Мортура

Арка 1

«Начало кошмара»

***

Гермиона сидела в гостиной Норы, утопая в старом, продавленном кресле, которое пахло пылью и чем-то неуловимо родным — смесью домашней выпечки и старого дерева. Её руки, теперь чистые от крови, но всё ещё дрожащие, лежали на коленях, сжимая край свежего свитера, который Джинни нашла для неё в сундуке Молли. Одежда была чуть велика, рукава свисали, закрывая ладони, но это было неважно. Гермиона едва замечала, что на ней надето. Её глаза, красные и опухшие от слёз, болели так, будто кто-то сыпал в них песок. Гермиона моргала, пытаясь сфокусировать взгляд на потрескивающем камине, но всё расплывалось — мир был как в тумане, а шум в ушах заглушал голоса вокруг. Она рассказала всё. Слова вырывались рваными, сдавленными кусками, перемежаясь всхлипами и паузами, когда голос отказывался повиноваться. Родители, их смех за рождественским столом, а затем — крик матери, кровь, пустые глаза отца, превратившегося в чудовище, покрытое грибками. Бегство через библиотеку, лес, заправку. Артур — старик, который спас её, а потом сам стал зомби. И Авада, произнесённая её голосом, её палочкой. Она не смотрела в глаза собравшимся, когда говорила, боясь увидеть в них осуждение или недоверие. Теперь она молчала, уставившись в пол, где узоры на потёртом ковре казались единственной стабильной вещью в этом кошмаре. Джинни сидела рядом, на подлокотнике кресла, крепко сжимая её руку. Пальцы Уизли были тёплыми, почти обжигающими на фоне ледяной кожи Гермионы. Она не отпускала её, и это было единственное, что удерживало Гермиону от того, чтобы окончательно провалиться в бездну отчаяния. Джинни молчала, но её присутствие, её твёрдое, уверенное пожатие, говорили громче слов: «Я здесь». В гостиной было тесно. Семья Уизли — Молли, Артур, Рон, Джордж, Билл, Флер — и несколько гостей, успевших прибыть на свадьбу Гарри и Джинни, заполнили комнату. Кто-то стоял у стен, кто-то сидел на диване или прямо на полу. Шатёр снаружи всё ещё мерцал огоньками, а музыка, доносившаяся оттуда, давно стихла, сменённая гнетущей тишиной. Все глаза были прикованы к Гермионе, и она чувствовала их взгляды, как иглы, хотя никто не решался заговорить первым. — Зомби? — голос одного из гостей, дальнего родственника Уизли, которого Гермиона едва знала, прорезал тишину. В нём сквозило недоверие, почти насмешка. — Но этого не может быть. Это же… маггловские байки, выдумки из их книжек! Гермиона вздрогнула, её пальцы сжали свитер сильнее, но она не подняла взгляд. Её разум, всё ещё цепляющийся за обрывки логики, хотел закричать, что это не байки, что она видела их, чувствовала их дыхание, слышала их рык. Но сил не было. Она лишь сглотнула, чувствуя, как горло сжимается от новых слёз. — Гермиона не стала бы лгать, — резко сказал Рон, его голос дрожал от гнева. Он стоял у камина, сжимая кулаки, его лицо было красным, а рыжие волосы торчали во все стороны. — Ты не видел её! Она… она прошла через ад, чтобы добраться сюда! Рон замолчал, его взгляд метнулся к Гермионе, и в его глазах мелькнула боль. Он хотел подойти, но что-то — страх или неуверенность — удерживало его на месте. Гермиона почувствовала его взгляд, но не смогла ответить. Её мысли были далеко, в доме родителей, в той спальне, где её мир рухнул. Родители мертвы. Эта мысль билась в голове, как молот, и каждый удар отдавался болью в груди. Она не могла поверить, что их больше нет. Их смех, их тёплые объятия, их голоса — всё исчезло, растворилось в крови и криках. Она ущипнула себя за руку, надеясь, что это сон, но боль была реальной, и реальность была невыносимой. — Сегодня пришла газета, — внезапно сказал Артур Уизли. Он стоял у окна, держа в руках смятый выпуск «Ежедневного пророка». Его лицо, обычно доброе и открытое, было напряжённым, а очки чуть съехали на