Маска, которую ты цепляешь на меня сам

На самом деле, даже вне рамок убийственной игры с Шуичи можно неплохо провести время. Это, конечно, будет не так весело, как копошиться в трупах и орать друг на друга в здании суда, но в качестве временной меры между убийствами пойдёт. Считайте это быстрым перекусом между полноценными приёмами пищи, аперитивом перед подачей основного блюда. Эти спокойные деньки — просто филлерные эпизоды криминальной драмы, в которой они увязли. У нас тут убийства, матюки и голые сиськи, рейтинг Mature 17+, до сцен порнографического содержания уже недалеко, но чтобы у зрителя глаза вместе со слезами не вытекли от количества драмы, надо её чем-то разбавлять. А что может быть лучше, чем старая добрая повседневность? Что может быть занимательнее, чем смотреть, как школьники… ну, например… живут! Общаются! Влюбляются! Если что, Кокичи вам сейчас подмигивает. Ну, вы поняли. Поняли же, что он всё это с сарказмом думает? Так вот, возвращаясь к теме Шуичи… времяпрепровождение с ним хоть как-то скрашивает сопливые розовые будни. Если, конечно, закрыть глаза на то, каким он порой бывает невыносимым занудой. Но это проблема всех людей, связанных с законом, если честно. Они и дорогу переходят только в положенном месте, и таблетку пьют ровно за полчаса до еды, если так в инструкции написано, и каждой бабушке место в автобусе уступят. Какая же у них жизнь скучная, господи. Кокичи просто обязан разбавить её своим фирменным безумием. — Оума-кун, — говорит Шуичи, вздыхая и отрываясь от своей книги. — Что, Сайхара-чан уже всё обдумал? — Я не собираюсь помогать тебе следить за Кибо-кун и Ирумой-сан. — Почему-у-у? — Потому что нельзя вмешиваться в чужую личную жизнь. — Это кто такую скукотищу выдумал? — Человечество? — Да ты сам в своём ответе не уверен! Они в библиотеке. Шуичи сидит на принесённом из игровой комнаты мягком красном кресле в окружении внушительных размеров пирамид, состоящих из пыльных старых книг и журналов. Он похож на властителя маленькой книжной крепости, когда как Кокичи, бесцеремонно шлёпнувшийся на колени перед ним, — на шута. Шуичи возвращается к чтению книги. «Десять негритят», Агата Кристи. Это уже какая-то метаирония, если честно. — Сайхара-чан, ты не можешь игнорировать их, когда они ведут себя так подозрительно! — заявляет Кокичи, хватаясь за края книги и пытаясь вырвать её из рук Шуичи. — Они вечно запираются в лаборатории Ирумы-чан и планируют что-то страшное! Я слышал исходящие оттуда болезненные стоны! Шуичи отпускает книгу так внезапно, что Кокичи по инерции улетает вместе с ней и падает на спину. — Эм… — мямлит Шуичи, прикрывая красное как помидор лицо руками. — Я не д-думаю, что они… болезненные… — А какие ещё, умник? — спрашивает Кокичи, поднимаясь и потирая спину. — Ну… — Что, ну? Красный, как варёный рак, Шуичи отказывается понимать, что Кокичи над ним просто издевается. Он вроде парень умный, но когда дело касается всяких пошлостей, его IQ резко падает до 70. Как он вообще умудрялся функционировать рядом с Каэде и её буферами? Шуичи откашливается. — Е-если я пойду с тобой и вежливо поинтересуюсь, ч-чем Ирума-сан и Кибо-кун занимаются, ты от меня отстанешь? Кокичи лучезарно улыбается. — Ничего не обещаю! Они выходят из библиотеки и направляются к лаборатории Абсолютной Изобретательницы. Шуичи идёт в быстром темпе, явно желая, чтобы это недоразумение поскорее закончилось, а Кокичи специально замедляет процесс и виснет у него на плече как скучающий ребёнок. На выходе из академии они натыкаются на одиноко стоящую Цумуги, что одаривает их вопросительным взглядом. Шуичи тараторит извинение чёрт знает за что и торопится выйти наружу. — Только не нужно набрасываться на них с обвинениями, — вздыхает Шуичи, прежде чем постучать в дверь лаборатории. — А если они делают там что-то подозрительное? — настаивает Кокичи. — Поверь мне, это не т… Дверь открывается и из лаборатории вырывается наружу белый горячий дым. Первые пару секунд его так много, что не видно абсолютно ничего, но потом, когда он рассеивается, им становится видно всё и даже больше. — И-ирума-сан! — пищит Шуичи. Из лаборатории выходит Миу. На ней надеты только лифчик, что того и гляди не справится с работой и порвётся аккурат посередине, юбка и фирменные БДСМ украшения. Её тело блестит от пота. В руке — гаечный ключ. Выражение лица — крайнее негодование. — Какого хуя вам надо? — спрашивает она. — А… м-мы просто… — бормочет Шуичи, прикрывая глаза руками. — Просто хотели узнать, какими извращениями ты тут занимаешься. — Оума-кун! Кокичи игнорирует слабые протесты Шуичи и пытается заглянуть Миу за спину. — Ну, где Ки-бой? — спрашивает он. — Уже сделала ему робочлен? — А что, мелкий, тебе завидно? — ухмыляется она, указывая на Кокичи гаечным ключом. — Даже у куска металла больше шансов на пламенный перепихон, чем у тебя. — Ирума-сан, у тебя там всё в порядке? — звучит голос Кибо из глубин лаборатории. Чья-то рука аккуратно опускается на плечо Кокичи. Это Шуичи, всё ещё цветом напоминающий цветущую сакуру, пытается оттащить его назад, подальше от назревающего конфликта. Ну не-ет, Кокичи останавливаться не планирует. Он только начал. — Да как будто кто-то кроме куска металла захочет такую как ты. — Чё вякнул? — Что слышала, свинья, — хихикает Кокичи. Позади него звучит скандальный вздох. — Тебе, нимфоманка хренова, ни один человек в здравом уме не захочет присунуть. Скоро будешь бегать за Экзисалами и умолять их, чтобы они тебя трахнули. Честно, если бы Ирума Миу была чисто вульгарной сволочью, которая в случае чего и втащить за всё хорошее может, то они с Кокичи могли бы даже подружиться. Дружба их строилась бы на постоянных подколах, матах, пошлятине и третировании слабых (читать как «Кибо»), и рано или поздно вся академия бы пала на колени в страхе перед их развязным могуществом. Но вселенная вовремя поняла, что двух таких идиотов она не выдержит, и сделала Миу псиной, которая лает, но не кусает. А с такими слабохарактерными индивидами Кокичи дружбы не возит. Таких индивидов он использует. Миу покрывается краской ещё интенсивнее, чем бедный Шуичи, но тут уже сложно сказать, от чего именно: стыда или возбуждения. — С-свинья? — стонет она (господи, Шуичи, прикрой ушки!). — Н-нимфоманка? — Ты сейчас буквально полуголая стоишь, гений. — Д-да в лаборатории просто о-очень жарко стало! — Потому что вы с Ки-боем там всё распалили? Шуичи, решивший покончить с этим цирком, просовывает руки Кокичи подмышки и без особых усилий — будь проклята эта чёртова разница в размере — оттасивает его подальше от Миу, как какую-то агрессивную собаку. Кокичи от неожиданности даже не сопротивляется. — Прости нас, Ирума-сан! — говорит Шуичи. — Мы уже уходим! — Вот и правильно! — потихоньку приходит в себя Миу, которая даже, вот уж неожиданность, решила прикрыть грудь руками. — Забирай своего пиздюка и идите дрочить друг другу где-нибудь в другом месте! Дверь захлопывается и Шуичи с Кокичи остаются одни в неловкой тишине. Последний скучающе выдыхает. — Ты всё испортил, Сайхара-чан. — Испортил? — Мы были так близки к ответам, а ты! Теперь мы никогда не узнаем, что они замышляют. Вдруг Ирума-чан хочет установить Ки-бою Дилдодрон 3000 и отправить его убивать нас? Шуичи устало выдыхает: — Не выдумывай. — Фу, какой же ты скучный. Снова повисает тишина. Шуичи, кажется, над чем-то задумался. То ли над перспективой будущих убийств, то ли над тем, как будет выглядеть Кибо с огромной лазерной пушкой между ног. — Эй, Сайхара-чан. — Да? Кокичи многозначительно подаётся телом назад. Его затылок теперь упирается Шуичи в грудь. Если чуть повернуть голову, что можно услышать быстрое сердцебиение. — Ты можешь уже отпустить меня, — говорит Кокичи. — А можешь и не отпускать. Шуичи отскакивает в сторону как ошпаренный. — П-прости! Кокичи смеётся.

***

Студенческий совет Анджи сначала никто не воспринял всерьёз. Даже не так: никто сначала и не заметил, что за их спинами формируется новая секта. И дело даже не в том, что сектанты имеют тенденцию быть скрытыми и обсуждать свои планы, шкерясь по тёмным углам. Просто все решили коллективно проигнорировать нависающую угрозу. Закрыть глаза на то, что культистка распространяет своё влияние прямо под их носами. Моргнул и всё — мозги уже промыты. Иди молись Атуа. Кокичи, однако, не был совсем уж в неведении. Его природная наблюдательность и непреодолимая нужда быть в каждой бочке затычкой помогли ему увидеть знаки судьбы, намекающие на ожидающий впереди религиозный пиздец. Он не то чтобы следил за Анджи и её свитой; так, просто по чистой случайности оказывался в нужное время в нужном месте. Ему довелось увидеть, как Анджи таскала Цумуги на утреннюю молитву. Как Миу крыла матом Кибо за то, что тот начал слишком много времени проводить с «ебанутой деревенщиной или откуда она там выполза». Как Гонта носил булыжники к люку. В общем, при всём желании догадаться можно было, что что-то не так, но все предпочли просто забить. Зато потом начались недовольства. Кокичи, честно, было глубоко плевать на студенческий культ и его запреты. Не гулять по ночам? А вы попробуйте его поймать. Не думать о побеге? А вы попробуйте вытащить эти мысли из его головы насильно. Не содействовать убийственной игре? Не, ну с этим запросом вам прямая дорога нахер. За Вспышку Воспоминаний, конечно, было обидно, но не слишком. Даже наоборот: чем больше растёт ненависть адекватных учеников к неадекватным, тем больше растёт шанс убийства. Кайто, что после появления студенческого совета вечно ходит слишком мрачный, может вспылить. Маки надоест терпеть осуждающие взгляды пацифистов и она сорвётся. Корекиё завалит Анджи, чисто чтобы посмотреть, как скорбят культисты после потери своего идола (мсье Любитель Человечества знает толк в извращениях). Миу нажмёт на большую красную кнопку и консервная банка в рядах культистов взорвётся, как шпион-смертник. Ну а Шуичи будет расхлёбывать. Мотив с воскрешением умершего студента странный, но работать можно. Только это, ребят, давайте мы не будем пытаться, даже чисто теоретически, воскрешать Каэде, окей? Всё только стало налаживаться. Серьёзно, если вы её вернёте, Кокичи её тут же собственноручно придушит, плевать на последствия. Она достаточно ему помешала. Даже с того света. Кокичи видит: Шуичи, сколь бы логичным не был его тип мышления, всё равно думает о воскрешении Каэде, когда смотрит на Некрономикон. Это плохо. — Сайхара-чан, открывай, тебе посылка пришла! Если ты сейчас же не распишешься, то она самоуничтожится через три секунды! Отсчёт пошёл! Раз… Нужды в излишнем драматизме нет: Шуичи всегда открывает быстро. Этот парень буквально физические и психические страдания будет испытывать, если заставит кого-то подождать полминутки. Альтруист, а? У Кокичи есть неплохие такие подозрения, что его альтруизм на самом деле диктуется глубоко въевшейся ненавистью к себе. Дверь открывается. Кокичи разводит руками и кричит «БАБАХ!». Шуичи щурится. — Ты опоздал, Сайхара-чан. Твоя дорогая посылка только что разлетелась на тысячи кусочков. — Под кусочками ты имеешь в виду атомы? — Наверное! С самого появления мотива и студенческого совета Шуичи начал всё больше пропадать у себя в комнате. У него то ли депрессия на нервной почве обострилась, то ли он как Кайто боится из комнаты нос высунуть, потому что по школе в любое время могут начать бродить живые мертвецы. Или, может, он наконец понял, что ему невыгодно покидать его маленькое убежище, ибо единственный способный сложить два и два на суде человек автоматически становится самой притягательной целью для следующего убийцы. Кокичи уверен, что Кируми, с её-то сообразительностью, прекрасно понимала, кого ей надо опасаться, и если бы не обстоятельства, она попыталась бы убить именно Шуичи. Подобных ей умных людей в рядах выживших учеников осталось немного, но нельзя исключать возможности, что им в голову придёт такая же светлая идея упростить себе жизнь и избавиться от детектива. Если Шуичи умрёт так рано, это будет… прискорбно. Кокичи сразу понизит рейтинг этого шоу до одной звезды. Может, просто закрыть его где-нибудь и выпускать только на расследования и суды? Минимизировать риски, так сказать. Кокичи над этим подумает. В комнате Шуичи поживее, чем было раньше. На кровати лежит книга — «Маски и как их правильно носить» за авторством некоего Брейна Вуса, — которую Кокичи выбрал наугад и предложил Шуичи прочитать. На столе в раскрытом виде располагается блокнот с аккуратными записями об убийственной игре: мотивах, жертвах, убийцах и возможном Кукловоде (это Кокичи настоял, чтобы Шуичи начал выкладывать мысли на бумагу, иначе у парня башня взорвётся от количества поступаемой информации). На полке стоит маленькое банановое дерево в горшке, которое, вот сюрприз, купил в магазине казино Кокичи и всучил Шуичи якобы за ненадобностью. Комната должна отражать внутренний мир своего владельца. Что ж, комната Шуичи отражает его… сговорчивый характер. Подари ему любую безделушку, вложи ему в голову даже самую нелепую идею — и он осветит тебя благодарностью, словно самый счастливый человек на свете. Когда эта благодарность превратится в зависимость — лишь вопрос времени. Закон подлости гласит, что самых желанных вещей нам приходится ждать дольше всего. — Ты обещал провести со мной время, Сайхара-чан! — топает негодующе Кокичи. — Правда? — скептично поднимает бровь Шуичи. — Ты забыл?! Вчера ты буквально умолял меня уделить тебе время, и я, всегда столь благоразумный и учтивый Верховный Лидер, согласился наградить тебя вниманием за твою настойчивость. А теперь ты говоришь, что не помнишь моей щедрости? Когда Шуичи улавливает какое-то противоречие в речи собеседника, у него всегда чуть хмурятся брови. Вряд ли он делает это намеренно; скорее всего, это его подсознание на пару с внутренним детективом шалят. Шуичи нахмурится, даже если ему сказать что-то вроде «если каждая сакура — это вишня, то каждая вишня — это сакура» или «рыба не мясо, вылетит — не поймаешь». Он-то понимает, что это чушь полнейшая, но тело реагирует по всем стандартам детективов: негативно. Кокичи — клубок из противоречий, лжи и бреда. Рядом с ним у Шуичи по умолчанию всегда должно быть нахмуренное лицо. Но этот парень умеет приспосабливаться. На каждое сказанное Кокичи противоречие, ложь или бред он реагирует лёгкой улыбкой. «Я знаю тебя» — говорит эта улыбка. «Ты не заставишь меня играть по твоим правилам» — говорит эта улыбка. — Так это я обещал провести с тобой время, или ты согласился меня порадовать своим вниманием? — спрашивает Шуичи, улыбаясь. — Да какая разница? Пошли уже! Не дожидаясь возражений, Кокичи хватает Шуичи за рукав пиджака и утягивает за собой. Спустя одну недлительную дискуссию они приходят к единогласному решению провести время в комнате отдыха (нет, Сайхара-чан, мы не пойдём в библиотеку, там скука смертная и летает мстительный дух Амами-чан). Туда на удивление редко кто захаживает, поэтому проектор и объёмная коллекция фильмов самых разных мастей оказались полностью в их распоряжении. Полумрак, кино и пара школьников, — обстановка почти интимная. — Что хочешь посмотреть, Сайхара-чан? — спрашивает Кокичи, копаясь в полках с дисками. — Я не очень в этом плане привередлив, — отвечает Шуичи, усаживаясь на диван. — Окей! Тогда как насчёт «Медведь в большом городе»? Или «Пятьдесят оттенков чёрно-белого»? О, о, глянь на это! Кокичи протягивает Шуичи сидибокс вырвиглазного розового цвета. На обложке красуется Монофани в форме школьницы и очках. Она стыдливо оттягивает вниз свою явно слишком короткую юбку, когда как чья-то наглая оранжевая в чёрную полоску лапа пытается задрать её повыше. Другая лапа, уже синего цвета, тычет Монофани в лицо пачкой денег. И сверху подпись, украшенная блёстками: «Мономорфоза». Шуичи даже не краснеет. Он отдаёт диск обратно с совершенно отсутствующим выражением лица. — Какой-нибудь другой, — говорит он сухо. — Ла-а-адно! Непривередливый он, ага… Кокичи останавливает свой выбор на полицейской драме с суровым названием «Покуда нас не станет». На обложке — крупный мужик лет пятидесяти на фоне жёлтой сигнальной ленты. Седина, значок шерифа, сигарета и усталый взгляд — всё на месте. Сопливо-боевое описание — имеется. Рейтинг 18+, разумеется. Начинается фильм с типичной унылой речи о справедливости и морали, коих в нашем мире практически не