и плед он так и не убрал на места.       — Я готов, — Матвиенко становится в боевую позицию, и Дима снова усмехается и пародирует его, после чего они вдвоем двигаются в сторону запасного выхода.       (Песня: KEER, thom flay — Автостопом)       Улица страшно шумит ветром в осеннем духе, но Диму и Сережу это не останавливает. Да, прохладно, но для курток все еще рановато. Станция оказывается прямо перед глазами, когда Матвиенко заканчивает рассказ про недовольство насчет Арсения.       — Ну, я против, короче, что он курить начал.       — А ты против того, что куришь ты? — Позов усмехается.       — Ну… Я ж с тобой курю, — Сережа подмигивает, уже плюхаясь на скамейку и тянув пачку из кармана.       — Часто мы курим в последнее время, только и занимаемся тем, что ходим на станцию, — Позов выдыхает и садится рядом с Сережей.       — Это плохо?       — Для здоровья сто процентов, для душевного состояния определенно нет.       Матвиенко улыбается, но с какой-то разочарованностью. В голове снова крутится сегодняшнее поведение Позова на литературе, от чего Матвиенко не может успокоиться. Да и Позова невозможно узнать было, сам не свой сидел.       — Говорят, поздним вечером и ночью люди самые искренние, да? — Сережа начинает издалека. — Как думаешь?       — «В темном великане ночи люди превращаются в блуждающих тревожных душ», — Дима тихо говорит фразу, а Сережа не отрывает от него взгляда, даже не дышит, наверное. — Так Оксана всегда говорит. «Окутанные мраком, они освобождаются от ритуальных масок и выходят в мир, где живут лишь искренние эмоции».       Ощущение попадания в параллельную вселенную заставляло сердца биться громче, сливаясь с пульсацией звездного неба. Страх и смелость, счастье и грусть — все эти состояния вечности разлагались в глубине самых запретных желаний.       Шаги ночи рассыпались по земле беззвучно, как зерна миллиардов искорок. Издалека наступал момент, когда все чужие стали близкими, а каждое воспоминание обретало таинственное утонченное звучание сильных душ. В ночной поре ложь смешалась с правдой, и произошло очищение мыслей.       — Ночью люди лишаются шелушек, приковывающих их к реальности, — Сережа продолжает эту метафору, добавляя своих мыслей. — Их души раскрываются и их искренность светит тысячью огней. В этой таинственной и непостижимой волшебной ночи они находят себя и друг друга, оставаясь верными своим истинным эмоциям и самым настоящим частям своего я.       — И так, в безмолвии ночной тишины, когда взаимоотношения становятся непостижимыми, люди встречают самых искренних себя. Ночь, сплетая судьбы и чувства, разбирает на части истину о каждом из нас, чтобы вернуть ее обратно, блестящей и прекрасной, в рассветный час, — Позов широко улыбается, радуясь некому импровизированному сочинению-рассуждению, что у них с Сережей только что получилось, но после осекается, ведь зачем Матвиенко задал такой вопрос. — А что такое?       — Меня все еще тревожит твое состояние и поведение сегодня, что случилось? — Сережа решает не юлить и задать вопрос сразу в лоб, дабы у Димы не было вариантов соскочить.       — Тебе это действительно важно? — Позов отвечает сухо, здраво оценивая ситуацию и взвешивая все «за» и «против».       — Если я спросил, то да, важно.       Здесь, на станции, Дима часто размышлял над значимостью своего секрета, единственного, который он хранил внутри. Мир не знал о нем, и, возможно, никогда не узнал бы, но вопрос о преодолении границ тайны тревожил его душу с неистовой силой. Часто Позов задумывался, есть ли внутри него смелость и готовность открыть его хотя бы Антону.       Изнывая в нерешительности, Дима тяжело вздохнул. Сережа наблюдал за каждым движением Позова, боясь вздохнуть или сделать что-то не то. Но тот молчал.       — Хочу ли я открыть это, я сам не знаю, — Дима обратился к Сереже, но эта фраза была обращена исключительно самому Позову, скорее даже, его сердцу.       — Поведать о тайне, что существует в глубине твоих переживаний? Только тебе решать, — Сережа так хотел помочь Диме, поэтому старался не давить, но и узнать хотел с такой же силой.       Одних воспоминаний достаточно, чтобы унести тебя в незабываемое путешествие дней и минут, когда ничего и никто не смог омрачить красоты и исключительности этого сокровища, спящего в груди маленького мальчика. Каждый из нас носит в своем сердце хотя бы одну восхитительную глубину, одно волшебное место, неподвластное чужим глазам. Одиночество превращается в затягивающие рассуждения о том, нужно ли прикоснуться к душе других, обнаружить двигающую счастьем нить их тайны или спокойно продолжить свой путь, никому не открывая света, прячущегося внутри. И вот, садясь на скамейку с Сережей, Дима ощущал ни с чем несравнимую свободу выбора — остаться в этом страхе или все же дать волю эмоциям.       Дима решительно повернул голову, опустил глаза и поникнул уже бесповоротно. В груди Сережи заиграл страх, что же сейчас будет, что с Димой, что ему делать…       — Сереж, — Позов вновь замялся, замер на секунду, погружаясь в свои рассуждения. Его взгляд устремился в небо, но он продолжил: — Моя мать убила мою бабушку, то есть свою маму, на моих глазах! А я осуждал бабушку! Я не понимал, почему должен быть у нее! А у меня мать была пьяницей, ебучей пьяницей! И отец такой же! Сука!!!       Фраза, будто ведро холодной воды, опрокидывается на Сережу. Он уже ничего не слышит, ничего не видит. Он смотрит только на Позова, что прислонил ладонь ко рту и…плачет? Сережа пододвигается ближе к нему и слышит, что тот действительно заплакал. Матвиенко старается его обнять, но тот вырывается, вскакивает и громко кричит, настолько, что птицы с соседних деревьев поднимаются к небу. Позов орет, сворачивается в комок и продолжает кричать сквозь слезы. Внутри боль, тоска, скорбь, которая хранилась в каменном ящике в сердце, а теперь Дима открыл его, этот ящик Пандоры. Позов орет во все горло, а в Сереже что-то ломается, вновь ломается, когда он видит Диму таким беззащитным и пропитанным безысходностью. Он скучает, корит себя и всех вокруг. Ему все равно на всех, ему важно то, что его грызет прошлое. А он молчит, никому и ничего не скажет. Но теперь Матвиенко все знает и никогда не бросит.       Матвиенко подбегает к Диме, когда тот кидает последний вопль лесу, и крепко, прям охапкой, прижимает к себе, скрывая свои слезы. Позов вырывается, все еще кричит в грудь Матвиенко, но Сережа держит. Крепко-крепко. Он не отпустит, никогда в жизни.       Через мгновение начинают падать капли дождя, но им все равно. Им стало все равно на весь мир на это время.       — Дима, я с тобой, правда! — Сережа пытается перекричать Диму, но тот не слышит.       Позов стоит и стучит в живот Матвиенко, что-то бормочет сквозь слезы охрипшим голосом про то, что зря рассказал, зря доверился, но Сережа пропускает это мимо ушей, ему все равно на то, что про него думает Дима. Сейчас для него важно быть рядом и не отпускать, хоть и тяжело. Дима бьет слишком сильно, отчего удары уже отдают в спину, но Матвиенко держит.       Дождь стал очень сильным, бьет по лицу, волосы уже слиплись, а глаза колет от мокрых ресниц. Позов все еще не успокаивается, но уже, к счастью, не бьет в живот. Дима опустил руки и все еще истерично кричит, но неразборчиво, оперевшись лбом о грудь Матвиенко.       — Дима, я рядом! Я всегда буду рядом, слышишь, блять? — Сережа тоже кричит, и только его голос заставляет Диму перестать. Он хлюпает носом, все еще плача навзрыд, но истерика отходит. — Мне поебать, что сейчас дождь, что мы с тобой не такие близкие, как ты считаешь, наверно, мне поебать на все! Я хочу быть рядом! Я буду рядом! Я не могу иначе, потому что привязался к тебе, козел!       Позов ничего больше не говорит, он молчит, иногда шмыгая носом, а после аккуратно сползает на плечо Матвиенко и обнимает. Только сейчас Дима осознает, что рассказал то, что гложет его уже около десяти лет, и только теперь стало чуть легче.