нос. — Там писали о каких-то… опасных спорах в воздухе. Министерство просило всех оставаться по домам, избегать контактов. Я не думал, что это настолько серьёзно. Он замолчал, его взгляд упал на Гермиону, и в его глазах мелькнула вина. Словно он чувствовал, что мог что-то предотвратить, если бы отнёсся к новости внимательнее. Гермиона встретила его взгляд, но тут же отвернулась, не в силах выдержать его сочувствие. Шум в ушах усилился — низкий, гудящий звук, словно рой пчёл, заглушал всё: голоса, потрескивание камина, даже собственные мысли. Её разум отказывался принимать реальность. Споры? Зомби? Это не могло быть правдой. Она была Гермионой Грейнджер, той, кто находил ответы в книгах, кто побеждал врагов логикой и магией. Но сейчас книги были бесполезны, а магия не спасла её родителей. Слёзы снова хлынули, горячие и неудержимые, обжигая щёки. Она уткнулась лицом в ладони, её плечи задрожали, и тихий всхлип вырвался из горла. Джинни сильнее сжала её руку, придвинувшись ближе, её рыжие волосы коснулись щеки Гермионы, когда она наклонилась, чтобы обнять её. — Я с тобой, Гермиона, — прошептала Джинни, её голос был мягким, но дрожал от сдерживаемых эмоций. Но Гермиона не слышала её. Шум в ушах заглушал всё, а образы родителей — их улыбки, их голоса, их кровь — мелькали перед глазами, как кадры сломанного фильма. Она хотела верить Джинни, хотела цепляться за надежду, но в груди была только пустота, холодная и тяжёлая, как могильный камень. Родители мертвы. Артур, старик, который спас её, мёртв. И она сама, использовавшая Авада Кедавра, чувствовала себя чужой, словно часть её души осталась на той заправке, вместе с телом старика. Гостиная Норы гудела голосами — кто-то спорил, кто-то шептался, но для Гермионы всё сливалось в один неразборчивый гул. Она сидела, сгорбившись, её глаза болели от слёз, а разум кричал, что это не может быть правдой. Но правда была здесь, в её дрожащих руках, в её кровавых воспоминаниях, в оранжевом небе за окном. И где-то там, за стенами Норы, мир рушился, а она не знала, как его остановить. Голоса гостей, собравшихся на несостоявшуюся свадьбу Гарри и Джинни, переплетались в хаотичном гомоне, наполняя комнату смесью тревоги, неверия и страха. Кто-то шептался в углу, перебирая старые номера «Ежедневного пророка», в надежде найти хоть какое-то объяснение. Другие громко спорили, их слова тонули в общем шуме, но отдельные фразы вырывались наружу: «…невозможно, это маггловская выдумка!» — «Министерство знало, они всегда всё скрывают!» — «Если это правда, то что нам делать?». Молли Уизли, обычно тёплая и гостеприимная, металась между гостями, пытаясь успокоить их, но её лицо было бледным, а руки нервно теребили фартук. Артур, Билл и несколько старших гостей — дальних родственников и знакомых из Министерства — отошли к камину, их голоса понизились до сдавленного шёпота, а взгляды то и дело устремлялись к окнам, за которыми оранжевое небо нависало, как зловещий занавес. Ни о какой свадьбе больше не говорили. Шатёр снаружи, украшенный цветами и огоньками, казался теперь нелепым напоминанием о том, каким должен был быть этот день. Глаза, красные и опухшие от слёз, болели так, будто их выжгли. Гермиона не слушала гомон вокруг, не замечала, как гости переглядываются, бросая на неё взгляды, полные жалости и сомнения. Джинни всё ещё держала её за руку, её пальцы были тёплыми, но Гермиона едва ощущала их. Шум в ушах, низкий и гудящий, заглушал всё, а её разум снова и снова возвращался к родителям — к их улыбкам за рождественским столом, к крику матери, к пустым глазам отца. Гермиона сжала кулон с львом, висевший на шее, так сильно, что края впились в ладонь, но боль была единственным, что напоминало ей, что она ещё жива. Рон и Гарри стояли рядом, их лица были напряжёнными, а молчание