осталось по отдельности, а в совокупности и вовсе никогда не было. Читаешь проповедь низкий бархатный голос, который по задумке должен принадлежать пропитому полицейскому, но кому-то было лень имитировать эффект сильной алкогольной зависимости, так что слушаем сладкий баритон стриптизёра. Голос жалуется на коррупцию, на правительство, на продажных политиканов, цены на курево и всё в таком духе. В это время показывают пролёты над Лос-Анджелесом. Главный герой — шериф департамента полиции Лос-Анджелеса, матёрый Люк МакЛоуи. Ему скоро в почётную отставку, но спокойно досиживать последние деньки на гнилостной работе он не намерен, потому что должен перед уходом завершить последнее дело — поймать серийного убийцу по прозвищу Мементо, что вот уже целый год терроризирует город своими жестокими преступлениями. Весь департамент терпеть не может Люка, коллеги шепчут про него гадости и метят на него место, жена с дочерью давно от него ушли, а губернатор хочет лишить его пенсии за всё хорошее. Весь мир против него! Сама судьба строит ему козни! Но он не собирается сдаваться! Взяв с собой своих верных друзей, бутылку Jack Daniels и упаковку Marlboro, он раскроет преступный замысел и положит конец страданиями жителей Лос-Анджелеса, в последний раз искупив грехи полиции перед тем, как покинуть мир криминала навсегда. На середине фильма Кокичи стало скучно. Куча диалогов, куча томного шёпота бархатного стриптизёра на фоне, сцена секса одна-единственная, и та тухлая, как либидо главного героя, у которого стоит только на справедливость. Кокичи обычно любит криминальные драмы, но эта прям совсем нудная. Единственное, что в ней хорошо, это маньяк, который очень оригинально располагает трупы жертв, делая из смерти композицию, запечатляющую стремительно убегающее время и болезненное прошлое. Опять-таки, всё в тему воспоминаний о старых-добрых деньках, коими весь фильм полнится. Когда Люк МакЛоуи приехал на одинкую загородную заправку, чтобы допросить кассира об убийстве, что произошло около трассы неподалёку (допрос с обязательным присутствием старческого гундежа, обилием «сынков» и неуважения к полиции), Кокичи демонстративно потягивается, зевает и бесцеремонно роняет голову Шуичи на колени. Ошарашенное «О-Оума-кун?» глохнет за громким хрустом, с которым ломается о стойку нос бедного кассира. — Разбуди меня, если случится что-нибудь интересное, — просит Кокичи, устраиваясь поудобнее на импровизированной подушке. Он не планировал и вправду засыпать (так, в очередной раз шаловливо нарушить душевное равновесие Шуичи), но эта тягомотина его всё же вырубила. Проснулся он уже на финальных титрах, медленно ползущих вниз под трагичную скрипку. Разбудил его Шуичи, аккуратно потрясший наглого оккупанта коленей за плечо. — Уже за-ау-кончилось? — спрашивает Кокичи, зевая. — Ага. — Ну и что там в финале? — Шериф МакЛоуи умер, сражаясь с Мементо. Его посмертно наградили медалью и поставили ему памятник возле полицейского участка. — Как печально! А кто оказался маньяком? — Старший помощник шерифа Даффи Дуглас. — Серьёзно? Этот парень? Я бы никогда не подумал! — А как по мне… это было довольно очевидно. Разумеется, было. Он был единственным персонажем, что поддерживал главного героя, а ещё он всегда призывал своих непутёвых коллег ценить прошлое. И внешность у него была слишком уж обольстительная для нормального здравомыслящего человека. Кокичи поднимается и легонько хлопает себя по лицу, пытаясь прогнать остатки сна. Шуичи разминает ноги. Сейчас по всем канонам подросткового кино должен начаться душещипательный диалог в стиле «я тут заметил, Оума-кун, что ты больно тактильный и общительный, не хочешь объясниться?», а потом они оба краснеют и накидываются друг на друга как два голодных похотливых зверя, но!.. Тут Кокичи решает, что брать за канон, так что попридержите коней, дорогие зрители. У нас фэмили френдли кино. — Ну как тебе фильм, Сайхара-чан? — спрашивает Кокичи. — Лично я обожаю фильмы про полицию. Так приятно видеть, что хорошие парни побеждают в схватке со злом! — Признаться честно, я немного расстроен, — говорит Шуичи. Это, знаете, большой прогресс. Раньше он боялся говорить своё мнение, если оно отличалось от чужого. Растёт как личность прямо на глазах! — То есть… у фильма был неплохой потенциал, и атмосферу удалось создать подходящую, но легко угадываемый главный поворот сюжета испортил всё впечатление от концовки. — А ты не пробовал посмотреть на это под другим углом? Шуичи вопросительно наклоняет голову. Даже в тусклом свете проектора можно различить заинтересованность в его глазах. — Может, это не кино плохое, потому что предсказуемое, а ты слишком умный, — говорит Кокичи. — Ты можешь думать «чёрт возьми, этот сюжетный поворот был так очевиден, что я всё понял ещё во время заставки», но остальные будут смотреть, разинув рты, до самого финала и даже после ничего не поймут, пока им кто-нибудь не разжуёт. Ты не думал, Сайхара-чан, что лучше не плакать из-за того, что мир такой простой, а радоваться, ибо ты для этого мира слишком крут? Ты не думал, что лучше не унывать из-за того, что мир слишком скучен, а попытаться создать свой собственный, соответствующий всем твоим больным желаниям? Шуичи улыбается. На фоне нуарной драмы в серых тонах его улыбка кажется по-летнему тёплой. — Я никогда бы не подумал, что на жизнь можно смотреть в таком ключе, — говорит он. — Конечно ты бы не подумал! Сайхара-чан у нас пессимист и эмо. — Я не… — Эмо, эмо, ещё какой эмо! Заперся у себя в комнате и сидишь в депрессии, как тринадцатилетка на пике пубертата. Я, по-твоему, почему тебя сюда привёл? Чтобы ты свою милую головушку не забивал всякой ерундой! Нужно уметь наслаждаться тем, что у нас есть, Сайхара-чан. И ценить себя любимого чуть больше. Фильм заканчивается, проектор гаснет. Шуичи сидит напротив Кокичи, недвижимый и практически невидимый в наступившем полумраке. Спустя несколько секунд тишины раздаётся шаткий вдох. Как будто кто-то очень растрогался. — Спасибо, Оума-кун, — говорит Шуичи тихо. Да не за что. Всё, что угодно, лишь бы ты не думал о своей мёртвой подружке.

***

Кокичи хотел как лучше. Этот сеанс психотерапии посредством просмотра нудного кино был организован не только с целью вылечить Шуичи от хандры. Фактически, это было высшее проявление заботы по отношению ко всем ученикам этой академии, потому что без нормально функционирующего детектива они тут загнутся. Так что вам это, лучше бы начать поскорее осыпать Кокичи почестями за подобный акт альтруизма. Давайте-давайте, все дружненько: «Спасибо, Оума-сан!». Ну что вы, хватит! Правда, не стоит. Так вот. Кокичи хотел как лучше, и, в первую очередь, как лучше для него самого. Вы не можете обвинять героя в корысти, когда он делает благое дело, верно? Он ведь тоже человек, он ведь тоже хочет извлечь из собственных подвигов какую-то выгоду. Это его подвиги, в конце концов, его право на награду. А Кокичи что? Он ведь многого и не просил. Искренней благодарности было бы достаточно. Ну, может, ещё того прикольного коктейля из МоноМоно Машины. И предложение романтично прогуляться под луной, прячась в процессе от гнева студенческого совета, тоже было бы неплохо. Но в итоге все старания Кокичи вышли ему боком. Фигурально выражаясь, пуля доброты отрикошетила, полетела обратно к отправителю и беспощадно вышибла ему мозги. Кто ж знал, что совет «наслаждаться тем, что у нас есть сейчас» Шуичи воспримет… немного по-своему. Кокичи выходит из столовой и занимает своё привычное место в коридоре, дабы активно делать вид, что он весь из себя такой загадочный и таинственный, может даже немного убийственный, хотя на деле он просто ожидает Шуичи, ведь для них встречи после завтрака и дальнейшее страдание фигнёй в стенах академии уже стали привычным ритуалом. Вот он стоит, подперев стену спиной, ждёт себе спокойно, а Шуичи, мышью выскочивший из столовой, берёт и проходит мимо. Да, вот так просто проходит мимо, махнув Кокичи рукой напоследок. А за ним буквально через пару секунд из столовой выбегает Тенко, на ходу жующая поджаренный тост, и вместе эта сладкая парочка стремительно улетает прочь в направлении выхода из академии. Кокичи провожает их взглядом, и в голове у него стоит один-единственный вопрос: Какого хера? После обеда Кокичи, от нечего делать облазивший всю академию сверху до низу, направляется в общежитие с целью вежливо вломиться к Шуичи в комнату, но вышеуказанный обнаруживается на улице в компании Гонты. Вместе они, усевшись на колени неподалёку от бойлерной, с неподдельным восхищением наблюдают за какой-то букашкой, которую Гонта вывел на прогулку. Причудливая такая фиговина, с рогом. Зелёным отливает на солнце. Размером, наверное, с половину стандартной человеческой ладони. Кокичи вот интересно: если он сейчас подойдёт и раздавит этого жука, хорошо так размазав его внутренности по тропинке, что случится? В ночное время, несмотря на запреты студенческого совета, Шуичи тренируется на улице. На этот раз, правда, с Маки. Она девчушка не промах: приседает яростно, со скоростью и лицом Терминатора, пока Шуичи рядом с ней еле-еле двигается и истекает потом в три ручья. Завидев Кокичи, Маки взлетает на ноги как пружина и принимает нечто вроде оборонительной позы. Ах, как много от неё исходит ненависти, как много злобы! Кокичи почти чувствует себя польщённым. — Нарушаем, товарищи ученики? — спрашивает он, подойдя ближе. — Мне стоит доложить о таком наглом пренебрежении правилами студенческого совета! Испытывая на себе наполненный отвращением и чистой, незамутнённой злобой взгляд Маки, Кокичи неиронично чувствует, как фантомная рука хватает его за шею. — Чего тебе нужно? — спрашивает она. Шуичи торопится встать рядом с ней на случай непредвиденного насилия. — Ваше счастье, что я люблю нарушать правила так же сильно, как и вы, — говорит Кокичи, совершенно игнорируя её вопрос. И её присутствие в целом. Шуичи, герой-спаситель, не торопится встать на защиту Кокичи как в прошлый раз. Вместо этого он боязливо косится на Маки, откашливается и спрашивает: — Ты хочешь потренироваться с нами, Оума-кун? — Да! — Нет. Сказала как отрезала, не оставила и маленького местечка для дальнейшего спора. Сложив руки на груди, Маки смеряет Кокичи ещё одним убийственным взгядом, и повторяет своё уничтожительное «нет» сразу же, как только он пытается что-то возразить. — Он не будет тренироваться с нами, — констатирует Маки. Это даже не требование. Это угроза. Кокичи переводит взгляд на Шуичи, что от волнения начал превращать свою нижнюю губу в кровавый фарш. Милый мой, неужели ты позволишь ей так обращаться со своим дорогим другом? Ты будешь просто стоять, пока она унижает его, угрожает ему расправой? Ты забудешь обо всём, через что вы с ним прошли, лишь бы угодить той, кто даже твоего внимания не достоин? Мне стоит напомнить, что на её руках уже превратилась в корку кровь сотни невинных людей? — Прости, Оума-кун… Мы с Харукавой-сан сегодня тренируемся одни. Я могу потренироваться с тобой позже, если хочешь. Что ж, у него хотя бы хватило ума сделать грустное личико, когда он извинялся. Те, кто понял, похлопайте себя по плечу за отличную смекалку, а те, кто не понял, вот ответ: Шуичи решил наслаждаться теми крохами общения, которые ему может предоставить вся наша разношёрстная компания. Ха-ха, и правда. Это ведь то, что «у нас осталось», и эти остатки в любое время могут — пуф! — исчезнуть. Никогда не знаешь, что сдохнет следующим, так что стоит заводить так много дружеских связей, сколько вообще возможно. Ну, вряд ли, конечно, Шуичи думает об этом в таком депрессивном ключе, но так оно и есть. Дружите, пока можете, ягнята, потому что рано или поздно один из вас превратится в стейк. Шуичи целый день напролёт выслушивает тупые истории Кайто. Кормит с Гонтой бабочек. Наслаждается пением Кибо, катаясь по земле от боли. Обозревает изобретения Миу разной степени извращённости. Тренируется с Тенко (несмотря на её явное нежелание). Удивляется фокусам Химико. Занимается самыми скучными вещами в компании самых скучных людей, игнорируя при этом Кокичи. Прости, Оума-кун, сегодня я помогаю Ируме-сан испытать её новое изобретение. Посмотрим кино позже, ладно? Прости, Оума-кун, на розыгрыши совсем нет времени. Кибо-кун хочет взять на себя роль робота-сиделки, так что я… кхм… играю для него инвалида. Завтра увидимся. Прости, Оума-кун, сегодня я провожу очередной бессмысленный день, занимаясь чем-то настолько глупым, что даже простое залипание на сохнущую краску покажется занятием более продуктивным и полезным, чем весь мой досуг вместе взятый. Кокичи застрял в его персональном Аду скуки, праздности и розовой жвачки. Отвратный мотив вместо желания убивать вызывает только смех и, в случае отдельных имбецилов, страх. Жестокие настроения в группе сменились на взаимопонимание, даже несмотря на вражду студенческого совета с разумными учениками. Убийств нет, драйва нет, и единственный человек, который делал существование в этой геене радужной хоть сколько-нибудь терпимым сейчас по утрам бегает цветочки собирает с друзьями за ручку, а по ночам тренируется рядом с агрессивной псиной, которая к себе и на два метра не подпускает. Этот пляжный эпизод ужасно затянулся, не думаете? Кокичи подпирает бедром косяк двери. Шуичи, вздыхая, смотрит на него сверху вниз. Он, видно, торопится куда-то. Нянчить ведро с гвоздями на его пути к просветлению, например. Учиться доставать кроликов из шляпы. Собирать новую модель вибратора с 300 режимами интенсивности. Чем бы его потенциальное занятие ни было, оно для него невероятно важно. Но не настолько важно, как Кокичи, разумеется. — Ты избегаешь меня, Сайхара-чан. Шуичи сразу корчит виновато-испуганное лицо. Его девиз — «делаю больно другим — страдаю сам». — Это не так, Оума-кун. Обида — не самая сложная эмоция. Смешайте в палитре синюю грусть, красный гнев и зелёное отвращение. У вас получится чёрный цвет несправедливости. — Ты игнорируешь меня, — говорит Кокичи, мешая на лице краски. — Ты отказываешься проводить со мной время. Неужели я недостаточно хорош для моего любимого детектива? Дело во мне, да?! Шуичи тянет руки вперёд, но останавливается на полпути. Что именно он хотел сделать — обнадёживающе погладить Кокичи по плечам или придушить его — неясно. — Дело не в этом, — говорит Шуичи, неловко прижимая руки к бокам. — Просто… чтобы исполнить желание Акамацу-сан, я должен не только выбраться отсюда, но и стать всем ученикам другом. Мне нравится проводить с тобой время, Оума-кун, правда нравится, но я не должен забывать об остальных. Я хочу подружиться со всеми. Акамацу Каэде, Кокичи от всей души желает, чтобы ты варилась в самом горячем котле ада, чтобы черти рвали тебя на части днём и ночью без продыху, чтобы сам Сатана спускался к тебе в грязный, провонявший серой подвал для особо опасных грешников и топил тебя в бульоне из разваренных людей, и чтобы каждую секунду этой сладострастной пытки ты ощущала, как твою шею сдавливают до хруста, пока перед твоими глазами на повторе играет момент смерти Рантаро. Да когда же ты потонешь наконец в водах Стикса? Когда же твоё влияние наконец вытравится отсюда? Будь добра, умри как следует. Окончательно. Бесповоротно. Навсегда. — Оума-кун?.. Рука ложится на плечо Кокичи. Он моргает. Перед ним — обеспокоенное лицо Шуичи, эти его глупые глаза цвета грязи и ужасно длинные ресницы. Касание нехарактерно уверенное. — Не обижайся, пожалуйста, — просит Шуичи, пока его ладонь рисует на плече Кокичи успокаивающие круги. — Я не забыл о тебе. Ты мой друг. Как и все остальные. О, дорогой мой, стал бы ты говорить эти слова, если бы знал, что в мыслях я проклинаю твою маленькую мёртвую богиню? Хватило бы тебе смелости назвать меня своим другом, если бы я обрушил на тебя всю ту ненависть, что к ней испытываю? Это правда очень интересный вопрос. — Я понимаю, — говорит Кокичи, небрежно смахнув руку Шуичи с плеча. — Правда, понимаю. Надо налаживать общение, пока есть возможность. Лицо Шуичи в момент перед осознанием, оно воистину великолепно. — Ведь ты никогда не узнаешь, кто и когда умрёт следующим. Кокичи, сама вежливость во плоти, выходит из комнаты Шуичи и аккуратно закрывает за собой дверь. Аккуратно, потому что медленно. Чтобы в щель можно было разглядеть, как палитра на лице Шуичи становится чёрной от смеси страха, гнева и грусти.

