Мортура

Арка 1

«Начало кошмара»

***

Гермиона медленно приходила в себя, её сознание выныривало из тьмы, как из глубокого, вязкого болота. Деревянный потолок над ней, потемневший от времени, с неровными балками и трещинами, был первым, что она увидела. Она моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд, но голова кружилась так сильно, что комната плыла перед глазами. Боль пульсировала в висках, острая и тяжёлая, будто череп сжимали тисками. Гермиона попыталась приподняться, но слабость и новая вспышка боли в затылке заставили её замереть. «Сотрясение», — подумала она, цепляясь за эту мысль, как за обрывок логики. Должно быть, она ударилась, когда упала в снег. Гермиона лежала на старом матрасе, укрытая шерстяным одеялом, пахнущим сыростью. Образы прошлого хлынули в её разум: Пожиратели Смерти на летающих мотоциклах, мешки, лопающиеся грибы, оранжевое облако, густое и ядовитое, а затем пламя, пожирающее Нору. Крики членов семьи Уизли, слёзы Джинни, ярость Рона — всё смешалось в кошмар, который она не могла остановить. Её пальцы судорожно сжали кулон с львом, висевший на шее, как единственную связь с реальностью. Сердце сжалось, горло перехватило. Гермиона хотела, чтобы это оказалось сном, чтобы она проснулась в доме родителей, где всё ещё было тепло и безопасно. Но боль в голове и запах сырости были слишком реальными. — Это… не сон, да? — хрипло прошептала, чувствуя невероятную слабость в теле. Гермиона повернула голову, игнорируя вспышку боли, и встретилась взглядом с Гарри, сидевшим на шатком деревянном стуле рядом. Его лицо было бледным, под глазами залегли тёмные круги, а волосы, как всегда, торчали во все стороны. Его зелёные глаза, обычно полные решимости, теперь были затуманены тревогой и усталостью. Гарри покачал головой, его губы сжались в тонкую линию. Он хотел что-то сказать, но Гермиона, собрав остатки сил, прошептала: — Где мы?.. — Это заброшенный дом на окраине города Элмбридж, — тихо ответил Гарри, — Мы здесь уже два часа. Гермиона кивнула, едва заметно, её взгляд скользнул по комнате. Пыльные стены, треснувшие окна, за которыми всё ещё виднелось оранжевое небо, и холод, проникающий сквозь щели. Она попыталась приподняться, но головокружение усилилось, и она со стоном опустилась обратно. Гарри тут же наклонился, его руки мягко, но уверенно поддержали её за плечи. — Полегче, — сказал он, помогая ей лечь чуть выше. Гарри поправил одеяло, укрывая её плотнее, и сел обратно, его взгляд был полон беспокойства. Гермиона медленно повернула голову, её глаза обшаривали комнату, и она увидела Джинни. Та сидела в углу, на старом стуле, её рыжие волосы свисали спутанными прядями, а руки лежали на коленях, неподвижные, как у куклы. Джинни смотрела перед собой, её взгляд был пустым, лишённым жизни, словно дементор высосал из неё всю душу. Её лицо, обычно такое живое, было бледным, губы слегка приоткрыты, но она не издавала ни звука. Гермиона почувствовала, как её сердце сжалось ещё сильнее. Джинни, их Джинни, которая всегда была полна огня, теперь казалась сломленной, как будто пожар Норы забрал не только дом, но и её дух. Её взгляд скользнул дальше, к подоконнику, где сидел Рон. Он был прямо на холодном полу, его длинные ноги подтянуты к груди, а руки закрывали лицо, пальцы вцепились в рыжие волосы, сжимая их так сильно, что казалось, он хочет вырвать их. Его плечи дрожали, но он не издавал ни звука — ни всхлипа, ни слова. Только эта молчаливая, почти осязаемая боль, которая окружала его, как оранжевое облако окружало Нору. Гермиона хотела позвать его, сказать что-то, но её горло сжалось, а слова застряли где-то внутри. Всё было слишком реальным, слишком тяжёлым. Пожиратели, грибы, огонь, крики Уизли — всё это было правдой, и от этой правды ей хотелось снова провалиться в тьму. Гермиона закрыла глаза, её пальцы сильнее сжали кулон, и она прошептала, почти неслышно: — Пожалуйста… пусть это будет сон… Но Гарри, сидящий рядом, молчал, и его молчание было ответом. Нора горела, их мир рушился, и