тяжёлым. Рон, всё ещё красный от гнева после спора с гостем, теперь просто смотрел в пол, его кулаки сжимались и разжимались, словно он пытался сдержать бурю внутри. Гарри, с его привычно растрёпанной шевелюрой, стоял ближе к Гермионе, его взгляд был острым, но полным боли. Он хотел что-то сказать, но слова застревали в горле. Все трое чувствовали, что мир, который они знали, рушится, и никто не знал, как это остановить. Гермиона внезапно подняла голову, её голос, хриплый и слабый, прорезал шум в комнате. Она посмотрела на Гарри, её глаза блестели от слёз, но в них мелькнула искра решимости. — Гарри, — дрожа, сказала она. — Ты должен увидеть. Я… я не могу объяснить это словами. Загляни в мои воспоминания. Используй легилименцию. Гарри замер, его брови нахмурились. Он открыл было рот, чтобы возразить, но Гермиона покачала головой, её пальцы сжали руку Джинни сильнее. — Пожалуйста, — прошептала она. — Ты должен это видеть. Джинни посмотрела на Гарри, её глаза были полны тревоги, но она кивнула, словно подтверждая, что это необходимо. Рон, стоявший рядом, сглотнул, его лицо побледнело, но он не сказал ни слова. Гостиная, казалось, затихла, хотя гомон продолжался — для Гермионы и её друзей мир сузился до этого момента. Гарри кивнул, его взгляд смягчился, но в нём была та же решимость, что всегда появлялась в трудные времена. Он шагнул ближе, опустился на колено перед Гермионой, чтобы их глаза были на одном уровне, и достал палочку. Легилименция, которой он научился у Снейпа, была для него непростым искусством, но он овладел ею достаточно, чтобы использовать её мягко, без боли. Он посмотрел на Гермиону, его зелёные глаза встретились с её карими, и он тихо произнёс: — Ты уверена? Гермиона кивнула, её губы дрожали, но она не отводила взгляд. Она не сопротивлялась, её разум был открыт, уязвимый, готовый показать всё, что она пережила. Гарри глубоко вдохнул, направил палочку на её висок и прошептал: — Легилименс. Его сознание скользнуло в её воспоминания, мягко, как вода, текущая по знакомому руслу. Гермиона не сопротивлялась, и это сделало процесс почти невесомым, хотя тяжесть её эмоций тут же захлестнула его. Он увидел рождественское утро в доме Грейнджеров: тёплый свет камина, смех Джин и Ричарда, мерцание ёлки. Уют и тепло, которые Гермиона так ценила, окутывали его, но тут же сменились тревогой — Ричард, вернувшийся с порезом, его бледное лицо вечером, высокая температура. Затем — крик Джин, разорвавший ночь. Гарри почувствовал, как его сердце сжалось, когда он видел то, что видела Гермиона: Ричард, превратившийся в зомби, его окровавленные руки, пустые глаза, тело Джин на кровати. Ужас, который охватил Гермиону, передался Гарри, его дыхание сбилось, но он продолжал смотреть. Воспоминания мелькали, как кадры старого фильма: бегство в библиотеку, крики на улице, трансгрессия в лес, оранжевое небо, порез на руке. Гарри видел, как Гермиона бежала, её страх был почти осязаемым, её слёзы жгли его собственные глаза. Затем — заправка, старик Артур, его слова о заговорах, его внезапный обморок. Момент, когда он превратился в зомби, заставил Гарри вздрогнуть, но настоящий шок пришёл, когда зомби набросился на Гермиону. Он видел, как она упала на асфальт, как её палочка выскользнула из рук, как страх сковал её тело. Его собственные мышцы напряглись, словно он сам был там, на той заправке, и он резко дёрнулся, когда старик ударил зомби ножом, спасая её. Последнее воспоминание — самое тяжёлое. Гарри увидел, как Гермиона, плача, произносит «Авада Кедавра», как зелёная вспышка озаряет заправку, как тело Артура падает. Её боль, её чувство вины, её отчаяние хлынули в Гарри, как волна, и он почувствовал, как его собственные глаза увлажняются. Он вырвался из её воспоминаний, его дыхание было тяжёлым, а руки дрожали. Гарри опустил палочку, его лицо побледнело, а взгляд был полон шока и боли. Гермиона сидела неподвижно, её глаза были пустыми, слёзы текли по щекам, но она не издавала ни звука. Джинни всё ещё сжимала её руку, её собственные глаза блестели от слёз, но она молчала, её губы были плотно сжаты. Рон, стоявший рядом, смотрел на Гарри, его лицо было смесью ужаса и беспомощности. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле, и он лишь сжал кулаки сильнее, его костяшки побелели. — Мерлин… — выдохнул Гарри, его голос был хриплым, почти чужим. Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть увиденное. — Гермиона… это… это правда. Всё, что ты сказала… я видел. Комната, казалось, замерла. Гомон гостей, всё ещё доносившийся из углов, стал тише, словно их слова повисли в воздухе. Гарри посмотрел на Гермиону, его взгляд был полон боли, но в нём была и решимость — та самая, что всегда появлялась, когда он сталкивался с невозможным. Джинни сильнее сжала руку Гермионы, её пальцы дрожали, но она не отпускала. Рон, наконец, шагнул ближе, его рука нерешительно коснулась плеча Гермионы, но он тут же отдёрнул её, словно боясь нарушить её хрупкое состояние. Гермиона не ответила. Её глаза, всё ещё красные и опухшие, смотрели в пустоту, а шум в ушах заглушал всё. Она чувствовала себя пустой, словно её душа осталась где-то там — в доме родителей, на заправке, в лесу. Родители мертвы. Старик мёртв. И она, использовавшая Непростительное заклинание, больше не была той Гермионой, которую они знали. Но в этом молчании, в этом тяжёлом, почти осязаемом молчании Гарри, Рона и Джинни, она чувствовала, что не одна. И это было единственным, что ещё удерживало её от падения в бездну. Время тянулось, как густой туман, обволакивающий сознание. Гермиона не заметила, как её веки отяжелели, как её тело, измождённое страхом и горем, сдалось усталости. Её голова медленно скользнула вниз, пока не легла на колени Джинни. Джинни не шевелилась, её пальцы мягко гладили волосы Гермионы, словно пытаясь унять её боль. Гомон в гостиной Норы постепенно затих, голоса гостей стали далёкими, будто доносились из-под воды, и Гермиона провалилась в тяжёлый, беспокойный сон, где кошмары о родителях и зомби смешивались с тишиной пустоты. Она проснулась через сутки, хотя время для неё потеряло смысл. Первое, что она ощутила, — это слабость, словно её тело было свинцовым, а кости ломило, как после долгой болезни. Моральная боль ударила мгновенно, ещё до того, как она полностью пришла в себя. Её разум, будто предатель, тут же подсунул образы: окровавленные простыни, пустые глаза отца, тело Артура на полу заправки. Папа... Мама... Собственные мысли резанули по сердцу, как нож, и Гермиона зажмурилась, пытаясь отогнать их. Слёзы, казалось, иссякли, но грудь сдавило так, что дышать было больно. Она чувствовала себя пустой, разбитой, словно кто-то вырвал из неё всё, что делало её Гермионой Грейнджер. Она лежала на узкой кровати в комнате Джинни, укрытая старым лоскутным одеялом. Свет, пробивавшийся сквозь занавески, был тусклым, с тем же зловещим оранжевым оттенком, который преследовал её с самого бегства. Гермиона медленно открыла глаза, её взгляд, затуманенный усталостью, метнулся по комнате. Где её палочка? Где сумочка? Паника, слабая, но острая, кольнула в груди. Она приподнялась на локтях, игнорируя ломоту в теле, и огляделась. На тумбочке у кровати лежала её палочка, рядом с потёртой зачарованной сумочкой. Увидев их, Гермиона выдохнула, её пальцы машинально потянулись к кулону с львом на шее. Эти три вещи — палочка, сумочка, кулон — были её якорем, единственным, что связывало её с реальностью. Она осторожно коснулась палочки, её гладкая поверхность под пальцами принесла мгновенное облегчение, как будто магия могла защитить её от боли внутри. Гермиона