***

— И Оума-кун, — говорит Шуичи напоследок, — пожалуйста, веди себя прилично. Ты помнишь, что Шингуджи-кун сказал в прошлый раз? — Что он вырвет мне все нервы, если я буду лапать его драгоценные экспонаты? — Ага… Кокичи широко улыбается, будто перспектива умереть столь ужасной смертью его нисколько не пугает. — Не боись, Сайхара-чан! Я буду паинькой. Спустя день после душещипательного разговора об ограниченной таймером дружбе Шуичи пришёл к Кокичи с очередными извинениями и интересной новостью. Оказывается, свой день он посвятил поиску ответа на извечный вопрос: а как можно совместить приятное с полезным, затянув Кокичи в общение с другими людьми? Решение, к сожалению, быстро не обнаружилось, потому что ученики академии на предложение Шуичи взять одно маленькое недоразумение в их маленький кружок страдателей фигнёй все как один сказали «ты что, дурак?» и отказали ему в этой радости. Отказывали по разным причинам: кто-то из личной неприязни, кто-то из-за глупых предрассудков, кто-то ещё с окончания второго суда дует губы и во влажных своих снах видит, как голова Кокичи будто невзначай отделяется от его тела. Даже шарм Шуичи и откровенные мольбы не помогли ему растопить сердца злопамятных ненавистников Кокичи. Ну, большей их части. Только трое отважных согласились потерпеть его присутствие. Это Гонта, что проглотил обиду за «Знакомство и Дружбу с Насекомыми» и предложил начать отношения с жуками с чистого листа. Корекиё, парень в принципе странный и, наверное, отчасти мазохист. И ещё одна… как её там… Мисс Тупые Отсылки Каждые Две Минуты. Имя на «ц», вроде. Или на «ш»? Хорошо обдумав все предложенные Шуичи варианты, Кокичи решил: жуки ему до сих пор в кошмарах снятся, а кандидатура косплеерши со смертельно высокой концентрацией простоты в личности даже не рассматривается, так что на растерзание остаётся только Корекиё. Этот товарищ хотя бы выглядит интересным. Есть, с чем работать. — Я серьёзно, — настаивает Шуичи. — Сделаешь ещё что-нибудь — Шингуджи-кун тебя больше в свою лабораторию не впустит. — Да понял я, мам, понял, — отмахивается Кокичи. — Пошли уже. Лаборатория Корекиё под стать ему самому: стрёмная. Темно, много открытого пространства, и запах стоит такой неприятный, пыльный, как в душной библиотеке или музее со старыми полусгнившими чучелами. Зловещая коллекция прыгает из крайности в крайность: за одной витриной лежит безобидная книжка с колыбельными африканских народов, а с ней по соседству — орудие, похожее на большие ржавые щипцы, предназначенное для вырывания коленных чашечек (явно использованное). И все вещи, даже самые безобидные, напоминают проклятые сокровища, которые обрекут тебя на верную смерть, если хотя бы до них дотронуться. А Кокичи мог бы. Дотронуться, я имею в виду. Швырнуть на пол античную тарелку, или порвать случайно книгу рецептов пещерных людей, чтобы здешний чахнущий над златом дракон спалил его до тла. Но он не станет. Хоть убейте, но он не нарушит обещания! Он кто, по-вашему, лжец что ли? Корекиё, хозяин выставки старого жуткого хлама, стоит рядом с позолоченной катаной, приветственно раскинув руки в стороны. В его глазах не осталось и следа той злобы, с которой он угрожал Кокичи кровавой расправой в прошлый раз. Теперь в них сверкает только хищный интерес. — Добро пожаловать! — говорит Корекиё торжественно. — Я чрезвычайно рад, что ты не только проявил интерес к моему таланту, Сайхара-кун, но и смог убедить Оуму-кун присоединиться к нашему странствию по безграничному миру человеческой культуры. Мне стоит поблагодарить тебя за предоставленную возможность поделиться моей страстью с другими неравнодушными людьми. Кокичи вопросительно смотрит на Шуичи. Тот неловко улыбается. — Не стоит, Шингуджи-кун, — говорит Шуичи, легонько подталкивая Кокичи вперёд. — Оума-кун сам захотел прийти и послушать твои истории. Ладно, Кокичи признаёт, что не уточнял, чем именно они тут собрались заниматься, в этом подвале антикварных извращений. Когда Шуичи появился в дверях его комнаты, программа Ouma.exe дала сбой и благополучно пропустила мимо ушей всё, кроме «прости», вариантов с кем провести время и «пойдём». Вот, что бывает, когда неделю от скуки только и делаешь, что следишь за веселящимся Шуичи и Анджи, что спрятала ото всех мотив и поддерживает в академии гармонию и порядок. Это должно настораживать. То, как Кокичи цепляется за всё, что Шуичи может ему дать. Он словно страдалец, ползущий в пустыне скуки в поисках пышного прохладного оазиса, где его будет ждать шезлонг у бассейна и официант/детектив с бокалом ледяной Пина колады на подносе. И в бассейне ещё обязательно будет плавать труп, потому что тропическая романтика без криминала — это дерьмовая тропическая романтика. Но оазисы часто оказываются миражами, а наши ожидания — умелым самообманом. Если ты хочешь выжить в мире, где все так и норовят тобой воспользоваться, то нельзя позволять никому иметь над тобой хоть какую-то власть. Контролируй всё сам. Кокичи знает это правило. Кокичи сам его изобрёл. Но эта скука, она сводит его с ума. А Шуичи — лекарство, вызывающее зависимость. Ему нужна доза побольше, чтобы её хватило надолго, чтобы не тянуло цепляться за любой клочок внимания как за чёртову колючую верёвку, повиснув на которой, ты шатаешься над пропастью. Нужен суд. Нужно убийство. Нужно жертвоприношение во благо душевного равновесия. Но что у нас есть? Нудные уроки истории. — Ритуалы разных стран имеют ряд различий, обусловленных разницей в менталитетах, но всё же по сути своей довольно схожи, — читает лекцию Корекиё тоном старого как мир профессора. Кокичи еле давит в себе желание сладко зевнуть. История может быть интересной, без споров, но только самые её кровавые аспекты. Учебники истории не писали бы, если бы люди вечно не испытывали желание с кем-нибудь повоевать, что-нибудь себе присвоить. Признайтесь: никого не интересуют реформы старых императоров и попытки установить сухой закон. Все хотят знать, какой кровавый переворот люди устроили из-за этих реформ и сколько криминальных группировок образовалось с запретом алкоголя. Почему в старину все обожали смотреть побоища гладиаторов и публичные казни? Почему сейчас фильмы ужасов, наполненные до краёв жестокостью, так популярны? Потому что мы любим жестокость. Потому что, даже понимая головой, что наслаждаться смертью — это нездорово, мы продолжаем испытывать эйфорию, глядя на агонию. Ни один другой жанр фильмов не похвастается настолько большим количеством сиквелов и ремейков. Ни один другой жанр фильмов не вызовет у вас настолько чистые эмоции. Расскажи, Шингуджи-сэнсэй, как культисты совершали массовые суициды. Расскажи, как приносили людей в жертву ради милости богов. Расскажи про самые страшные ритуалы. Расскажи про боль твоего любимого человечества. И не надо рассказывать о том, как в Богом забытой южноамериканской стране люди поклоняются муравьям! К концу лекции Кокичи чувствует себя морально убитым. Он глубоко и громко вздыхает, лбом уткнувшись Шуичи в плечо, и смиренно ждёт момента, когда кто-нибудь окончит его страдания (у вас для этого целая катана рядом лежит, давайте, не тяните). Шуичи, однако, о племени муравьефилов слушает с большим интересом и даже вопросы уточняющие умудряется задавать, на которые Корекиё отвечает с видимым восторгом. Тоска. — Что ж, я думаю, на сегодня мы закончим, — говорит Корекиё (да неужели?!). — Благодарю за то, что составили мне компанию. — Всегда пожалуйста, Шингуджи-кун. Тебя было очень интересно слушать, — говорит Шуичи и тихо ойкает, когда Кокичи бодает его лбом. Не дай Бог ещё попросит рассказать о каком-нибудь племени Умпа-Лумпа. Корекиё, глядя на эти капризы, усмехается: — Вижу, твоему другу не терпится поскорее уйти. Что ж, не смею больше вас задерживать. Но напоследок ещё кое-что. Скажи, Сайхара-кун, ты не подумал о моём предложении? Кокичи моментально выпрямляется. — Я… Шуичи отводит взгляд в пол. Его правая рука по воле подсознания плавно взбирается по левой, скользит вверх по предплечью и сжимает ткань, сжимает мышцы. Он говорит, найдя в лёгкой боли избавление от напряжения: — Мой ответ не изменился. — Жаль, — вздыхает Корекиё. — О чём речь? — встревает в разговор Кокичи. Шуичи как будто и забыл, что их в лаборатории трое. Он вздрагивает, переводит взгляд на Кокичи и стыдливо щурится, продолжая сминать руку в мёртвой хватке. Пытается убежать от чего-то неприятного. — Ничего такого, просто… — Я предложил Сайхаре-кун провести спиритический сеанс, который позволил бы ему поговорить с умершим человеком, — любезно объясняет Корекиё. Шуичи, мой милый Шуичи, ты отказываешься смотреть мне в глаза, потому что понял, как сильно меня раздражают разговоры о Каэде? Ты кривишь лицо, потому что тебя смущает собственная слабость? Слабость, которая не даёт тебе забыть. Слабость, которая несмотря на твой отказ заставляет тебя думать, как было бы здорово поболтать с ней ещё разок. Ты боишься моего осуждения? Что ж, для меня это большая честь, держать твою голову в тисках. Кокичи натягивает самую скептичную гримасу из имеющихся в его арсенале и говорит, обвинительно указав на Корекиё пальцем: — Брехня всё это! Призраков не существует! — Почему бы тогда не проверить на практике? — предлагает Корекиё. — Сеанс лучше любых аргументов докажет, что ты неправ. — Да ну? — Спасибо за предложение, но я для себя уже всё решил, — прерывает не успевший толком начаться спор Шуичи. — Сеанс я проводить не хочу. Больно, наверное, лишиться даже гипотетической мизерной возможности услышать её снова, а? Невыносимо, а? Корекиё примирительно качает головой и ретируется. Но не сочтите его отступление за проигрыш. Он перегруппируется и попробует снова. И снова. И снова. В конце концов, кто как не антрополог знает, как правильно играть на струнах человеческой души. — Если передумаешь, то только скажи, — говорит Корекиё, и замок на его маске изгибается в ухмылке. Шуичи сохраняет молчание ровно до того момента, как они начинают спускаться по лестнице. Понять можно: на четвёртом этаже атмосфера для разговоров не самая подходящая. Создаётся нелепое ощущение, будто твои секретики подслушивают живущие в обшарпанных стенах мертвецы, которые утянут тебя за собой, если замешкаешься. — Прости, Оума-кун, — говорит Шуичи, шагая впереди. — Тебе, наверное, было не очень интересно. — Шутишь что ли?! — восклицает Кокичи. — Так занимательно про муравьёв не смог бы даже Гонта рассказать! Шуичи невесело хмыкает. Рядом лаборатория Маки — ещё один генератор печальных мыслей. Мимо неё Шуичи буквально пролетает, чтобы ни одна непрошенная дума не успела всплыть в его сознании. — Подожди, пожалуйста, пару дней, — говорит Шуичи, торопливо шагая по направлению к другой лестнице. — Я ещё пообщаюсь с Шингуджи-кун, а потом придумаю занятие для нас двоих. Я д-думаю, что смогу уговорить Анджи-сан провести для нас урок рисования. Или мы м-можем пойти к Гонте, если ты хочешь. Или… Кокичи в два резких выпада сокращает расстояние между ними и закидывает руку на плечи Шуичи. Тот сразу замирает как вкопанный, чуть наклоняясь вперёд под тяжестью чужого тела. Можно почувствовать, как от тревоги он слегка подрагивает. — Не паникуй так, Сайхара-чан, — говорит Кокичи. — Твои драгоценные друзья от тебя никуда не убегут. Дружба — это дело тонкое, знаешь ли. С ней надо методично. Филигранно. Шуичи непонимающе наклоняет голову в сторону, точно ребёнок, которому пытаются объяснить сложную концепцию добра и зла. Кокичи, ясное дело, о зле знает всё и даже больше, эдакий он доцент, кандидат злых наук. Настолько хорошо он в этой теме разбирается, что ему бы в самый раз в университете каком-нибудь вести «Искусство злорадства», «Теорию паталогической лжи», «Основы предательства» и пачку других предметов для будущих бакалавров-злодеев. Так какого же чёрта, скажите ему на милость, он внезапно начал читать лекции о приторном добре? — Я к тому, что не стоит так спешить, — говорит Кокичи. — Ты ведь не для галочки время с нами проводишь, а ради впечатлений! Будешь относиться к дружбе как к обязанности, никакого удовольствия не получишь. Ни ты, ни кто-либо ещё. Эти слова кажутся копошащимися червями во рту. Противными, склизкими и такими чужими. Чем больше говоришь — тем больше этой дряни проглатываешь. И на вкус они не как леденцы ягодные, а как чёртов компост. Но Шуичи нравится. — У Шингуджи-чан ещё целая куча историй в запасе, верно? — говорит Кокичи. — Не думай, что я позволю тебе послушать их все без меня! Мы пойдём к нему вместе и заставим его рассказать лучшую басню, что у него есть! Понял? Улыбка Шуичи… Может, она стоит всех лезущих в глотку червей и привкуса гнили, что будет преследовать Кокичи ещё очень долго. Это должно пугать. Оума Кокичи, он ведь не хороший парень. Он злодей в этой истории, который обманом заставляет других людей страдать. Не улыбаться, не радоваться. Страдать. Ему стоило бы пошутить про Каэде или про никчёмность этого проекта «Дружба». Стоило бы напомнить, что они заперты чёрт знает где и вынуждены убивать друг друга. Стоило бы насильно вылепить из формы Шуичи нечто превосходное в своей жестокости и хладнокровности. Стоило бы понять, что если продолжать в том же духе, то сам потонешь в той вязкой лжи, которую Шуичи любезно создал. Но когда Шуичи благодарно тебя обнимает, сложно мыслить здраво.