этот заброшенный дом, холодный и пыльный, был их новой реальностью. Палочка Гарри была направлена на её висок. Он шептал заклинания: — Эпискеи, Вулнера Санентур. Тёплый поток магии мягко окутывал её голову, притупляя боль и уменьшая головокружение. Его движения были точными, выверенными — он явно практиковался в целительских заклинаниях после войны, и теперь эта практика спасала её. Гермиона чувствовала, как напряжение в её теле чуть отступает, но пустота в груди никуда не делась. Она смотрела на Гарри, его бледное лицо, тёмные круги под глазами, и видела в нём ту же боль, что терзала её саму. — Она не сказала ни слова, — тихо сказал Гарри, не отрываясь от заклинаний. Его взгляд на мгновение метнулся к Джинни, сидящей в углу комнаты. Его голос был полон тревоги, почти шёпота, словно он боялся, что Джинни услышит. — С тех пор, как мы сюда пришли, — добавил он. Гермиона проследила за его взглядом. Джинни, сгорбившись на стуле, смотрела в пустоту, её рыжие волосы свисали спутанными прядями, а лицо было таким бледным, что казалось, жизнь покинула её. Её глаза, обычно яркие и полные огня, теперь были тусклыми, как будто дементор высосал из неё всё, что делало её Джинни. Гермиона почувствовала, как её горло сжалось. Она перевела взгляд на Рона, сидящего у подоконника на холодном полу. Его руки закрывали лицо, пальцы вцепились в рыжие волосы, сжимая их с такой силой, будто он пытался удержать себя от распада. Его молчание, его дрожащие плечи говорили громче любых слов. Гермиона сглотнула, её разум, несмотря на боль, начал складывать мозаику. Они все вчетвером теперь сироты. Она потеряла родителей всего несколько дней назад, и эта рана всё ещё кровоточила, разрывая её изнутри. А теперь Джинни и Рон, её друзья, её семья, столкнулись с тем же кошмаром. Гермиона не могла представить, каково сейчас Джинни и Рону, чья семья, такая большая и тёплая, могла исчезнуть в одно мгновение. Её собственное горе было невыносимым, но видеть их, разбитых, сломленных, было ещё хуже. Её правая рука, лежавшая на матрасе, сжалась в кулак так сильно, что ногти впились в ладонь. Боль от этого была резкой, но она помогла ей сосредоточиться. В этот момент, глядя на Джинни, застывшую, как призрак, на Рона, спрятавшего лицо в руках, и на Гарри, который пытался держать себя в руках, несмотря на собственную боль, Гермиона дала себе клятву. «Я больше не буду слабой». Она не могла позволить себе сломаться, не теперь, когда её друзья были на грани. Кому-то нужно быть сильной. Если они все сдадутся, если позволят горю и страху победить, они умрут. Гермиона знала это так же ясно, как знала, что дважды два — четыре. Пожиратели, грибы, оранжевое облако — это был не просто хаос, это был апокалипсис, и она не потеряет Гарри, Рона и Джинни. Она сделает всё, чтобы они выжили, даже если ей придётся вырвать себя из пустоты, которая поглощала её изнутри. Гарри закончил заклинание, опустив палочку. Боль в голове Гермионы притупилась, головокружение отступило, но её взгляд остался твёрдым, почти суровым. Она посмотрела на Гарри, затем на Джинни и Рона, и в её глазах мелькнула искра решимости, которой не было раньше. Она всё ещё была ранена, всё ещё чувствовала, как горе разрывает её, но теперь в ней горел огонь — гриффиндорский. Гермиона знала точно: она будет бороться за своих друзей. Ради них. Ради себя. Боль притупилась благодаря целительским заклинаниям Гарри. Деревянный потолок заброшенного дома, треснувшие окна и холод, пробирающийся сквозь щели, напоминали ей, что их мир рухнул. Нора сгорела, оранжевое облако, Пожиратели Смерти, крики Уизли — всё это было реальностью, от которой не убежать. Её пальцы всё ещё сжимали кулон с львом, а взгляд был устремлён на Джинни, сидящую в углу с пустыми глазами, и на Рона, чья скорбная фигура у подоконника казалась воплощением боли. Внезапно Рон повернулся, его движения были резкими, почти судорожными. Он оторвал руки от лица, его пальцы всё ещё дрожали, и направился к Гермионе и Гарри. Его лицо было красным, глаза