медленно встала, её ноги дрожали, а каждый шаг отдавался слабостью в мышцах. Она поправила свитер Джинни, который всё ещё висел на ней мешком, и направилась к двери. Из гостиной доносились голоса — приглушённые, но напряжённые, с нотками тревоги, которые она уже научилась распознавать. Она остановилась у порога, её рука замерла на дверной ручке, а сердце сжалось от новой волны боли. Родители мертвы. Она сглотнула, пытаясь подавить ком в горле, и толкнула дверь. Молли Уизли стояла у стола, держа в руках свежий выпуск «Ежедневного пророка». Её голос, обычно тёплый и успокаивающий, дрожал, когда она зачитывала заголовки: — Биологическое оружие… восставшие мертвецы… покрытые грибками… Вирус Мортура — Молли запнулась, её пальцы сжали газету так, что бумага смялась, — Они пишут, что это началось в маггловских городах, но теперь… теперь оно распространяется. Министерство призывает всех оставаться дома, но… Боже, как это вообще возможно? Артур, стоявший рядом, положил руку ей на плечо, но его лицо было мрачным. Гермиона замерла в дверном проёме, её взгляд скользнул к окну. Небо за стеклом всё ещё было оранжевым — неестественно ярким, как будто мир был пропитан ядовитым светом. Она уставилась на него, и на несколько секунд её разум, привыкший анализировать, включился, как старый механизм, пытающийся найти логику в хаосе. «Почему небо такое оранжевое?» — подумала она, её брови нахмурились. Это не был обычный рассвет или закат. Может, споры, о которых писала газета, изменили атмосферу? Химическое загрязнение? Или магия, наложенная на огромную территорию? Её мысли закружились, перебирая варианты: аэрозоли, рассеянные в воздухе, могли преломлять свет, создавая такой эффект. Или это побочный эффект какого-то ритуала? Она вспомнила статьи о магических аномалиях, которые влияли на погоду, но ничего подобного никогда не описывали. Её разум цеплялся за эти вопросы, как за спасательный круг, позволяя на мгновение забыть о боли, о родителях, о крови. Но это длилось недолго. Реальность вернулась, как удар, и её грудь снова сжало от горя. Она отвернулась от окна, её взгляд упал на Молли, всё ещё сжимающую газету. Слова о «биологическом оружии» и «грибках» эхом отдавались в её голове, вызывая воспоминания о ране Артура, покрытой серо-зелёными грибками, которые пульсировали, как живые. Гермиона сжала кулон с львом, её пальцы дрожали. Теперь весь мир, похоже, рушился под этой новой, неведомой угрозой. Она сделала шаг вперёд, её ноги всё ещё были слабыми, но она заставила себя двигаться, цепляясь за мысль о Гарри, Роне и Джинни — о тех, кто ещё мог быть рядом. Гермиона сидела за столом в гостиной Норы, механически глотая овощной суп, который Молли поставила перед ней. Каждый кусочек был как испытание, но она заставляла себя есть, понимая, что силы ей понадобятся. Её разум, всё ещё затуманенный горем, цеплялся за эту простую задачу, как за спасательный круг. Мысли бились в голове, но слёз больше не было — их будто выжгли, оставив в груди пустоту, холодную и тяжёлую, как зимний воздух за окном. Закончив есть, она пробормотала слова благодарности Молли, её голос был тихим, почти безжизненным, и поднялась, чувствуя, как слабость всё ещё цепляется за её тело. В комнате Джинни Гермиона надела свою куртку — тёмно-синюю, слегка потёртую, вытащенную из зачарованной сумочки. Она застегнула молнию, ощущая, как ткань обнимает её, словно пытаясь защитить от холода мира снаружи. Сумочка, висевшая на плече, и палочка, спрятанная в рукаве, были её единственными спутниками, которые придавали хоть каплю уверенности. Она вышла на улицу, её ботинки хрустели по тонкому слою снега, покрывшему лужайку перед Норой. Небо над головой всё ещё было оранжевым, зловещим, как будто пропитанным чем-то ядовитым. Гермиона остановилась, её взгляд застыл