***

Следующая встреча клуба любителей человечества состоялась в столовой. Корекиё удивился присутствию Кокичи (еле заметное подёргивание бровей, не более), но лишних вопросов задавать не стал и с тихим «вот как» поставил на стол третью чашку. Из-за маски тяжело понять, что он на самом деле чувствует, но Кокичи уверен, что где-то на этом половинчатом лице, в кожных порах и за редкими морщинками, прячется разочарование. Если Шуичи — открытая книга, то Корекиё — это почеркушки криворукого врача на латыни. О нём сказать можно только одно: странный. Странный в смысле жуткий. Такого ожидаешь увидеть в подворотне у дома часа в два ночи или на одинокой заправке, где кроме тебя и него на сотни километров ни одной живой души. Со стороны, вроде, сразу видно, что этому парню палец в рот не клади, но до конца понять, чем именно он опасен, не получается как ни крути. Кокичи, может, любит, когда люди его удивляют, но проснуться одним утром и обнаружить, что из тебя вырезали половину органов любви к человечеству ради было бы не очень приятно. Уплетая за обе щеки шоколадное печенье и громко прихлёбывая чаем, Кокичи наблюдает за Корекиё во время их тройного рандеву. Грациозно вытянувшись на стуле, фанат человеческих грешков № 1 рассказывает о чайных церемониях Китая и Японии, что в них общего, кто у кого нагло позаимствовал пару черт и в последствии переиначил на свой лад. Лектор в процессе ещё и есть успевает, но сколь бы пристально Кокичи за ним ни следил, так ни разу и не увидел, как Корекиё снимает маску. Печенье как будто теряет материальную форму, пролезает прямиком через застёгнутый замок-молнию и превращается в хруст. Кокичи мог бы попробовать сорвать с него маску, но в отличие от Шуичи, что при потере кепки издавал девчачий визг, Корекиё вполне и задушить может. — Ух ты, — говорит Шуичи, по лицу которого непонятно, правда ли он наслаждается рассказом или просто умело притворяется. — Я и не знал, что в китайской чайной церемонии так много схожих черт с японской. — При должном анализе можно найти найти параллели с чем угодно, — говорит Корекиё. — Даже с английской традицией пить чай в пять часов вечера. — Боже, вы такие задроты, — жалуется Кокичи. Повисает тишина, которую прерывает только намеренно громкое сюрпание чая. Шуичи глядит в свою чашку и задумчиво водит по её кромке пальцем, Корекиё, прищурившись, смотрит на источник противного звука, а Кокичи… ну, он и есть этот источник. Кокичи смотрит на Корекиё в ответ, пытаясь прочитать его, словно русский курсив, сливающийся в одну сплошную кашу, из которой невозможно выделить отдельные буквы. Давай же, дружище, покажи себя. Разозлись. Пусть твой курсив превратится в колючую проволоку. Докажи, что Шуичи не зря тратит на тебя время. Потому что если в твоём характере прописано только «умный-занудный», то с таким же успехом можно разговаривать с энциклопедией. Кокичи не сразу понимает, что в эту игру играют двое. В наблюдение, имеется в виду. — Сайхара-кун, — внезапно говорит Корекиё. — Ты так ничего и не съел. Ты не голоден? — Я не очень люблю сладкое, — отвечает Шуичи. — Шоколад хорошо влияет на мозговую активность, а также повышает уровень гемоглобина в крови. Тебе бы это пошло на пользу. Ты очень бледный. Без дальнейших предисловий, Корекиё берёт с тарелки печенье (сами судите, насколько это гигиенично, трогать еду грязными бинтами) и… тычет им Шуичи в губы. С глазами-блюдцами Шуичи открывает рот, чтобы что-то сказать, и коварная печенюшка, воспользовавшись возможностью, проскальзывает ему в рот ровно на половину. Хруст почти заглушает возмущённое «мх-м!». Картина маслом: красный как варёный рак Шуичи жуёт печенье, а Корекиё, угрожающе удерживая остатки съестного орудия между большим и указательным пальцами на манер сюрикена, прожигает взглядом не свою жертву внезапной кормежки, а, внезапно, Кокичи. Ошибочно можно подумать, что ему сейчас тоже за щеку прилетит печенье, но Корекиё больше никого кормить не намерен. Он просто смотрит. Ждёт реакции. Кокичи не слишком хорошо успевает продумать, какую именно реакцию безопасно показать. — Никакого кормления с рук в мою смену! — кричит он первое, что пришло в голову, спрыгивает со стула и закрывает Шуичи от окаянного кормителя. — Развели мне тут свою сопливую романтику, тоже мне. Тьфу! Хреново. Стоило сказать что-нибудь другое. Надо было язвительно поддеть Шуичи или начать страстно издавать звуки поцелуев как дурак. Надо было раздуть из мухи слона и умелым словцом превратить этот… э-э… безобидный акт дружеской кормежки в нечто пошлое, чисто чтобы посмеяться. Надо было притвориться, что настолько увлёкся узором на столе, что ничего не заметил. Надо было, надо было!.. Только и можешь, что думать о возможностях, которые теперь слишком поздно реализовывать. Ты уже капитально облажался, Кокичи. — Прошу прощения, — говорит Корекиё. — Мне следовало спросить. — Ещё как следовало! — возмущается Кокичи. — Ты посмотри: Сайхара-чан чуть инфаркт не заработал! — Я в порядке, — откашливается Шуичи, вытирая с губ крошки. — Просто не ожидал. — Нихрена ты не в порядке! От неожиданности может и сердце остановится! А я не хочу, чтобы мой любимый Сайхара-чан упал замертво из-за того, что какой-то извращенец не знает о личных границах! — Но Оума-кун, ты тоже часто их не соблюдаешь… — Пошли, Сайхара-чан, пошли! Хватит с тебя на сегодня чая. Глядя на то, как Кокичи торопливо стаскивает Шуичи с места и напористо толкает его к выходу, Корекиё усмехается. Ещё бы. Не каждый день удаётся увидеть, как Оума Кокичи не попадает в своего персонажа. На следующий день Корекиё рассказывает о традиционных танцах народов севера, лапая Шуичи с целью наглядно показать, как какое движение делается. Потом они обсуждают фестиваль какой-то забытой японской деревни, и Корекиё при любой удобной возможности шутит о том, как было бы здорово увидеть Шуичи в наряде жрицы. А ещё позже этот горе-комик внезапно прерывает свой рассказ о рабском труде и без спросу хватает Шуичи за лицо обеими руками, потому что свет так красиво упал на его мордочку, что в Корекиё проснулся эстет. Неловкий флирт. Оправданные извращения на любой вкус и цвет. Вспомните, что вы чувствуете, когда играете с кем-то в шашки и безбожно лажаете. У тебя осталась одна несчастная шашечка, а у противника уже всё поле дамками забито, и тебе остаётся только бегать по доске и молиться, чтобы тебя не сожрали хотя бы ещё пару ходов. Или то ощущение, когда гуляешь с матерью по парку, она покупает тебе большой красивый гелиевый шарик в виде покемона, а ты, радости полные штаны, берёшь и нечаянно отпускаешь его. Остаётся только смотреть, как твой Пикачу плавно летит в голубое небо, в покемоновый рай. Беспомощность. Кокичи терпеть не может это чувство. Не совсем правильно. Кокичи может что-нибудь сделать, но это сильно повредит его имиджу. Он ведь должен быть независимым. Беспристрастным. Шутом гороховым. Он не должен проявлять пассивную агрессию, что льётся из него мощным потоком. Он не должен придавать этому так много значения. Корекиё и Шуичи танцуют какой-то вальс древних ацтеков, а Кокичи наблюдает за ними и напевает противную мелодию, вместо того чтобы вмешаться. Беспомощность, которую ты заставляешь себя принять, втрое худшей обычной. Шуичи неглупый. Просто наивный донельзя. Ему правда кажется, что странный флирт и томные взгляды — это просто черты характера Корекиё, с которыми нужно смириться. Мол, человек он на самом деле хороший, просто немного странный. Вообще не подозрительный. Ни капли. Он не следит за лабораторией Анджи, чтобы узнать, в какие промежутки дня она её покидает. Он не посещает комнаты, в которых ничего нет. Он не бубнит себе под нос заклинания и не рисует на старой жёлтой бумаге одни и те же магические круги, пытаясь запомнить каждую чёрточку, каждый символ, чтобы потом их можно было изобразить даже с закрытыми глазами. Нет-нет, ничего из этого он не делает. Кокичи пытается отговорить Шуичи ходить к Корекиё. Хрен с ними, с жуками, пойдём к Гонте разводить личинок. Хрен с ней, с косплеершой, пойдём нарядимся в аниме-дурачьё и будем гулять по кампусу. Или книжки почитаем. Или попробуем сбежать через тот туннель. Что-нибудь, Шуичи. Что-нибудь. — Я не заставляю тебя посещать лабораторию Шингуджи-кун вместе со мной, — отвечает Шуичи. — Не хочешь — не иди. — А тебя, я погляжу, так и тянет проводить с ним время. — Что в этом такого? — Ничего. Мне просто начинает казаться, что ты наслаждаешься его попытками залезть тебе в трусы. О нет. Это тот самый, легендарный взгляд Шуичи под названием «Я устал терпеть твоё дерьмо, Оума-кун». Говорят, увидеть его могут лишь избранные. Избранные ублюдки. — Ты тоже весьма тактилен и кокетлив, Оума-кун, но это ведь не значит, что ты пытаешься «залезть ко мне в трусы». Чёрт. Это как та редкая ситуация в крестики-нолики: в какую ячейку не походишь — всё равно проиграешь. Лучше вообще не ходить. Нет, Кокичи не беспокоят жалкие попытки Корекиё в соблазн. Его не беспокоят их с Шуичи обжимания или количество времени, что они проводят вместе. Ему плевать на моток красной верёвки, ждущий своего часа в углу лаборатории, как и рассказы о БДСМ похождениях Корекиё. Потому что нет в этом, как думает Шуичи, ничего и близко похожего на настоящую привязанность и романтику. Это всё один большой обман. Корекиё делает вид, что ему нравится Шуичи, хотя ему глубоко на него плевать. Корекиё делает вид, что проявляет к нему интерес в плане не только романтическом, но и сексуальном, а на деле трогает Шуичи с холодным расчётом, словно фермер, щупающий свою скотину на убой. Корекиё делает вид, будто глубоко Шуичи очарован, а сам даже не смотрит ему в глаза, предпочитая, не моргая, глядеть на Кокичи, крупинки терпения которого скоро унесёт буйным ветром. И никогда Корекиё не забывает поинтересоваться у Шуичи, не надумал ли тот поговорить с мёртвыми. В один день, когда Корекиё и Шуичи уходят чаёвничать, Кокичи пробирается в лабораторию Абсолютного Антрополога и находит книгу с ритуалом, о котором Корекиё постоянно талдычит. Пленённое Дитя он называется. Тёмная пустая комната, магический круг из соли, клетка и огромная статуя собаки, которая выглядит так, будто проломит ржавый металл и раздавит того, кто возымел наглость просить аудиенции с умершими. Кокичи смотрит на иллюстрации к ритуалу и видит окровавленную псину, обломки клетки и Шуичи, превратившегося в маленькую красную лужицу. Он спрашивает у Корекиё в шутку, не означает ли «разговор с мёртвыми» попадание на Небеса прямым рейсом, на что тот отвечает: «Уверяю, спиритические сеансы абсолютно безопасны». Но это ведь ложь. Кокичи легко может уловить ложь. От неё, скажем так, исходит неприятный гнилостный запашок. Каждый раз, когда вы говорите своему стоматологу, что чистите зубы два раза в день по две минуты, или когда клянётесь боссу, что это не вы такой безответственный и проспали, а пробка была ого-го, то у вас во рту создаётся локальная зловонная помойка. Но не волнуйтесь: воняет не сильно. А вот от Корекиё несёт чумными гниющими трупами, которых свалили в одну кучу и хотят сжечь, чтобы предотвратить эпидемию. Напоминаю: Кокичи терпеть не может ложь. — Ты просто замечательный ученик, Сайхара-кун, — говорит Корекиё, страстно себя обнимая. — Я мог бы рассказывать тебе о ритуалах целую вечность! Скажи, когда мы выберемся отсюда, не хочешь ли ты отправится со мной в путешествие по миру, чтобы мы вместе могли совершенствовать наши знания о человеческой культуре? Кокичи сейчас наизнанку вывернет, честное слово. Притворство настолько очевидно, что можно ощутить, как во рту подобно икре лопается гнилой кровяной сгусток, такой тёплый, густой… И Шуичи, он по незнанию глотает этот отправленный сгусток с упоением и послушно вытягивает язык, требуя ещё. Кокичи больно смотреть на это. — Э-э, нет, — вмешивается он в разговор. — Сайхара-чан уже пообещал, что вступит в мою организацию, когда мы сбежим. Прости, Шингуджи-чан, но ты опоздал со своим предложением. Корекиё смотрит на Кокичи сверху вниз с притворным презрением. По нему видно, что на самом деле этот разговор его забавляет. — Я думаю, Сайхара-кун найдёт моё предложение более интересным. — Ага, так ему и захочется искать затерянные цивилизации среди ледяных горных хребтов, где из еды можно позволить себе разве что козлиное дерьмо. — Даже поедание продуктов жизнедеятельности козлов будет занятием более приятным, чем времяпрепровождение в твоей компании, Оума-кун. Оу. А это, без шуток, звучало жестоко. Шуичи, милый Шуичи сразу встаёт на защиту. Но для него эти оскорбления — не более чем грубые слова. Для него они не несут того смысла, что должны нести. Просто два примата перебрасываются грязью. Без каких-либо глубинных подтекстов. Для Абсолютного Детектива ты иногда бываешь таким глупым, Шуичи. Кокичи возвращается в лабораторию Корекиё в тот же день, но уже после наступления ночи. Этот визит вежливости неофициальный, поэтому Шуичи о нём даже не подозревает. Просто есть такие темы, на которые разговаривать в присутствии маленьких наивных детективчиков не очень правильно, ибо можно ненароком сломать их тонкую душевную натуру. Кокичи, конечно, двумя руками за то, чтобы навести смуту в сознании Шуичи, но не таким образом. Тут подход требуется более тонкий. Без Шуичи под боком Лаборатория Абсолютного Антрополога ощущается клеткой с диким зверем внутри. Она, впрочем, всегда создавала впечатление некой животной опасности, но присутствие Шуичи разбавляло иррациональную тревогу. Он был дрессировщиком, которого обитатель этой клетки уважает и слушается. Теперь, когда рядом нет никого, способного усмирить кровожадную зверину, одному только Богу известно, чем закончится попытка поиграть с дикой природой. — Оума-кун, — говорит Корекиё. — Чем обязан? — Да так, — отвечает Кокичи. — Хотел поболтать с тобой кое о чём. Кто в данной ситуации зверь, а кто — его закуска, решать уже вам. Корекиё ждал его. Ждал с того самого момента, как пропихнул печенье Шуичи в рот. Пропихнул подобно суровому ветеринару, пичкающему упрямого кота таблетками: хватая за челюсть, прямо в глотку. Он ждал, и Кокичи наконец пришёл. Неизбежная встреча двух кровных врагов, неистовая развязка. — Скажи, Шингуджи-чан, у тебя на Сайхару-чан какие-то планы? — «Какие-то»… — повторяет Корекиё с усмешкой. — Да, какие-то. Вы с Сайхарой-чан меня в свои