блестели от слёз, которые он сдерживал с невероятным усилием. Рон тяжело опустился на край матраса рядом с Гермионой, его длинные ноги касались холодного пола. Он посмотрел на неё, его взгляд был полон ярости и отчаяния, и его голос, хриплый и низкий, прорезал тишину: — Я уничтожу их, — сказал он, и в его словах не было сомнения. Он говорил о Пожирателях Смерти, и это было ясно без объяснений. — Я уничтожу их всех. Гермиона почувствовала, как её сердце сжалось. Она видела его боль, его гнев, и знала, что он говорит не просто от ярости — это была клятва, рождённая из потери. Она медленно протянула руку и взяла его ладонь в свою. Его рука была холодной, дрожащей, но он не отдёрнул её. Гермиона сжала его пальцы, её прикосновение было твёрдым, почти яростным, как будто она хотела передать ему свою решимость. В глазах Рона стояли слёзы, они дрожали на ресницах, но он стиснул зубы, не позволяя им пролиться. Его взгляд встретился с её, и на мгновение в этой комнате, полной боли, они были связаны чем-то большим, чем слова. Гермиона кивнула, её собственные глаза были сухими, но в них горела искра, которой не было раньше. Она повернулась к Гарри. — Каков наш план, Гарри? — спросила она. Гарри, всё ещё сидящий на шатком стуле, замер. Его зелёные глаза, усталые и полные тревоги, посмотрели на Гермиону, затем скользнули к Рону, а потом к Джинни, неподвижной в своём углу. Он провёл рукой по волосам, его привычный жест, но в нём не было обычной лёгкости. — Я не знаю, — честно сказал он. — Найдём… как немного отдохнём, укрытие или что-то вроде того. Мы не рискнули идти дальше в город, забежали в первое попавшееся заброшенное здание. Гермиона выдохнула, её плечи чуть опустились, но её разум уже заработал, как старый механизм, который, несмотря на ржавчину, всё ещё мог двигаться. Она задумалась, её взгляд рассеянно скользил по пыльным стенам. У них ничего не осталось. Её дом, где она провела Рождество, в нём были её родители, превратившиеся в монстров. Нора, их убежище, их семья, сгорела в пламени, а оранжевое облако, нависшее над ней, могло означать, что никто не выжил. Они были вчетвером, сироты, потерявшие всё, и мир вокруг них рушился под натиском Пожирателей и этой новой, неведомой угрозы. «Что нам теперь делать?» — спросила она себя, её разум лихорадочно перебирал варианты. Город был слишком опасен — если Пожиратели здесь, то они, скорее всего, контролируют дороги. А если нет, то, возможно, там полно зомби. Лес? Слишком открытое место, и оранжевое облако могло распространяться. Министерство? Она почти горько усмехнулась этой мысли — Министерство, вероятно, уже пало или было бесполезным, как в дни войны. Её мысли кружились, ища выход, и вдруг, как вспышка, в её голове возник образ: Хогвартс. Замок, их школа, их дом. Хогвартс был защищён древними чарами, его стены выдерживали осады, а подземелья и тайные ходы могли стать укрытием. Возможно, там безопасно. Возможно, там они найдут ответы — или хотя бы место для передышки. Она сжала руку Рона чуть сильнее, её взгляд стал острее, но она пока молчала, обдумывая эту идею. Хогвартс был далеко, путь туда был опасен, но это была надежда, пусть и слабая. Гермиона посмотрела на своих друзей — на Джинни, сломленную горем, на Рона, пылающего яростью, на Гарри, пытающегося держать их вместе, — и её клятва, данная самой себе, вспыхнула с новой силой. Она не потеряет их. Она сделает всё, чтобы они выжили. И Хогвартс, возможно, был их шансом. Её пальцы всё ещё сжимали холодную руку Рона, а разум лихорадочно искал выход. Пыльные стены, треснувшие окна и оранжевое небо за ними напоминали, что их мир рушился, и этот холодный, сырой дом был их единственным укрытием. Джинни, неподвижная, как призрак, сидела в углу, её пустой взгляд резал Гермиону, словно нож. Рон, рядом с ней, кипел от ярости, его слова о мести Пожирателям всё ещё висели в воздухе. Гарри, усталый и напряжённый, смотрел на них, пытаясь удержать их вместе. Гермиона чувствовала, как её клятва быть сильной горит внутри, и