на этом неестественном свете. Она хотела понять, почему оно такое, но её разум, обычно такой острый, отказывался работать, утопая в пустоте. — Гермиона… — голос Рона, мягкий и неуверенный, раздался за её спиной. Она почувствовала тепло его руки на своём плече, и это тепло было таким чужим в её оледеневшем мире. Она медленно повернулась, её глаза, красные и опухшие, встретились с его взглядом. Его лицо было бледным, рыжие волосы растрепались, а в голубых глазах мелькала боль, смешанная с беспомощностью. — Мне так жаль, — продолжил Рон, его голос дрогнул, и он сжал её плечо чуть сильнее, словно боясь, что она исчезнет. — Я… я даже не знаю, что сказать. Гермиона смотрела на него, но её взгляд был пустым. Она хотела заплакать, выплеснуть всё, что давило на грудь, но слёз не осталось. Внутри была только пустота — холодная, бездонная, как будто её сердце вырвали, оставив зияющую дыру. Она не ответила, не смогла найти слов. Вместо этого она шагнула вперёд и уткнулась лбом в грудь Рона, её руки медленно обняли его, цепляясь за его свитер, как за последнюю опору. Его тепло, его запах — смесь шерсти и чего-то родного — были единственным, что казалось реальным в этом кошмаре. — Всё будет хорошо, — тихо сказал Рон. Он обнял её в ответ, его руки осторожно легли на её спину, словно он боялся сломать её. — Мы разберёмся со всеми, Гермиона. Гермиона не ответила, её лицо всё ещё было прижато к его груди. Она не верила в его слова, но его объятия, его присутствие давали ей хоть каплю утешения. Она закрыла глаза, позволяя себе на мгновение забыть о боли, о зомби, об оранжевом небе. Скрип двери заставил её вздрогнуть. Она отстранилась, подняв взгляд, и увидела Гарри и Джинни, выходящих из Норы. Их лица были серьёзными, глаза полны тревоги. Гарри поправил очки, его привычный жест, но в нём чувствовалась неуверенность. Джинни, с её рыжими волосами, выбившимися из небрежного пучка, смотрела на Гермиону с теплом, но её губы были плотно сжаты, словно она боялась сказать что-то не то. — Пойдём прогуляемся? — предложила Джинни, её голос был мягким, но в нём сквозила осторожность. — Просто… по полю. Немного воздуха не помешает. Гермиона кивнула, не найдя в себе сил возразить. Рон всё ещё держал её за плечо, и они вчетвером медленно пошли через лужайку, направляясь к широкому полю, окружённому холмами. Снег хрустел под ногами, а холодный ветер кусал щёки, но Гермиона едва замечала это. Её взгляд скользил по оранжевому небу, по высокой траве, торчавшей из-под снега, по далёкой Норе, которая казалась единственным островком безопасности в этом безумном мире. Гарри и Джинни шли чуть впереди, их шаги были медленными, а молчание тяжёлым. Они не решались заговорить с Гермионой, их взгляды то и дело возвращались к ней, но они тут же отводили глаза, словно боясь нарушить её хрупкое состояние. Гермиона чувствовала их взгляды, но не могла ответить. Её разум был слишком занят пустотой, которая поглощала всё внутри. — А помните, мы уже так гуляли в прошлом году? — внезапно сказала Джинни. Она остановилась, её руки скользнули в карманы пальто. — После победы, — добавила она. Гарри кивнул, его взгляд смягчился, но в нём всё ещё была боль. — Да, хорошее было время, — тихо произнес он. Он посмотрел на Гермиону, словно надеясь, что она что-то скажет, но она молчала, её глаза были устремлены на горизонт. Гермиона вспомнила ту прогулку — смех, лёгкость, чувство свободы после войны. Тогда они были вместе, полные надежды, уверенные, что худшее позади. Теперь же она шла по тому же полю, но мир вокруг был другим. Её родители погибли. И это оранжевое небо, эти зомби, эта пустота внутри — всё это было её новой реальностью. Она сжала руку Рона, идущего рядом, и пошла дальше, позволяя ветру и их молчаливому присутствию нести её вперёд, хотя бы на шаг.