секретики не посвящаете! Шепчетесь вечно вдвоём, как две подружки, а про третью и вовсе забыли. Так дела не делаются, девчат! Корекиё — довольный зоолог, под объектив камеры которого попало занимательное поведение редкого зверя. Это даже не аллегория. Всё предельно буквально. В конце концов, люди — тоже животные. В конце концов, антропология — лишь ответвление зоологии. — Я думал, что выразил своё желание предельно ясно, — говорит Корекиё. — Ты про кругосветку? Бо-о-оже, вешай эту лапшу на уши кому-нибудь другому. Я знаю, что ты лжёшь, Шингуджи-чан. И я не люблю, когда мне лгут. Зубчики замка-молнии искажаются в зловещем оскале, когда Кокичи, голодный зверь и обезумевшая жертва в одном лице, шагает вперёд, к Корекиё. — Не понимаю, о чём ты. Ложь. — Я лишь хочу сделать Сайхару-кун своим учеником. Ложь. — Я признаю: мой интерес к нему не просто дружеский. Ложь. — Но тебя это никак не касается. Ложь. Кокичи стоит к Корекиё вплотную, почти касаясь его груди своей. Они так близко, что ему приходится задирать голову, чтобы взглянуть собеседнику в лицо. Хищно жёлтые глаза Корекиё сияют от восторга. Будто он сидит в первом ряду театра и наблюдает самый живой, самый восхитительный спектакль в его жизни. — Хватит лгать мне, Шингуджи-чан. — Все мои слова — чистая правда. — Для чего ты планируешь использовать Сайхару-чан? — Он мой дорогой друг. Я не могу его просто «использовать». Руки Кокичи хватаются за ткань пиджака Корекиё. Он тянет вниз, пока их лица не оказываются в сантиметре друг от друга. Безумец кладёт голову в пасть льва. Кто есть кто — лишь вам решать. — Ты думаешь, я слепой? — спрашивает Кокичи. — Ты думаешь, я не вижу, что ты что-то задумал? Я десять раз повторять вопрос не стану. Какова. Твоя. Цель? Маска Корекиё ухмыляется. — Важна не столько намеченная цель, сколько полученный результат. И, должен сказать, он весьма впечатляющий. Забинтованные руки ложатся поверх рук Кокичи. Кисти сжимают кисти, кости грозятся сломать кости. Две прилипшие друг к другу статуи, две волны эмоций, старающиеся накрыть одна другую. Две неразрывные части одной системы, гнев и возбуждение. Все эмоции имеют один и тот же исход: учащённое сердцебиение. Можно ли тогда сказать, что все они тождественны? Как леденцы из одних и тех же ингредиентов, но с разными красителями. Один вкус — разный окрас. — Это академия — идеальное место для наблюдения за человеческими эмоциями, — говорит Корекиё, пока его смертельная хватка, вызванная внезапно нахлынувшей на него страстью, грозится сломать руки Кокичи. — Столько чувств, положительных и негативных… Это самый настоящий Рай для меня, скромного наблюдателя. Но, к сожалению, порождённые Монокумой обстоятельства не способны вызвать у вас весь спектр желанных эмоций. Поэтому некоторые мне приходится инициировать собственноручно. Например… Большие пальцы Корекиё скользят по предплечьям Кокичи. — …твою пылкую ревность. Руки Кокичи теперь впиваются Корекиё в грудь ногтями. Грудина, рёбра, всё дрожит от смеха, который Корекиё еле удерживает внутри. — Ты выглядишь просто невероятно, Оума-кун, — судорожно выдыхает Корекиё. — Тебя всегда так сложно прочесть, но сейчас твои эмоции прямо-таки написаны у тебя на лице. Если хочешь убить меня, то прошу, не сдерживайся. Маленький складной ножик лежит у Кокичи в кармане штанов. Тот, которым он порезал себя во время игры в Пять Пальцев. Тот, который Шуичи хотел забрать у него в качестве мер предосторожности. «Чтобы я никого им не убил?» — спросил тогда Кокичи. «Чтобы ты не убил им себя,» — ответил Шуичи. — Признаться честно, я тебе завидую, — продолжает Корекиё. — Испытывать к кому-то столь сильные чувства и сгорать от желания присвоить этого человека себе… Это прекрасно. Хотел бы я испытать подобную нужду в обладании кем-то вновь. Единственное желание, от которого сейчас сгорает Кокичи, это вырвать руки из мёртвой хватки, схватить нож, хранящий в себе память о боли, что расцветала под заботливым касанием Шуичи, и вонзить его прямо в трепещущее сердце Корекиё, чтобы вся эта его страсть хлестнула наружу. Руки Корекиё сжимается ещё сильнее. Кокичи представляет, как по его костям, лучевым и локтевым, бегут трещинки. Кокичи представляет себе хруст, какой прозвучал бы при падении векового дерева. — Я сказал тебе не сдерживать убийственные желания, — шепчет Корекиё. — Но это не значит, что я не буду сопротивляться. Да, да. А то было бы неловко, когда Шуичи или кто-нибудь другой зашёл бы сюда и увидел столь очевидное убийство. Кокичи не может позволить себе быть таким скучным. Пока ограничимся лишь предупреждением. — Держись подальше от Сайхары, — говорит Кокичи. — Боюсь, своё любопытство я ещё не насытил. Жёлтая радужка Корекиё будто бы заполнила собой всё пространство его глаз. Он похож на дьявольскую статую прямиком из древних забытых руин. На мумию, выползшую из саркофага, чтобы испить досуха чью-нибудь душу. Его хищный рот, наполненный острыми зубьями, шепчет проклятия на несколько поколений вперёд. — Ты показываешь так мало искренних эмоций, Оума-кун, — говорит Корекиё. — Мне хотелось бы увидеть больше. Твой гнев, твою печаль, твой страх. Твою скорбь.

***

Кокичи погружает монетку в монетоприёмник, крутит ручку на МоноМоно Машине и смотрит, как по металлической спирали с шумом катится шар. Он подставляет руку под отверстие, ловит свой приз. Надавив посередине, открывает капсулу без какого-либо предвкушения. Запонки. Кокичи кидает их в кучу к другим призам, пластиковые половинки капсулы — в кучу к другим пластиковым половинкам, достаёт из кармана ещё одну монетку и снова вставляет её в автомат. И так по кругу. Розовый компас. Книжка-раскраска. Горстка сахара, которая тут же высыпается на пол. Обезьянья лапка, уже третья по счёту. Не самый приятный способ убить время. Да и к тому же чрезвычайно затратный. За гудением машины слышны чьи-то шаги. Кокичи удерживает монету пальцами, прислушивается. Где-то рядом открывается дверь. К слову: сейчас все ответственные люди должны быть в столовой, лакать свой утренний кофе и тихонько дружить. Через некоторое время соседняя дверь снова открывается. Кокичи скармливает монетку автомату, поворачивает ручку, а сам идёт к выходу из школьного магазина. В щель видно, как по коридору быстро вышагивает Корекиё, правая рука которого крепко сжимает ручку ножовки. Логично. Когда ночью всюду шастают ищейки студенческого совета, подготовку к убийственным планам лучше осуществлять утром, прямо у всех под носом. Например, пока все завтракают. Жуёте вы свои яйца пашот и даже не подозреваете, что кто-то готовит покушение. Значит, сегодня. Капсула с подарком, вывалившаяся из автомата, катится по полу и ударяется Кокичи в ногу. У него нет плана. Кокичи столько времени потратил на слежку за Корекиё, но всё равно не сумел придумать ничего толкового. Он, чёрт возьми, даже не смог понять, а в чём именно заключается его убийственная схема. На столе лежат кусочки пазла, место и обстоятельства, но сложить картинку воедино никак не получается, потому что это сраная молочная мозаика, задачка со звёздочкой. Иронично это: Оума Кокичи пытается предотвратить убийство. В жизни бы никто не поверил. В этом-то и проблема. Никто не верит. Кокичи, подобно мальчику, что кричал «волки!», находится в патовом положении. Если он попытается предупредить всех о готовящемся покушении, его никто не послушает и, вероятнее всего, вообще засмеют. Что ж, он был готов к подобному, ибо роль злодея в этой игре сложна и имеет ряд значительных дебаффов, но вот к чему он не был готов, так это к тому, что ему и вправду потребуется чьё-то доверие, и с этим аспектом роль потешного антагониста внезапно становится не такой весёлой. Той же ночью, сразу после душевного разговора с Корекиё, Кокичи на всех парах рванул к Шуичи, разбудил его агрессивным трезвоном в дверь и сказал: — Спиритичечкий сеанс — это ловушка. Он сказал: — Шингуджи-чан хочет тебя убить. Он сказал: — Не приближайся к нему, если не хочешь умереть. Сонный и уставший после тренировки Шуичи выслушал всё это с серьёзным лицом, кивнул, принял во внимание и отправился спать дальше. Шуичи, этот глупый, наивный Шуичи, он не поверил. Это так несправедливо, что даже обидно. Сначала Шуичи заявляет, что ценит доверие превыше всего, что Кокичи на самом деле не так уж и плох, что он тут ради всех старается, хоть и сомнительными методами, а потом этот, на минуточку, детектив предпочитает отвернуться от правды, просто потому что она ему не нравится. Просто потому что он хочет верить в своих дорогих друзей. Кокичи, видно, всё ещё доверия не достоин. Кокичи, видимо, говорит не самую удобную правду. Он мог бы позволить Шуичи умереть. Это была бы прозаичная смерть, показательная. Вот, что бывает, ребятки, когда вы верите не в то, во что надо верить, а в то, что вам нравится. Вот, что бывает, ребятки, когда вы не воспринимаете убийственную игру всерьёз. Когда вы не воспринимаете Кокичи всерьёз. Стоя в своей комнате у доски с фотографиями, Кокичи трясущейся от раздражения рукой удерживал красный маркер прямо напротив фотографии Шуичи, натурально полыхая от желания нарисовать жирный крест позора на этой глупой роже. Хочешь умереть? Ну так подыхай. Прыгай в могилу, тебя останавливать никто не станет. Передашь привет Каэде, когда свалишься к ней в котёл. Или будешь писать ей письма, если повезёт попасть в Рай, но лично Кокичи бы тебя туда не пустил, потому что такой уровень наивности уже можно рассматривать как греховный. Красный маркер отлетел в сторону. Нет, Сайхара Шуичи, идиот ты эдакий, умереть тебе не позволят. Ты будешь жить, потому что Кокичи этого хочет. Он тебя голыми руками из-под земли достанет, по кусочкам твоё бездыханное тело соберёт и воскресить подобно доктору Франкенштейну, если потребуется. Ты увидишь, что был неправ, и будешь жить, зная, что благодарить за такую возможность тебе нужно лишь одного человека, и речь сейчас идёт далеко не о твоей горячо любимой мамаше! И Кокичи следит за Корекиё, хотя тот наверняка прекрасно осведомлён об этой слежке, но ничего на этот счёт не предпринимает, потому что считает это игрой, и, справедливости ради стоит сказать, не он один. Но для одного из игроков ставки слишком высоки. Разумеется, Кокичи не оставлял попыток убедить Шуичи, что урод в маске для него опасен. Он его даже поклясться заставил, причём не единожды, что он не будет принимать участие в спиритическом сеансе ни в коем случае, даже если его заставят лезть в клетку под дулом пистолета. К тому же, Шуичи переключил внимание на других учеников и отправился налаживать контакт уже с ними, так что количество его взаимодействий с Корекиё приятно сократилось. В таком случае возникает резонный вопрос: а на кой ляд тогда париться и продолжать следить за Корекиё, если вероятность смерти Шуичи стала минимальной? Да просто у кого-то в жопе играет паранойя. Просто Кокичи не может сбросить с себя ощущение этой гадкой беспомощности всякий раз, когда встречается с Корекиё глазами. Он будто упускает какую-то важную деталь, нечто критическое. Последнюю белоснежную деталь мозаики. Просто всё чаще он представляет себя статуей, на лице которой застыло нечто искреннее, нечто отчаянное, и Корекиё держит эту статую за толстым-толстым стеклом, а сам сидит напротив неё днём и ночью и наслаждается отпечатанном в камне ужасом. Или печалью. Или извращённой радостью. — Ты в порядке, Оума-кун? — спрашивал Шуичи его частенько, когда Кокичи позволял себе задуматься во время, скажем, ужина. Да-да, нормально всё. Думал вот просто, какую парадную эмоцию мне стоит примерить на твои похороны. Честно, выбор ужасно тяжёлый. Прямо-таки не знаю, к чему лежит душа. Кокичи частенько говорит себе не паниковать и думать рационально, но сейчас, когда он стоит в куче нервно накупленных призов, а Корекиё и его ножовка удаляются всё дальше, единственная рациональная и верная мысль, что приходит в голову, звучит примерно так: «Блядь». Корекиё не обязательно делает эту ловушку для Шуичи. Кто угодно мог повестись на его речи о прощании с мёртвыми. Может, кто-то захотел проведать давно почившую бабулю. Попросить прощения у котёнка, которого по неосторожности смыли в унитаз. Попросить посмертный автограф у Майкла Джексона. Да всё, что угодно, честно. Миллионы и миллиарды возможностей. Но пока существует хотя бы мизерная вероятность того, что в капкан может попасться Шуичи, Кокичи сидеть на месте не станет. Зелёные одноразовые камеры лежат в самом дальнем углу склада, за морем из коробок, спрятанные ото всех как символ позора. Чтобы их найти, Кокичи приходится рыться среди кремов от загара, пластиковых столовых приборов, шуруповёртов и пластов противно скрипящего пенопласта полчаса, не меньше. Посмотрите, какая ирония: главный ненавистник Каэде идёт по её стопам. Не забудь только ядро с собой захватить. На всякий случай. Лишь в одном желании мы с тобой едины, моя ненавистная мёртвая принцесса: мы оба хотим спасти Шуичи, этого идиота, хотя у нас нет объективных причин это делать. Какое, однако, отвратное чувство, это ваше беспокойство. Если оно заставляет нас бросаться в огонь, позабыв о собственной безопасности, то оно является всего лишь дефектом нашего сложного сознания, ошибкой эволюции. У наших предков был такой замечательный инстинкт самосохранения, но что же стало с ним спустя миллионы лет развития человечества? Он утратил силу. Поэтому мы режем вены. Поэтому мы ныряем под поезда. Поэтому мы жертвуем собой ради других. Этот глупый изъян человеческого рассудка доведёт всех нас до могилы. Кокичи знает это. Кокичи это злит. И всё же, он берёт камеры и готовится к ночи. Ужин в этом месте не считается таким священным действом, как завтрак, поэтому вечером в столовой собираются не все. Сейчас здесь только члены студенческого совета (за исключением Анджи, что очень занята то ли искусством, то ли общением со своей шизофренией), отсевшие от простых смертных подальше, вечно голодный Кайто, вечно волнующийся о нём Шуичи и Корекиё, тихо жующий свой рис в сторонке. С последним Кокичи встречается взглядом, когда входит в столовую. Происходит ментальный обмен немыми угрозами. Усевшись за стол, Кокичи начинает вести себя как ни в чём не бывало, а именно сеять хаос и разрушения среди мирного населения. «Если планируешь атаковать врага из тени, то сначала следует ослабить его бдительность,» — гласит