её мысль о Хогвартсе, как о возможном убежище, становилась всё чётче. Она глубоко вдохнула, её голос, всё ещё хриплый, но твёрдый, прорезал тишину: — Мы можем трансгрессировать в Хогвартс. Гарри внезапно замер, его губы искривились в нервной, почти неестественной ухмылке. Гермиона удивлённо посмотрела на него, её брови нахмурились. Эта ухмылка была чужой, не похожей на Гарри, которого она знала. А затем он начал смеяться — жутко, наигранно, его смех эхом отражался от пыльных стен, заставляя её сердце сжаться. Это был не весёлый смех, а что-то ломкое, как будто он пытался скрыть боль, которая разрывала его изнутри. Рон и Гермиона переглянулись, их взгляды были полны тревоги. Но так же резко, как начал, Гарри замолчал, его лицо стало серьёзным, почти каменным. Он опустил голову, его руки сжали палочку так сильно, что костяшки побелели. — Не можем, — дрожа, сказал он. — Гарри… — выдохнула Гермиона, её голос дрожал от испуга. Она наклонилась ближе, её глаза искали его, пытаясь понять, что происходит. — Почему не можем?! Рон, сидящий рядом, вскинулся, его лицо покраснело от ярости. — Почему не можем?! — рявкнул он. Рон сорвался, и стукнул кулаком по матрасу, заставив его скрипнуть. — Это Хогвартс, Гарри! Там безопасно! Гарри закрыл глаза, его лицо исказилось, как будто каждое слово причиняло ему боль. Он глубоко вдохнул, его голос дрожал, когда он наконец заговорил: — Джинни беременна. Мы собирались рассказать всем на свадьбе. Гермиона открыла рот, резко втянув воздух, её лёгкие сжались, как будто кто-то ударил её в грудь. Она повернулась к Джинни, всё ещё сидящей на стуле в углу. Та не шевельнулась, её рыжие волосы свисали спутанными прядями, а пустой взгляд был устремлён в никуда. Она выглядела как статуя, как будто не слышала слов Гарри, как будто её душа осталась где-то в горящей Норе. Гермиона почувствовала, как её горло перехватило, а в глазах защипало, хотя она думала, что слёз больше не осталось. Её разум, привыкший анализировать, тут же заработал, несмотря на шок. Беременным нельзя трансгрессировать. Она знала это из книг, из уроков по целительству, которые она изучала после войны. Трансгрессия, с её резким сжатием и перемещением, была слишком опасной для плода — она могла вызвать выкидыш или серьёзные осложнения. Гермиона вспомнила, как читала о случаях, когда беременные ведьмы теряли детей из-за неосторожной магии, и её сердце сжалось ещё сильнее. Джинни, их Джинни, носила ребёнка — ребёнка Гарри, их надежду на будущее, — и теперь эта надежда делала их план невозможным. Хогвартс, который казался спасением, был недосягаем, если они не могли рисковать здоровьем Джинни и её ребёнка. Гермиона знала, каково это — потерять родителей, но потерять семью и при этом нести в себе новую жизнь? Она не могла представить, как Джинни справляется с этим, если справляется вообще. А Рон… Гермиона сжала его руку сильнее, чувствуя, как он дрожит. Он только что потерял родителей, братьев, а теперь узнал, что его младшая сестра беременна и в опасности. Её собственное горе, всё ещё свежее, смешалось с болью за друзей, и она почувствовала, как её клятва быть сильной становится ещё тяжелее, но и ещё необходимее. Гермиона выдохнула, её взгляд вернулся к Гарри, который смотрел в пол, его плечи были опущены, как будто он нёс на себе весь вес мира. Она знала, что он винит себя — за Нору, за Джинни, за всё. Но она также знала, что они не могут позволить себе сломаться. Не теперь. Не с ребёнком Джинни, не с Пожирателями, не с этим оранжевым облаком, которое, возможно, всё ещё распространялось по небу. Хогвартс был их целью, но теперь им нужно было найти другой путь — безопасный для Джинни, для всех них. И Гермиона поклялась себе, что найдёт этот путь, чего бы ей это ни стоило. Слова Гарри о беременности Джинни всё звенели в её ушах, и её разум, несмотря на боль и шок, лихорадочно искал выход. Беременным нельзя трансгрессировать — это было непреложным фактом, и Хогвартс, их надежда на безопасность, теперь казался дальше, чем