***

Три дня прошло с тех пор, как Гермиона появилась у Норы, измождённая и сломленная, с кровью на руках и пустотой в груди. Каждую ночь она, Гарри, Рон и Джинни выходили на прогулку по заснеженному полю, окружённому холмами. Это стало их молчаливым ритуалом — бродить под оранжевым небом, которое не менялось, словно застыв в зловещем ожидании. Газеты перестали приходить, и новости, которые Молли зачитывала в первый день, остались последним намёком на то, что происходило за пределами Норы. Еда, которую миссис Уизли выращивала в теплице за домом, была строго экономной: картофель, немного овощей, редкие куски мяса. Гермиона едва притрагивалась к еде, её аппетит исчез, задавленный горем и страхом. Каждый кусок казался ей безвкусным, а мысль о еде вызывала лишь тошноту. Она ела только потому, что должна была, чтобы не упасть от слабости, но даже это было борьбой. Эти прогулки были тихими, почти безмолвными. Гарри и Джинни переглядывались, их лица были напряжёнными, но они не решались заговорить, боясь потревожить хрупкое состояние Гермионы. Рон шёл рядом с ней, иногда касаясь её плеча, но тоже молчал. Гермиона, всё ещё сжимая кулон с львом, смотрела в землю, её мысли были поглощены пустотой и болью. Она не находила сил, чтобы вырваться из этого круга ада. Но в этот вечер, четвёртый с её прибытия, она наконец заговорила — тихо, хрипло, но это были первые слова за время их прогулок. — Небо… оно всё ещё оранжевое, — сказала она, её голос был слабым, почти чужим. Она остановилась, её ботинки утонули в снегу, и подняла взгляд к горизонту. — Почему оно такое? Рон, Гарри и Джинни замерли, их взгляды метнулись к ней, словно её слова были чем-то неожиданным, почти чудом. Гарри открыл было рот, чтобы ответить, но не успел. Джинни мягко коснулась руки Гермионы, её пальцы были тёплыми даже сквозь перчатки. — Не знаю, но может оно рассеется скоро, — тихо сказала она. Они продолжали идти, всё дальше от Норы, их шаги хрустели по снегу, а холодный ветер кусал щёки. Гермиона молчала снова, но её слова, пусть и краткие, оставили в воздухе слабый след надежды. Может, она начала возвращаться к ним, хотя бы по чуть-чуть. Но этот момент был прерван резким, низким гулом, который разорвал тишину поля. Звук нарастал, как рой разъярённых пчёл, и все четверо замерли, их взгляды метнулись к небу. Над холмами, в оранжевом мареве, появились силуэты — три летающих мотоцикла, их двигатели ревели, а фары разрезали сумрак. На каждом сидели фигуры в чёрных мантиях, их лица скрывали серебристые маски, знакомые до дрожи. Пожиратели Смерти. Гермиона почувствовала, как её сердце пропустило удар, а разум лихорадочно заработал. Пожиратели Смерти? Это невозможно. После победы над Волан-де-Мортом их почти всех поймали, всех, кого можно было, отправили в Азкабан. Кто-то, правда, смог откупиться. Министерство провело чистку, Авроры работали без устали, чтобы выследить остатки. Она сама читала отчёты, помогала составлять списки. Но эти маски, эти мантии — они были настоящими, и они были здесь. — Что… — начал Рон, но его голос оборвался, когда мотоциклы начали снижаться, направляясь к Норе. В руках у Пожирателей были мешки — большие, тяжёлые, перекинутые через плечи. Гермиона замерла, её пальцы судорожно сжали палочку, уже вынутую из рукава. Её разум, несмотря на пустоту внутри, пытался сложить кусочки: Пожиратели? Зомби? Биологическое оружие? Неужели всё связано? Неужели они стоят за этим кошмаром? Внезапно один из Пожирателей, пролетая над Норой, сбросил мешок. Тот упал с глухим стуком на лужайку перед домом, и из него посыпались серо-зелёные комки — грибы, похожие на те, что Гермиона видела на ране старика Артура. Они лопались с тихим хлопком, выпуская густое оранжевое облако, которое поднималось в воздух, сливаваясь с небом. За первым мешком последовал второй, затем третий. Облако росло, тяжёлое и плотное, не рассеиваясь, а зависая над Норой, как ядовитая пелена. Джинни вскрикнула, её голос, полный ужаса, разрезал воздух: — Нет! Гермиона не могла отвести взгляд. Её разум, несмотря на пустоту, закружился: Грибы. Споры. Оранжевое небо. Это было оно — то, что вызвало зомби, то, что убило её родителей, Артура. Пожиратели знали. Они принесли это сюда. Но её мысли оборвались, когда один из Пожирателей, зависнув над Норой, направил палочку на дом. Яркая вспышка вырвалась из неё, и в следующее мгновение Нора вспыхнула. Огонь, жадный и быстрый, охватил деревянные стены, дым смешался с оранжевым облаком, а крики Молли и Артура