старая мудрость. Кокичи понятия не имеет, кто именно это ляпнул, какой-нибудь заумный китайский философ, римский полководец или местный Будда после пары бутылочек, но звучит вполне логично. Позволим Корекиё купаться в чувстве ложной безопасности при помощи маленького спектакля, а потом нанесём удар. Знаете, как качелей по лбу. Неожиданно, обидно и болезненно. Весь ужин Кокичи шутит про отраву в еде, провоцирует Кайто и, как вишенка на торте, унижает консервную банку, что сидит рядом с другими членами студенческого совета и с завистью им в рты заглядывает. Ах, бедный Кибо и его комплекс человеческой неполноценности, ну просто Абсолютная Жертва Травли. Продукт чьего-то гения, обречённый быть всего лишь кучей нереализованного потенциала и целью для насмешек. — Кто-нибудь, пожалуйста, бросьте Ки-бою корку хлеба! Съесть он её всё равно не сможет, но ему хотя бы будет приятно. — К твоему сведению, я записываю каждое твоё робофобное высказывание, Оума-кун. Как только выберемся отсюда, жди повестку в суд! — В какой суд? Божий? Корекиё встаёт с места, объявив, что у него совершенно пропал аппетит от этих нелепых перепалок, и выходит из столовой. Кокичи более чем уверен, что пошёл он не в свою комнату. Шуичи смотрит Корекиё вслед с каким-то печальным выражением лица. Примерно за час до наступления ночного времени все начинают расходиться. Кокичи, выполнив ежедневную норму по буллингу одноклассников, также встаёт с места, желает всем неприятных сновидений и удаляется. Не помешало бы ещё раз пройтись по плану, пока есть время. Ха, не помешало бы этот план вообще придумать. Только Кокичи направляется к выходу из академии, как его кто-то окликает. Надо же, какие люди! Торопливо пересекая коридор, к Кокичи стремительно приближается Шуичи, от решительного настроя которого яростно скачет туда-сюда его вечно торчащая вверх волосинка. Полегче, тигр. А то можно подумать, ты решил драку затеять. — Прости, Сайхара-чан, но у меня на тебя совершенно нет времени, — говорит Кокичи, показательно делая пару маленьких шажков в сторону выхода. — Подожди, Оума-кун, — просит Шуичи, слегка запыхавшийся после небольшого марафона от столовой до холла. — Я хотел кое о чём поговорить. — Тогда говори быстрее, милый мой, ибо зловещие дела не ждут! — Почему вы поссорились с Шингуджи-кун? Иногда у меня возникают сомнения в том, а правда ли ты Абсолютный Детектив, Шуичи, потому что порой твой интеллект опускается до уровня пробки. Может, на самом деле ты — Абсолютный Везунчик, который раскрыл два предыдущих убийства из-за невероятной удачи? — Мнение о человеке в корне меняется, когда ты узнаёшь, что он планирует убийство, — говорит Кокичи. — Значит, ты продолжаешь настаивать на своём? — Значит, ты продолжаешь мне не верить? Шуичи отводит взгляд в пол. О, снова освещается тема нашего эпизода: великая ирония! Ранее Кокичи пытался вбить Шуичи в голову, что в этом месте никому нельзя доверять, но тот упорно отказывался от рациональной подозрительности в пользу наивного дружелюбия. Но как только Кокичи просит подарить ему капельку веры, Шуичи делает разворот на 180 градусов от своей доверительной идеологии и отказывает ему в этой милости. Как ещё это назвать, если не насмешкой со стороны режиссёра? Твоё недоверие скользит сквозь плоть лучше, чем самый острый в мире клинок, милый мой. Вздохнув, Шуичи тянется рукой к лицу, чтобы поправить невидимую кепку, но это не помогает спрятать розовый оттенок, вспыхнувший на его щеках. — Я поговорил об этом с Шингуджи-кун… — Сайхара-чан, ты дурак? Я же говорил, что тебе нельзя к нему приближаться! — …и он рассказал мне свою точку зрения. Кокичи проглатывает миллион и три насмешки над наивностью Шуичи и молча ожидает уточнений. Лицо Шуичи с оттенка «японский розовый» переходит в «розовая фуксия». — Он считает, что ты… Из «розовая фуксия» в «маджента». — С-слушай, Оума-кун, если хочешь проводить со мной больше времени, то тебе следует просто сказать. Обвинять кого-то в готовящемся убийстве с целью привлечь к себе внимание — это уже черезчур, не думаешь? Ага. Ясно. Значит, в это он поверил. Какая-то странная у тебя система оценивания правдивости чужих высказываний, Шуичи. Как бы личные желания тут не играли большой роли. Выдержав театральную паузу и хорошенько дав Шуичи повариться в сомнениях и стыде, Кокичи говорит: — Ты не настолько интересный, чтобы тебя ревновать, Сайхара-чан. И уходит, оставив Шуичи откашливать извинения в одиночестве. Тем временем, ночь приближается. Остаток свободного времени Кокичи проводит в своей комнате, нервно чиркая на доске детали плана, случайные мысли и глупые рисунки, только чтобы после яростно их стереть и начиркать что-нибудь заново. Ему бы как-нибудь вербально избавится от напряжения, но фотографии живых и мёртвых учеников — не лучшие собеседники, да и взгляды их выглядят не столько ободрительно, сколько осуждающе. Особенно у Шуичи. А Кокичи, между прочим, для тебя старается, неблагодарный ты дурак! Всё просто, всё просто. Кокичи не верят без доказательств, значит, ему нужно добыть доказательства. С двумя одноразовыми камерами под курткой он спрячется на четвёртом этаже и будет ждать, пока Корекиё не сделает первый шаг, а затем запечатлит момент, когда ирод готовит свою коварную ловушку. Рисково, конечно, использовать те камеры, что дадут Кокичи лишь две попытки сделать нужное фото, но ещё опаснее брать камеру модифицированную и пережидать тридцатисекундный интервал, потому что если Корекиё этим шпионским играм не обрадуется — а Кокичи более чем уверен, что так оно и будет, — то столь большая задержка будет стоить шпиону жизни. Расскажите нашему репортёру, Оума-сан, каково это — впервые испытывать угрозу жизни в убийственной игре? Знаешь, Джонни Доу… это освежает. Но хотелось бы иметь больше контроля над ситуацией. Как только на мониторе начинает проигрываться оповещение от плешивого Монокумы, Кокичи выскакивает из общежития и направляется к зданию академии окольными путями, пытаясь не попасться на глаза псов студенческого совета. Попасть в школу удаётся без происшествий, но уже внутри на пути к лестнице возникает препятствие в виде Цумуги, внезапно вышедшей из туалета. Кокичи успевает нырнуть в ближайший тёмный угол в последний момент, так что псинка проходит мимо в блаженном неведении, напевая себе под нос что-то смутно напоминающее опенинг старого-старого аниме. Когда по звукам становится понятно, что Цумуги начала спускаться в подвал, Кокичи вылезает из своего укрытия. Только он собирается подняться наверх… — Поторопимся, хорошо? Шуичи. Мысль первая: он всё-таки поверил Кокичи и решил погеройствовать, вступив в открытую конфронтацию с Корекиё лично. Плохо. Мысль вторая: он, очарованный мелодией Корекиё-крысолова, идёт прямиком в ловушку, сам того не подозревая. Ещё хуже. Мысль третья, что посещает Кокичи в тот момент, когда он слышит недовольный возглас Тенко, уверяющей Шуичи, что она и без намёков тупого мужлана понимает, что им надо спешить: он здесь совершенно по другой причине. И не один. Шуичи, вот скажи, тебе обязательно нужно быть таким сложным и саботировать операцию по спасению, между прочим, тебя самого? Кокичи выскакивает неожиданной парочке навстречу, ведь идёт она, кто бы мог подумать, как раз в сторону лестницы. К его удивлению, это не дуэт, а трио, ведь к испуганной Тенко и удивлённому Шуичи внезапно прибавляется вечно непоколебимая Маки, которая при виде Кокичи не выдаёт никакой потешной реакции и остаётся всё такой же унылой и злой. Зануда. — Я понимаю, что здесь делает Чабашира-чан, — говорит Кокичи. — Но Сайхара-чан и Харукава-чан? Вы же не из совета. — В-вот именно! — запинаясь, оправдывается Тенко. — Поэтому я веду этих негодников обратно в общежитие! — Выход из академии в другой стороне, глупая. — А!.. Кокичи переводит взгляд на единственного человека, способного дать ему внятные объяснения. Шуичи наоборот, старается смотреть куда угодно, но только не прямо. — А ты что здесь делаешь, Оума-кун? — спрашивает Шуичи у пола. — Не, не, так дело не пойдёт. Я первый спросил — я первый получаю ответ. Ну, куда вы такой толпой идёте? — Тебя это не касается, — вмешивается Маки. — Теперь мне ещё любопытнее! — Возвращайся в свою комнату, Оума-кун, пока я тебя силой не заставила! — угрожающе машет кулаками Тенко. — Почему этим двоим можно гулять посреди ночи, а мне нельзя? Это что, дискриминация?! Мизандрия! — Неправда! С нами Сайхара-кун! — Откуда мне знать, что в штанах он не прячет пи… — Не смей! Шуичи неловко вытягивает руку вперёд, будто хочет положить её на плечо Тенко, но вовремя понимает, насколько это плохая идея, и останавливается. Вместо этого, он подходит к Кокичи ближе и говорит: — Мы собираемся отговорить Анджи-сан от проведения ритуала. Можешь присоединиться к нам, если хочешь. Глаза его, однако, всё так же предпочитают Кокичи избегать. — Зачем её отговаривать? — спрашивает Кокичи. — Вы же испортите всё веселье. — Я ведь сказал — если хочешь. Если нет, то можешь спокойно проигнорировать нас и отправиться по своим делам. Ну, раз ты так мило предлагаешь… Сложно устоять. Кокичи мог бы предложить им устроить охоту на Корекиё вместе. Четыре свидетеля лучше, чем один, согласитесь. А если учесть, что один из них — горячо любимый всеми детектив, который может любую ложь сказать, и все её сожрут и добавки попросят, то заиметь его в понятые — большая удача. Да, да. Взять его за шкирку, как котёнка, и ткнуть носом в неприятную правду. Ткнуть их всех носом в неприятную правду, чтобы они поняли, что Оума Кокичи — человек, с которых нужно считаться, и только с его барской руки в этой помойке будут совершаться убийства. Но больше свидетелей так же означает больший риск, а если спугнуть Корекиё сегодня, то больше шанса застать его врасплох не получится. К сожалению, придётся действовать в одиночку. И надо бы поскорее выпроводить отряд противников мотива Монокабов с четвёртого этажа, чтобы они своими воплями ничего не испортили. Кокичи должен признать, что на секунду выпал в осадок, когда на него уставились невидящие глаза фигур почивших студентов. Он парень не богобоязненный, в оккультную хреноту не верит и фильмы про живые куклы хорошо переносит, но даже ему стало не по себе. Это глупо, конечно, но на секунду он даже поверил, что одна из восковых фигур стремительно придёт в движение, накинется на него и будет руками пытаться прорваться к его внутренностям, от жара которых восковые пальцы начнут плавится и смешаются с кровавой кашей. Кем будет эта самоубийственная кукла? Разумеется, Каэде. Шуичи смотрит на восковых болванчиков так, будто от этого ему физически больно. — Пожалуйста, Анджи-сан, одумайся, — просит он. — Мы не должны потакать желаниям Монокумы. — Но мы ведь не можем упустить возможность вернуть одного из наших друзей к жизни! — Воскресить умершего невозможно. И неважно, как сильно мы этого хотим. К тому же, воскрешение человека будет простым неуважением к его убийце. Он через столькое прошёл, чтобы согрешить, а вы все его старания пускаете коту под хвост. Это как если бы вы заказали суп в дорогом ресторане, а потом вылили бы его на пол прямо на глазах у шеф-повара. Это попросту несправедливо, не находите? Чем интенсивнее становится спор между Анджи и оплотами здравого смысла, тем чаще Кокичи поглядывает на цветастую дверь. Камеры под его одеждой ощущаются то раскалёнными углями, то разъедающими кожу кусками льда. О-о, классные суды и близко по ощущениям не стоят. На них ты знаешь, что рано или поздно Шуичи всё решит, или что стадо баранов коллективно придёт к верному решению под твоим руководством. А здесь, сейчас… ты ничего не знаешь. И, быть может, ловушка готовится вовсе не для Шуичи или кого-нибудь другого. А для тебя. Наверное, именно эта отрезвляющая мысль заставляет моторчик в голове Кокичи крутиться на полной скорости. Наверное, именно эта мысль заставлять его взглянуть на ситуацию ещё раз, со всех возможных углов. Наверное, именно эта мысль позволяет ему заметить крохотный коробок спичек, лежащий на Некрономиконе. И появляется новая тропа. Кокичи знает, что Некрономикон нужно будет сжечь; он это вычитал уже давно, когда Анджи оставляла свою лабораторию без присмотра. Кокичи знает, что свечки есть в трёх пустых комнатах. Кокичи видит возможность. Конечно, это риск. Анджи может пойти на склад за другим коробком спичек. Она может внезапно найти другой источник огня. Может выбрать комнату, в которой Корекиё не будет, в конце концов. Но Кокичи готов попытаться. Он видит возможность — он её не упустит. Улыбчивая восковая Каэде смотрит с глубоким разочарованием на то, как Кокичи незаметно запихивает коробок спичек себе в карман. О, подруга моя убийственная, ты не имеешь права меня осуждать. Я хочу предотвратить кровопролитие, только и всего. Маленькая мышка спугнёт большого хищного кота, а я всего лишь кину ей кусочек сыра в нужном направлении. Я… Знаешь, я не должен перед тобой оправдываться, тупая ты мёртвая манда. Мы с тобой не похожи. Ни капли. Ты земля, а я сраное небо. Ты слабая искра, а я ёбаный проливной дождь. Я буду делать вещи так, как я хочу, и ты в своём котле можешь хоть наизнанку вывернуться от бессилия. Я тут злодей, я тут диктую правила. Я спасают тех, кого буду использовать, и жертвую теми, в ком не нуждаюсь. Такой я есть. И ты мне не указ. Вы мне не указ. Ни Каэде, ни Корекиё, ни Шуичи. Замолчите и займите свои места на шахматной доске. Когда следующим утром Кокичи вскрывает дверь в лабораторию Анджи и находит её в луже крови, ему хочется смеяться. Когда Корекиё, ни капли не потревоженный смертью одноклассницы, предлагает допросить её дух с помощью спиритического сеанса, Кокичи хочется смеяться. Когда Кокичи говорит, что будет очень неловко, если дух Анджи залезет в парня, так что медиумом должна быть девушка, ему хочется смеяться. Когда из-под клетки показывается труп Тенко, звучит второе оповещение о нахождении тела, а в ушах звенит замогильный вой Химико, Кокичи хочется смеяться. Когда доска бьёт его по голове, заставляя мозг скакать от одной стенки черепа к другой, как шарик для пинг-понга, когда горячая кровь заливает глаза и попадает в рот, Кокичи хочется смеяться. Когда все молча смотрят на то, как Корекиё заживо вариться в кипящей воде, тогда и только тогда Кокичи позволяет себе выпустить из груди рвущиеся наружу смешки.