когда-либо. Но Гермиона чувствовала, как её клятва быть сильной разгорается внутри, как гриффиндорский огонь, который не погас даже в этом холодном, пыльном доме. Она с усилием оттолкнулась от матраса, её тело всё ещё ныло от сотрясения, а голова слегка кружилась, но она стиснула зубы, заставляя себя двигаться. Каждый шаг был тяжёлым, но она не позволила слабости победить. Гермиона медленно подошла к Джинни и опустилась перед ней на колени, её ботинки скрипнули на старом деревянном полу. Джинни не шевелилась, её рыжие волосы свисали спутанными прядями, а пустой взгляд был устремлён в никуда, как будто её душа осталась в горящей Норе. Гермиона ничего не сказала — слова казались бесполезными. Вместо этого она мягко взяла руки Джинни в свои. Они были холодными, безжизненными, но Гермиона сжала их, передавая всё тепло, которое могла найти в себе. Точно так же делала Джинни после смерти родителей Гермионы. Гермиона смотрела на подругу, её глаза искали хоть малейший отклик, но Джинни оставалась неподвижной, как статуя. Гермиона глубоко вдохнула и повернулась к Гарри и Рону, всё ещё сидящим у матраса. Её голос, хриплый, но полный решимости, прорезал тишину: — Мы сделаем это. Мы доберёмся до Хогвартса пешком. Она поднялась, её ноги дрожали, но она выпрямилась, сжимая палочку в руке. Её взгляд, который она заставила быть уверенным, несмотря на бурю внутри, встретился с глазами друзей. — Мы должны собраться ради неё, — сказала Гермиона, указывая на Джинни. — Ради неё и ребёнка. Рон встал, его движения были резкими, почти яростными. Его глаза, всё ещё блестящие от слёз, пылали огнём, смесью гнева и боли. Он кивнул, его челюсть была сжата так сильно, что скулы выступили. — Да, — хрипло сказал он. Гарри тоже поднялся, его лицо было бледным, но в его глазах мелькнула искра, которая всегда появлялась, когда он сталкивался с невозможным. Он подошёл к Джинни, мягко положил руку на её плечо, его пальцы слегка дрожали. Джинни не отреагировала, но Гарри не убрал руку, словно надеясь, что его прикосновение вернёт её к ним. Он посмотрел на Гермиону и Рона, и сказал: — Мы можем поискать летающую машину. Это быстрее, чем пешком, и безопаснее для Джинни. Гермиона кивнула, её разум уже перебирал возможности, но что-то внутри подсказывало ей, что всё не так просто. Она подошла к окну, её шаги были осторожными, чтобы не потревожить головокружение. Они были на втором этаже заброшенного здания, и за треснувшим стеклом открывался вид на оранжевое небо, тяжёлое и угрожающее. Она жестом подозвала Гарри и Рона. — Я не знаю, насколько это безопасно. Подойдите сюда, — произнесла она, указывая пальцем в небо. Гарри и Рон подошли, встав рядом с ней. Все трое стояли у окна, их взгляды были прикованы к небу. Оно было не просто оранжевым — густые облака, словно пропитанные ядом, клубились, медленно двигаясь, как живые. Они не рассеивались, не растворялись, а висели, как саван, закрывая звёзды и луну. Гермиона сжала палочку сильнее, её голос был спокойным, но в нём чувствовалась тревога: — Я думаю, это споры от грибов. Я пока не знаю, чем чревато, если ими надышаться. Но Пожиратели не просто так сбросили грибы на Нору. Произнести слово «Нора» было больно, как будто она вонзила нож в собственное сердце. Образ горящего дома, крики Молли и Артура, лица Джинни и Рона, потерявших всё, вспыхнули в её голове. Но Гермиона стиснула зубы, не позволяя боли взять верх. Она поклялась себе не быть слабой, и теперь, стоя у окна, глядя на оранжевые облака, она знала, что должна держать эту клятву. Пожиратели, грибы, зомби — всё это было частью чего-то большего, и они должны были выяснить, чего именно. Ради Джинни, ради её ребёнка, ради самих себя. Она посмотрела на Гарри и Рона, их лица, освещённые оранжевым светом, были полны решимости, несмотря на боль. Они были вместе, и это было единственным, что ещё держало её. Хогвартс был их целью, и они доберутся туда — пешком, на машине, любой ценой. Но сначала им нужно было понять, как выжить под этим ядовитым небом.