и других, доносившиеся изнутри, разорвали тишину. Гарри схватил палочку, его лицо побледнело, но глаза горели решимостью. Рон шагнул вперёд, загораживая Гермиону и Джинни, его рука дрожала, но палочка была направлена на небо. Гермиона почувствовала, как её пустота сменилась холодным, острым страхом. Она сжала кулон с львом, её разум кричал: «Они сделали это». Нора горела, оранжевое облако нависало, как саван, и их хрупкая надежда на безопасность рухнула в пламени. Пламя пожирало деревянные стены, треск бревён и крики, доносившиеся изнутри, разрывали сердце. Пожиратели Смерти, сбросившие мешки с грибами, породившими это ядовитое облако, развернули свои мотоциклы и умчались в оранжевое небо, их силуэты растворились в мареве. Гарри, с палочкой в руке, выкрикивал заклинания, посылая яркие вспышки им вслед — Ступефай! Конфринго! — но они были слишком далеко, и их тени исчезли за холмами. Его лицо, искажённое яростью и бессилием, блестело от пота в свете пожара. Джинни рванулась вперёд, её глаза были полны слёз, а голос сорвался в отчаянный крик: — Мама! Папа! — Она бросилась к Норе, её рыжие волосы развевались, как знамя, но Гермиона, несмотря на слабость, инстинктивно схватила её за запястье, с силой удерживая на месте. — Джинни, нет! — выкрикнула Гермиона, её голос был хриплым, надломленным. — Это облако… оно ядовитое! Туда нельзя! Джинни обернулась, её лицо было мокрым от слёз, глаза дикими от ужаса и отчаяния. — Они там! Мои родители! Мы должны их спасти! — она дёрнулась, пытаясь вырваться, но Гермиона держала крепко, её пальцы впились в руку подруги. Джинни задрожала, её плечи опустились, и она рухнула на колени в снег, её всхлипы разрывали тишину. — Нет… нет… Гермиона, всё ещё держа Джинни, прикрыла рот рукой, её собственные глаза расширились от ужаса. Нора горела, оранжевое облако висело над ней, как саван, а крики Молли, Артура и других Уизли, оставшихся внутри, резали её, как нож. Она чувствовала, как её разум тонет в тумане — всё было нереальным, как кошмар, из которого она не могла проснуться. Нора, их убежище, их дом, был охвачен пламенем. Она хотела кричать, но горло сжалось, а слёз, которые могли бы облегчить боль, больше не осталось. Гарри опустился на колени рядом с Джинни, обнимая её, его руки дрожали, но он пытался говорить спокойно, хотя его голос ломался: — Джинни, мы что-нибудь придумаем… мы их вытащим… — Но его слова звучали пусто, и он сам это знал. Его взгляд, полный шока и боли, метнулся к горящему дому, затем к Гермионе, и в его глазах мелькнула беспомощность, которой она не видела даже в самые тёмные дни войны. Рон, стоявший рядом, внезапно сорвался с места. Его лицо было красным от ярости, а глаза горели. — Проклятые Пожиратели! — закричал он, бросаясь к Норе, его палочка была сжата так сильно, что костяшки побелели. — Я убью их! — Рон! — выкрикнула Гермиона, её голос надломился, и она попыталась схватить его за рукав, но её слабые пальцы лишь скользнули по ткани. Она шагнула за ним, но её ноги подкосились, и она едва не упала. Гарри, всё ещё обнимая Джинни, рванулся вперёд и схватил Рона за плечо, с силой оттаскивая назад. — Рон, стой! — рявкнул Гарри, его голос был резким, но в нём чувствовалась паника. Рон дёрнулся, пытаясь вырваться, его грудь вздымалась, а слёзы текли по щекам. — Мои родители там! — кричал он. — Мы не можем просто стоять и смотреть! Джинни, всё ещё на коленях, плакала, её всхлипы смешивались с треском огня и далёкими криками из Норы. Она уткнулась в плечо Гарри, её руки цеплялись за его куртку, как будто он был её последней опорой. Всё было как в тумане — оранжевое облако, дым, крики Уизли, рёв мотоциклов, исчезнувших в небе. Гермиона стояла, её рука всё ещё прикрывала рот, а её взгляд был прикован к горящему дому. Её разум кричал, что это не может быть правдой, что Нора, их дом, их семья, не может исчезнуть вот так. Но пламя было реальным, облако было реальным, и крики, доносившиеся изнутри, были реальными. Её ноги подкосились, и она почувствовала, как мир вокруг закружился. Пустота в груди, которая не отпускала её с момента смерти родителей, расширилась, поглощая всё. Гермиона хотела кричать, хотела бежать, хотела что-то сделать, но её тело отказывалось повиноваться. Последнее, что она увидела, было лицо Гарри, полное шока, и плачущая Джинни на коленях, прежде чем её разум погрузился в темноту. Гермиона потеряла сознание, её тело осело на снег, а крики Рона и Джинни, треск огня и ядовитое оранжевое облако растворились в пустоте.