***

— Я тебя не разбудил, Оума-кун? С этим надо заканчивать, пока не стало ещё хуже. Кокичи получил свою дозу: два убийства по цене одного, супер продолжительный классный суд, блистательный Сайхара Шуичи в роли гениального детектива, порция шок-контента в виде инцеста и эстетичная казнь. Теперь ему, как и любому добропорядочному наркоману, остаётся залезть в свою берлогу, ловить кайф и ждать, пока отпустит, и ни в коем случае не пытаться употребить ещё, потому что даже самые маленькие любители психотропных веществ знают, что чем выше летаешь, тем больнее потом падать. Люди во время ломки свою личность буквально наизнанку выворачивают, и Кокичи убедился в этом на личном примере. Та непростительная слабость, что он проявил совсем недавно, её причиной стали жадность и долгое воздержание, смесь чрезвычайно опасная и в некотором роде даже смертельная для умов неокрепших. Отчаянные люди за дозу жрать бычки на камеру готовы и матерей собственных убивать, а Кокичи, для которого увесилительные препараты избавления от скуки ради — это дело привычное, чуть не стал местным добрячком, новой Каэде, если позволите. Уж-жас. Кокичи прекрасно понимает, что ходит по охуенно тонкому льду, ведь простой интерес к Шуичи уже перерос в плохо контролируемую зависимость. Если он хочет сохранить контроль над собой, этим местом и людьми, его населяющими, ему нужно сократить количество детективов в крови и потреблять Шуичи только по выходным и по праздникам. Считай, что это предписание врача. Такое официальное, на бумажке с печатью и подписью. — Мне снился такой замечательный сон, Сайхара-чан, а ты взял и всё испортил! — О чём был сон? — Я не помню. Но точно о чём-то хорошем. О геноциде, наверное. Или военных преступлениях. Тонкие и холодные пальцы Шуичи касаются лба Кокичи, скользят вверх и убирают в сторону его пряди, всё ещё слипшиеся от крови. Его лицо — каменная маска. Рудимент, оставшийся после классного суда. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Шуичи, перебирая липкие пряди пальцами. Сомнительно. Всё ещё такое ощущение, будто в голову через уши налили бетона, он там затвердел, а потом заказчику что-то не понравилось и он потребовал запихнуть Кокичи в глазницу отбойный молоток, всё сломать и переделать. — Как никогда лучше, — отвечает Кокичи. — Впустишь меня? — спрашивает Шуичи, как будто это самое естественное для него желание — ворваться к кому-то в комнату посреди ночи после трёх пережитых смертей. А Кокичи, он никогда не был человеком, что строго следует предписаниям врача. — Давай-ка лучше воздухом подышим, — говорит он и уводит Шуичи на улицу. Может, виной тому, что Кокичи сейчас, фигурально выражаясь, зарылся с головой в кокаин, являются головокружение, тошнота, пульсирующая боль и прочие признаки сотрясение мозга, которые он на данный момент активно испытывает. Доска неплохо так взболтала его серое вещество (пошёл ты нахер, Корекиё), и получившийся коктейль, чудом не хлынувший двумя мощными струями из носа, теперь бродит и бурлит в черепной коробке, а исходящие от этого бульона зловонные пары рождают глупые мысли, вроде идеи открыть ларёк с микрозаймами, вступить в профсоюз или прогуляться с Шуичи. Они бесцельно бродят вокруг здания школы: от бойлерной до бассейна, от бассейна до бойлерной. Тишина, звёзды, два разума, переживших близость смерти, — обстановка почти романтическая. Ладно, не совсем тишина: внезапно настигший Кокичи тиннитус немного портит атмосферу, но при должном усилии можно представить, что это журчат на фоне цикады. — Я удивлён, что ты так быстро оправился после суда, — говорит Кокичи. — Обычно ты дня на три уходишь в депрессию. Неужели Сайхара-чан наконец привык к жестокости этого места? — К такому вряд ли когда-нибудь получится привыкнуть, — отвечает Шуичи. — Тогда, скажи мне на милость, почему ты сейчас не в своей комнате и не рыдаешь в три ручья? Шуичи многозначительно отводит взгляд. Он или не знает, что сказать, или собственный ответ ему не нравится. — Сложно заставить себя сочувствовать человеку, что убил почти сотню людей. — А как насчёт капельки сочувствия к его несчастным жертвам? Когда Шуичи заметно сглатывает и издаёт звук, с которым больные туберкулёзом втягивают воздух в свои гниющие лёгкие, Кокичи понимает: он не просто задел нерв, он вырвал его с корнем. Бедный малыш Шуичи и его комплекс вины. У-у-у, Каэде умерла из-за меня-я, Рёму утопили из-за меня-я, две дурынды, как их там звали, тоже из-за меня померли, у-у-у. Людям с высокой эмпатией в этом мире живётся просто ужасно. Их хлебом не корми, дай почувствовать чужую боль, дай опробовать на себе чужие ошибки. Ты чувствовал, Шуичи, как дёргал за верёвку, к которой была привязана Каэде? Как кидал дрова в огонь под котлом Корекиё? Можно ли сказать, что Шуичи повинен в смерти людей с конкретно этого дела? Косвенно. Если бы он поверил Кокичи, то этого можно было бы избежать. Но имеет ли Кокичи право обвинять Шуичи в неосмотрительности, когда сам разделяет с ним ответственность за произошедшее? Не-а. К тому же, ему хватает мудачества забыть о своей причастности, да и исход недоверия Шуичи вышел самый что ни на есть шикарный. Всё ведь замечательно, да? И это недоверие не было для кое-кого болезненным, да? Придя к Кокичи посреди ночи, Шуичи наверняка рассчитывал на обнадёживающий разговор. Сейчас он скажет что-то вроде: «Я знаю, что сглупил, я виноват, я должен был тебя послушать, я снова всех подвёл, бла-бла-бла», и будет ждать, пока Кокичи не погладит его по голове и не наградит добрым словцом. Мол, всё будет хорошо. Не парься. Бывает. Ошибаться совершенно нормально, даже когда твоя ошибка очевидна и тупа, как попытка запихнуть треугольник в квадратное отверстие. Но Шуичи и на этот раз умудряется превзойти все ожидания: — Я хочу поблагодарить тебя, Оума-кун. Кокичи, честное слово, чуть на ровном месте не навернулся. — За что? — За твою помощь на суде. Без тебя я бы не смог раскрыть обман Шингуджи. Спасибо. Ни самобичевания. Ни слёз. Ни попыток раскроить себе череп об асфальт от горя. Простое «спасибо» с лёгкой улыбкой в качестве вишенки на торте. Ох. Это родители испытывают, когда их чадо делает первые шаги? Гордость. — Похоже, кто-то наконец заметил, что я стою на порядок выше глупых плебеев, — говорит Кокичи с довольной улыбкой. — Но, признаю, мне ещё далеко до злого гения Сайхары-чан. Как же умело он врёт на суде! Я прямо завидую. — Так ты заметил, — смущённо прикрывает лицо рукой Шуичи. — Не недооценивай меня! Однажды я успешно защитил диссертацию на тему «Искусство лжи». — В таком случае, мне следует называть тебя «Оума-сэнсэй»? — Фу, Сайхара-чан, из твоих уст это звучит та-а-ак пошло. Как будто я какой-то старикан, который пытается совратить молоденькую студентку. Шуичи, эта молоденькая студентка, тихо хихикает себе в ладошку. Некоторое время они идут в тишине. У Кокичи просто мозги всё ещё на вату похожи, поэтому бесконечно генерировать темы для разговора и подколы не получается. Но ночной воздух своё дело делает: с каждым вдохом вата начинает всё больше напоминать сложно устроенный орган, состоящий из жиров и цереброспиральной жидкости. Знаете, как сладкая вата, только наоборот. А, не. Сладкая вата же из сахара делается, а он сыпкий. Не может мозг быть сыпким. Он скорее как… огромный кусок попкорна. Со всеми этими… ячейками, гипоталамусами… — Знаешь, на самом деле мне очень не нравится лгать. — Я догадался, Сайхара-чан. Ты всегда корчишь такие страшные гримасы, когда в врёшь. Как будто у тебя живот крутит. — Это потому что, — хмыкает Шуичи, — лгать мне и правда физически больно. — Да не может быть такого. Ложь — такая же биологическая потребность организма, как еда и вода. Они же не делают тебе больно, верно? Или по-твоему ложь — это есть гвозди? Или по-твоему ложь — это пить магму? Шуичи снова делает это задумчиво-печальное лицо. Парень-меланхолия, человек-тоска. — Расскажи мне, — просит Шуичи, — как ты представляешь себе ложь. Кокичи встаёт перед Шуичи, так что теперь он идёт по тропинке спиной вперёд, ещё больше насилуя свой сконфуженный доской мозг. Вытянув вперёд руки, он тарабанит ими по воздуху, будто играет на невидимом пианино. — Ложь — это как управлять гигантским роботом, — говорит Кокичи. — Представь, что ты сидишь в кабине пилота, в своей черепушке, и оттуда посылаешь команды своему телу: какую эмоцию изобразить, какую интонацию подобрать, как правильно двигать телом, чтобы убедить собеседника, что ты говоришь правду. Робот этот — машина ужасно замудренная, так что управлять ей нужно учиться долго-долго, но как только ты поймёшь, что какая кнопка делает, то будешь пилотировать этого большого лжеца без проблем. Шуичи улыбается, позабавленный сравнением. Его улыбка говорит: «Было бы замечательно, будь оно всё так просто и футурично». — А для меня… Улыбка Шуичи говорит: «Было бы замечательно, будь я менее человечным». — Для меня говорить ложь — это пытаться прожевать и проглотить стекло. Да. Догадка с гвоздями была близка. Они смотрят друг на друга: тот, для кого ложь — это искусство, и тот, для кого ложь — это всего лишь болезненный опыт. Говорят, противоположности притягиваются. Может, именно поэтому Кокичи так нравится осыпать всё вокруг Шуичи стеклом, а Шуичи так нравится по этому стеклу ходить голыми ногами. — Это очень милое ночное рандеву, Сайхара-чан, — говорит Кокичи, — но мне бы хотелось узнать его повод. Если ты не пришёл покаяться в грехах, то зачем же? Если тебя сюда привели не кошмары, порождённые виной, то что же? — Я же сказал, что хотел отблагодарить тебя за помощь, — отвечает Шуичи. — И всё? Нет, не всё. Это говорит краска на щеках Шуичи, еле видимая в ночном свете. — Я волновался, — говорит он. — Ты так сильно ударился головой… — А, я понял! Ты очень огорчился тому, что я не помер от удара по башке, поэтому решил добить меня, пока я всё ещё беззащитен и слаб! Очень хитро, Сайхара-чан, очень хитро! Если меня не станет, то никто из этих идиотов не сможет помешать тебе совершить идеальное преступление. — Я бы никогда… — Не нужно стыдиться своих кровожадных желаний! Я вот, например, тоже постоянно думаю о том, как тебя убить. Это называется «здоровая конкуренция». — То есть, во мне ты видишь только соперника? — Ну естественно! Это игра, и я планирую в ней победить. Любыми возможными способами. — Ты лжёшь, Оума-кун. Это как будто не Шуичи, а кто-то совершенно иной. Тот, кто не краснеет от двусмысленных намёков, кто не прячется за невидимой кепкой от чужих глаз. Этот некто знает, о чём он говорит, и не боится за свои слова постоять. Как Шуичи на суде, но не совсем. От того нечта, что стоит сейчас перед Кокичи, веет какой-то природной опасностью. Еле уловимый запах начинающегося пожара. — Если бы ты и правда хотел победить в этой игре, — говорит некто в шкуре Шуичи, — то позволил бы Шингуджи меня убить. Ты знаешь, что я опасен для тебя, но предпочёл сохранить мне жизнь. Почему? — Я… Но Шуичи не даёт и шанса оправдаться. — Почему ты проводишь со мной так много времени? Почему заботишься о том, чтобы я нормально функционировал? Почему злишься, когда я не уделяю тебе внимание? Почему ставишь свою жизнь под угрозу, чтобы не дать мне умереть? Глядя на то, как губы Шуичи формируют один за другим эти острые, как бритвенное лезвие, вопросы, Кокичи понимает, что и сам не знает на них ответов. Вернее, не хочет эти ответы знать и гонит их из своей головы, как навязчивые мысли. Вроде тех, что слёзно умоляют сунуть руку в кипяток или проткнуть себе глаз карандашом. Но Шуичи не знает пощады и жирным красным маркером пишет ко всем своим умозаключениям вывод, подчеркнув его волнистой линией для наглядности: — Потому ты ко мне неравнодушен, Оума-кун. Кокичи чувствует себя так, будто ему тычут в лицо ванильным любовным письмом, кривым от того, что писали его трясущейся от волнения рукой, и украшенным раздутыми от переполняющих их чувств сердечками. Письмом, написанным им самим. Мол, посмотрите-ка на это. Тебе и правда хватило смелости положить это в мой шкафчик, Оума-кун? Нет, нет. Оума Кокичи, ты ведь не хочешь потерять контроль. Ты ведь не хочешь стать тем наркоманом, что от безысходности пихает себе в разрез на икре капсулу с джанком. Ты ведь не хочешь опуститься так низко, что начнёшь молить за дозу. Ты ведь не хочешь откинуть своё злое естество, лишь бы кому-то понравиться. Ты уже. Этот охуенно тонкий лёд уже покрылся охуенно длинными трещинами. И нам остаётся только бежать до берега. — Смерть Амами-чан уже подтвердила, что твоя дедукция частенько ошибается. Шуичи явно не ожидал такого удара под дых. Он снова втягивает воздух, снова с этим умирающий хрипом, будто в его лёгких клубится результат десяти лет активного курения, и глядит на Кокичи, не моргая. Ожидая следующих ударов. — Я знаю, что мой флирт и маска принца на белом коне сбили тебя с толку, Сайхара-чан, но не давай ложным предположениям и дальше водить тебя за нос. Я использую тебя. Ты живёшь, только чтобы сделать эту игру интересной. Та маска, что Кокичи носил с самой смерти Каэде, теперь трескается и падает на землю большими кусками, как расколотый камень. Маска сходит с лица, как сходит кожура с банана, как сходит один за другим слой краски с картины. Продолжать играть в эти шарады дальше стало слишком опасно. Только не когда есть шанс того, что маска застынет окончательно. — Мы не парочка влюблённых подростков, не друзья и даже не приятели. Ты просто фигура на шахматной доске, необходимая лишь для того, чтобы защищать короля. Ценная фигура, я признаю, но опытный игрок не будет бояться принести её в жертву, когда настанет время. Шуичи как всегда делает неправильные выводы. Что тогда, с мотивами на планшетах, что сейчас. Он принимает желаемое за действительное и хочет, чтобы Кокичи ему подыгрывал. Но Кокичи подыгрывать устал. Это были забавные недельки, правда, но бесконечная занавесочная история никого не интересует. Всем хочется крови. Фильмы ужасов собирают большую кассу, чем романтические комедии. Кокичи всё говорит и говорит, а Шуичи оказывается всё ближе и ближе. Он — плачущий ангел, что двигается вперёд, когда его жертва бормочет молитвы. Слово — шаг вперёд. Слово — шаг вперёд. Спастись от него просто — нужно лишь рот закрыть, — но глупый Кокичи продолжает плеваться словами, хотя делать это уже сложнее, чем пытаться говорить с рукой у горла. — Жаль разочаровывать тебя, дорогой мой, но ты для меня ничего не значишь. Это была умелая имитация привязанности, согласись. Ничуть не хуже той, что показывала Каэде. Лицо Шуичи — оно теперь на расстоянии пары сантиметров — еле заметно морщится. Его губы забавно сжимаются в сплошную линию, будто он пытается не выпустить наружу собственный язык или грубое словцо, и буквально секунду спустя принимают нормальный вид. От внимания Кокичи не ускользает тихий болезненный стон, который Шуичи попытался скрыть за шумным выдохом. И ещё что-нибудь нужно сказать. Что-нибудь фееричное, чтобы Шуичи прямо сейчас разрыдался или принялся махать кулаками. Что-нибудь, что разрушит ту жалкую пародию на дружбу, что успела между ними возникнуть. Кокичи ещё толком не успел придумать, что сказать, но уже открывает рот, дабы нанести финальный выпад; отчасти потому что он понадеялся на своё молниеносное воображение, отчасти потому что ожидал того, что Шуичи заткнёт его ударом по лицу. Вторая догадка оказалась частично верной. Шуичи заткнул. Но не ударом. Хотя, если честно, по ощущениям от удара отличается не сильно. Кокичи требуется секунд пять, чтобы окончательно понять, что произошло. В один момент лицо Шуичи оказывается невыносимо близко, эти его глаза цвета грязи и длиннющие ресницы, которые вблизи выглядят такими большими, что кажется, будто Шуичи сможет на них в небо упорхнуть, если начнёт быстро-быстро моргать. Кокичи только и может что смотреть ему в глаза и судорожно заставлять свой мозг работать, панически крутить ключ в зажигании, пока мотор не заведётся. Только когда что-то тёплое и влажное касается губ Кокичи, он понимает, что его, вообще-то, целуют. Целует Сайхара Шуичи, одно из самых невинных созданий на этой Богом забытой планете. Целует и настойчиво пытается проникнуть в рот Кокичи языком. Если кто-то придёт к вам и скажет, что вашу дорогую бабулю накануне вечером засосало в комбайн, что вы испытаете? Шок, разумеется. Такой лютый шок, что вам сложно будет хотя бы слово из себя выдавить, хотя бы вообще осознать тот факт, что с вашим близким человеком случилось что-то настолько нелепое и жестокое. А теперь представьте, что этот же самый кто-то пришёл и сказал, что в комбайн засосало не только вашу бабушку, но ещё и дедушку, маму, папу, тётю, дядю, лучшего друга, первую любовь и черепашку. Какой шок вы испытаете в этом случае? Тот же, что Кокичи испытывает сейчас. Не то чтобы он не думал чмокнуть Шуичи пару раз. Гормоны, страстный подростковый возраст, опасный опыт, все дела. Хоть весь тот флирт, что Кокичи нещадно обрушивал на бедного Шуичи, был по большей части одной большой красивой ложью, отвлекающим манёвром и насмешкой, доля правды в нём имелась. Ну что сказать? Каюсь, каюсь, люблю ботаников. Парни с избытком извилин — самые горячие. Но некоторые желания должны оставаться только желаниями. Мы не тащим домой пять сотен котят, только потому что хотим их всех приютить. Мы не стреляем по шумным соседям, только потому что хотим тишины и покоя. Если ты пребываешь в здравом сознании и прекрасно осознаёшь риски, почему же ты ничего не делаешь, Оума Кокичи? Почему ты наслаждаешься? Потому что ты идиот. Глядя в два немигающих омута, что заменяют Шуичи глаза, Кокичи едва ли замечает, как холодные пальцы (проблемы с кровообращением, да?) касаются его щёк. Они давят, легонько. Не настолько сильно, чтобы заставить нижнюю челюсть опуститься, но достаточно усердно, чтобы намёк был понятен. Кокичи, этот идиот, открывает рот. Поначалу он думает, что это слюни. Такие тепловатые, густые и противные слюни, что заполняют его рот сразу же, как туда попадает чужой язык. Кокичи кажется, что он просто набрал в рот воды, настолько этой влаги много. Что-то даже потекло по его подбородку и капнуло вниз. А потом появляется вкус. Металлический, солёный. Слюна в этом коктейле есть, несомненно, но она — всего лишь тоник. Главный ингредиент — это кровь. Говорят, что если проглотить её слишком много, то человеку станет дурно. Во рту Кокичи побывало не больше чайной ложки, но у него уже подкашиваются ноги. Шуичи не творит никаких изысков. Его язык двигается лениво, без особой страсти, ударяется о зубы и бултыхается в кровавом бульоне. К слову, о нём. Кокичи, кажется, немного проглотил. Мысль о том, что это мог быть яд, приходит с большим опозданием. Как и вообще любые мысли. С довольным гудением Шуичи отстраняется. За ним тянется полоска кровавой слюны, которая, словно мостик, соединяет их рты пару секунд, пока не рвётся посередине. Кокичи неосознанно делает шаг вперёд. Голова у него почему-то кружится. Ах, да. Сотрясение мозга. Шуичи, у которого нет абсолютно никакого права выглядеть так непринуждённо и горячо после кровавого лобызания, с шумом выдыхает и вытирает тыльной стороной ладони влажные губы. Как будто ничего не случилось. Как будто он только что не уничтожил линию обороны Кокичи, не смёл все фигуры с шахматной доски разом. — Чувствуешь вкус крови? Шуичи спрашивает, и слова его звучат невнятно, потому что этот придурок прокусил свой чёртов язык ради метафоры. — Ты порезался о собственную ложь, Оума-кун. О боже. О бо-о-оже. Может, скажешь что-нибудь, Кокичи? Отшутиться — всегда хорошая идея. Ах, можешь не пытаться, поздно уже. Передоз. Только не говори потом, что тебя не предупреждали. Шуичи, так и не дождавшийся реакции, внезапно издаёт икающий звук и прикрывает рот руками. Его глаза в ужасе округляются, и всё то хищное, что в них было до недавнего момента, попросту испаряется, оставив после себя только жгучее сожаление. Как будто Дьявол покидает свой несчастный сосуд, обрекая того на неравную битву с последствиями. — П-прости меня, Оума-кун! Я не знаю, что на меня нашло! Я… это было просто ужасно с моей стороны. Пожалуйста, про… Когда Кокичи шагает вперёд (а точнее падает вперёд, спотыкаясь на ровном месте), Шуичи остаётся на месте и покорно ждёт кары небесной. Он только морщится, когда Кокичи хватает его за воротник пиджака и тянет вниз, и покорно удерживает руки по швам, не пытаясь сопротивляться. Его лицо белее некуда, ибо ужас от содеянного перебивает всякий стыд. И оттого слаще слышать его удивлённый возглас, когда Кокичи становится инициатором нового поцелуя. Забавно, наверное, это выглядит со стороны: Кокичи, что на пятнадцать сантиметров отстаёт в развитии (а это почти целая голова, между прочим!) без особых усилий швыряет Шуичи, дылду эту, в ближайшую стену. Нет, он не поднял Шуичи с земли и не кинул его аки Халк, проломив попутно школу насквозь, а всего лишь настойчиво пихнул его спиной к ближайшей вертикальной поверхности, но с учётом их комплекций выглядело это всё равно впечатляюще. — Оума-к… Шуичи на вкус всё ещё как кровь и безрассудство. Бедняга так сильно ранил свой язык, что теперь издаёт тихие болезненные стоны всякий раз, когда Кокичи по намеренной неосторожности давит ему на укус. Всё больше крови натекает, всё яростнее и влажнее получается поцелуй. Всё извращённее и противнее. Говорят, что по-настоящему задеть струнки человеческой души могут только два вещи: пошлость и жестокость. А когда они объединяются в одну, получается нечто… невероятное. — Боже, Сайхара-чан, — говорит Кокичи, отрываясь от поцелуя и расстёгивая верхнюю пуговицу на пиджаке Шуичи. — Я надеюсь, ты не ВИЧ-инфицированный. — Что?.. Н-нет конечно! — Замечательно. А то было бы… — Кокичи расстёгивает верхнюю пуговицу на показавшейся из-под пиджака рубашке. — …неловко. Шуичи с приятным звуком жмётся спиной в стену, когда Кокичи скользит языком по его шее. Детектив-сан, да Вы только посмотрите на себя! Весь красный, дыхание нестабильное, кусаете губы, чтобы не начать беззастенчиво голосить от удовольствия! Куда же делась Ваша уверенность, милейший? Неужели то было притворство? Играть с чувствами других людей — это так жестоко! Кожа Шуичи солёная от пота. В нём смешалось всё: скорбь от потери друзей, гнев по отношению к убийце, страх перед проигрышем, радость от победы, возбуждение. Всё это бурлит под его грудной клеткой и выступает влагой на коже, пропитывает мясо вкусом не хуже специй. Шуичи и его эмоциональная палитра — достойный самого Ганнибала Лектера ужин. Изыск, который Кокичи и сам бы не прочь поглотить. — Оума-кун! Не кусайся, пожалуйста! — Сам виноват! Я распробовал твою кровь и теперь хочу ещё-ё-ё. — Хватит. Иначе след останется. А почему бы и нет. Действительно, а почему бы и нет. Кокичи, как и любой наркоман на пике безумия, теперь воспринимает наиглупейшие идеи как гениальные. Нужно сделать ракету из колы и ментоса и попытаться пробить на ней окружающую школу стену. Нужно начать на постоянной основе называть убийственную девчонку «Харумаки» и засечь время перед тем, как она сорвётся. Нужно оставить за собой очевидный след своей привязанности, чтобы кто-то мог это использовать. Привязанность, м-м. Какое мерзотное слово. Какое хилое и безнадёжное. Какое скучное. Если уж Кокичи нырнул в этот омут с головой, то он хотя бы изменит в нём правила. Как подобает злодею, он превратит эту «привязанность» в нечто страшное. В нечто мерзкое и нечто опасное. — К тому же, — говорит Шуичи, положив руки Кокичи на плечи, дабы чуть сбавить его внезапный пыл, — в ротовой полости человека обитает более миллиона бактерий. Если ты укусишь меня, то я могу умереть от воспаления. — Ну здорово ведь. Никто никогда не догадается, что тебя убил именно я. Все сразу подумают на Ируму-чан и её грязный рот. — Ты что же, совсем не расстроишься, если я умру? — Ни капельки. Шуичи усмехается. Конечно. Ведь так легко поверить в ложь человека, что целует твои ключицы и жмётся к тебе как в последний раз. В конце концов сотрясение мозга, бессонные ночи и насыщенный на события день одолевают Кокичи, и он начинает чувствовать ужасную сонливость. Страстные лобызания превращаются в ленивое лапание, шутки затихают, градус азарта падает. Шуичи устало прижимается спиной к стене, Кокичи упирается головой ему в грудь и слушает его потихоньку приходящее в норму сердцебиение. Ба-бах, ба-бах. Ба-бах, ба-бах. Живое доказательство того, что они оба налажали. Каждый по-своему. — Как бы сильно мне не хотелось залезть тебе в трусы с ромбиками, ковбой, на сегодня мы должны закончить, — говорит Кокичи, зевая. — Откуда ты… — О, Сайхара-чан, я о тебе всё знаю. Все твои маленькие постыдные секретики. — С каких это пор трусы в ромбик — это что-то постыдное? — А ты не слышал? Полиция моды объявила их вне закона. Каждый, кто наденет на себя эту мерзость, будет наказан лично Верховным Лидером! Ну так что, добровольно снимешь с себя труселя, или мне их конфисковать? — Н-не надо… — отводит взгляд Шуичи, перехватив на полпути шаловливые ручки, тянущиеся к его брюкам. Ба-бах, ба-бах. Ба-бах, ба-бах. Кокичи находит этот звук успокаивающим. Может, благодаря человеческим давно забытым инстинктам, что требуют от нас быть ближе к источнику тепла, к чему-то живому. Как детёныши животных жмутся к матери, прячась от жестокого мира, так и мы в чьём-то сердцебиении пытаемся найти покой. Но даже в том звуке, что должен вызывать душевное равновесие, Кокичи слышит страх. И страх Шуичи, и свой собственный. Повернуть назад уже не получится. Однажды побывав на пике блаженства, слезать обратно на серую скучную землю тебе уже никогда не захочется. Останется только лезть выше, в запредельные дали, пока ты или не достигнешь несуществующей нирваны, или не разобьёшься в лепёшку, потому что твои пальцы стёрлись до костей и больше не могут цепляться за острые выступы. Прямо сейчас под этот оглушительный «ба-бах, ба-бах» они подписывают смертный приговор. Но оба не знают, чей именно. Кто в итоге будет представлять большую опасность: Кокичи в его стремлении быть злодеем или Шуичи, чьи тёмные стороны ещё не были открыты миру? Кто в итоге кого уничтожит? Если Кокичи скажет, что ему неинтересно, он снова наглотается крови. — Однако удивил ты меня, Сайхара-чан, — говорит Кокичи, отходя в сторону, подальше от манящего и пугающего сердцебиения. — Не знал, что в таком скромном парне прячется настоящий зверь. Шуичи, чья бледная кожа покрылась красными пятнами, похожими на лепестки мака, чья кожа утонула в попытках Кокичи поглотить его целиком, чья кожа пылает от смертельной концентрации стыда, смотрит вниз и бормочет: — Я и сам не знал.