Сезон охоты на тетерева

Ты танцуешь в черном платье,

Разбивается посуда,

Вспоминаешь чью-ту матерь,

Доедаешь куклу вуду.

ДМЦ — Ты танцуешь

      Короткий розовый ноготок скреб желтоватое пятно-полумесяц, так вызывающе украшавшее старенькое дерево барной стойки. Правее, всего через пару мест, материал и вовсе был вспучен, и выглядело это несильно заметно, но если трогать — не ногтем, а чувствительными подушечками пальцев — фантазия подкинет страшные картинки паразитов, затаившихся под плотью, но готовых в любой момент зашевелиться, забегать прямо под кожей, как в кадрах какого-нибудь фильма ужасов.       Левее отполированная поверхность стойки поражала своей идеальностью, не выставляла напоказ изъяны, как остальные части ее полотна, но Нэнси знала, что напротив предпоследнего высокого стула есть щербинка — она сама оставила ее. Случайно, конечно.       Иногда казалось, что ей под силу слепить эту стойку из глины с наивысшей точностью, но она не умела лепить и не собиралась учиться — уж точно не ради подобного сумасбродного проекта.       Полумесяц был ее любимчиком, она частенько усаживалась именно к нему, и, достаточно захмелев, водила пальцем по следу, гадая, кто оставил его. Рики не знал — она спрашивала об этом следе от стакана примерно раз в три недели, а его сменщик, имени которого Нэнси не помнила, страшно ее не любил и предпочитал молча наливать, не отвечая даже на самые невинные вопросы.       Она поэтому старалась всегда приходить сюда в смену Рики. Игнорирование, негатив, поджатые губы — ей хватило этого на жизни вперед еще в том аду, из которого она выползла.       — Сегодня даже не пятница, — сказал Рики, протирая стакан.       Он верно заметил: Чарльз-стрит хоть и привлекала посетителей круглый год, в это время года слишком многие предпочитали сидеть по домам, особенно среди недели, тем более так рано — едва наступило шесть вечера. Нет, Нэнси не была единственной в баре, но в иной день — обычно в пятницу или в субботу — здесь была полная посадка, и Рики оставлял для нее местечко банально пряча один из стульев за стойку. Если кто-то из гостей начинал возмущаться, он просто называл ее спонсором, что всегда ее смешило своей иронией.       Учитывая, сколько она переплачивала за то, что могла купить в любом супермаркете и выпить в своей квартирке, ее и правда можно было назвать так.       Наверное, чуть позже, ближе к восьми, здесь соберется разношерстная публика, и Нэнси то ли ждала этого, то ли, наоборот, надеялась выпить в тишине, а не под шумные разговоры студентов и только приехавших в город мечтателей.       Сколько она их тут видела! И голосистых козочек, навостривших свои копытца в сторону Бродвея, и напыщенных юношей с прическами, как у Чендлера в первом сезоне «Друзей», только что прошедших прослушивание в Джулиард, и считающих себя неотразимыми мудаков, готовых сняться в рекламе нижнего белья за один лишь перепих с коллегой-моделью. Ее любимый тип — фонтанирующие энтузиазмом маленькие карьеристки, которое мысленно уже цокают каблучками по коридорам одной из башен Всемирного торгового центра, Уан-Чейз-Манхэттен-Плазы или Метлайф-билдинга.       Нэнси и сама была такой с дипломом Эмерсона под мышкой несколько лет назад. И она была на вершине со всеми этими клишированными атрибутами: юбка-карандаш, гладкие выпрямленные волосы, собранные в низкий пучок, острый язычок и бейдж журналиста Daily News.       — Что расскажешь мне сегодня, крошка?       — Да ничего, что бы ты уже не слышал, — ответила она своему бокалу. Сегодня в нем золотилось белое вино. — Хорошо бы в январе подумать над новой работой. Или вообще над переездом.       — Куда? Назад в Огайо?       — Индиану, — поправила она автоматически. — Ну уж нет, меня там никто не ждет.       — Ты же говорила что-то про отца, сестру и брата, — нахмурился Рики.       — Да, папа и Холли все еще в Индиане. Ей скоро будет двадцать, представляешь? А я ее больше десяти лет не видела.       — А брат?       — Да кто его знает? Как в воду канул. Несколько лет назад прислал мне открытку из Нидерландов — наверное там и остался. Или еще где в Европе, не знаю.       Ее уже давно не обижало то, что Майк, считай, пропал. Ей он хотя бы иногда давал знать, что жив и в порядке, а в той открытке написал, что у него есть любимый человек и они вместе работают. Где работают, кем — никаких деталей. Нэнси лишь оставалось надеяться, что у него и сейчас все хорошо, что все шишки в их семье достались ей.       — Может, и тебе к нему податься? — добродушно предложил Рики.       — Может, — пожала плечами она, осушая бокал.       Когда Майк сбежал, она уговаривала Уилла жить вместе. Настаивала, убеждала, давила, но впервые столкнулась лицом к лицу с его упрямством. Для Нэнси это был бы идеальный выход, они виделись ей ментальными близнецами: оба потерявшие и братьев, и любимых должны были объединиться, чтобы вылечиться и научиться жить без них. Она не знала, как справится одна, поэтому пришла за помощью к тому, кто лучше всех ее понимал, но почему-то не нашла в нем утешения.       Сейчас-то она понимала, что Уилл как раз был прав — это не помогло бы. Она хотела жить не с тем Байерсом, ему нужен был другой Уилер. Спустя семь лет она что-то в этой жизни уже понимала.       Второй бокал пошел даже лучше первого. Ноготок продолжал водить по любимому полумесяцу, пока Рики наливал напитки другим гостям, перекидываясь с ними вежливыми репликами. С рыженькой официанткой он не уставал флиртовать, и Нэнси немного злилась, что он никогда не вел себя так с ней, хотя еще два года назад пресекла его попытки заигрывания.       Неужели прошло уже столько времени?       Когда она жила вместе с Маркусом, ей было не до походов в бары в будни, а по выходным они обычно отправлялись в места презентабельнее. Пятнадцатилетняя Нэнси Уилер как-то так и представляла себе свою взрослую жизнь, когда часами висела на телефоне со своей лучшей подругой Барб: работа в крупнейшем издании страны, брендовые туфли и сумочки, парень из хорошей семьи в дорогом костюме и с обаятельной улыбкой. До шевелюры Стива Маркусу было далеко, но они в чем-то имели общие черты, и хоть это сходство бросалось в глаза всем, кто знал ее достаточно давно, она сама заметила слишком поздно.       Сам Стив с Маркусом не поладил сразу, но он и с Джонатаном не ладил поначалу, поэтому Нэнси это не смутило, хотя она каждый раз попросту забывала, что они все выросли, и причины неприязни теперь куда глубже, чем правила, продиктованные школьной иерархией.       — Нэнси! — вдруг окликнул ее кто-то.       Пришлось оглянуться, хотя ей не хотелось выбираться наружу из своего пузыря уединения и равномерного уныния. Перед ней оказалась сбитая фигура в костюме в стиле Шанель, одно из тех лиц, что меньше всего хотелось бы видеть, пока она еще совсем трезва.       — Жаклин! — воскликнула она, как того требовала ситуация, и потянулась, чтобы чмокнуть воздух около уха своей старой знакомой. — Что ты здесь делаешь?       — Стыдно признаваться, — Жаклин жеманно поднесла ладошку ко рту, — мне срочно понадобилась уборная? А ты? Еще и в среду!       — У меня свидание, — не моргнув глазом, соврала Нэнси. — Он, правда, немного задерживается. Сама понимаешь, пробки.       — Ой, я так рада, что ты не ставишь на себе крест! Мы все были так расстроены, когда вы с Маркусом расстались! — уголки ее губ опустились, а нижняя губа выпятилась, как у капризного малыша, что выглядело совершенно неестественно на лице тридцатипятилетней женщины в таком наряде.       — У меня все хорошо, спасибо.       — Да? И кто твой новый мужчина? Тоже журналист? Политик?       — Он фотограф, — ответила Нэнси, прежде чем успела подумать, и едва не прикрыла рот рукой в надежде затолкать назад вырвавшееся слово.       — О, как эпатажно! Фотографирует детские праздники или что-то в этом роде?       — Нет-нет, он специализируется на ювелирных изделиях и антиквариате, — продолжала она врать на ходу.       — Неплохо. Маркус будет рад услышать, что у тебя все в порядке.       — Я тоже рада, — улыбка, казалось, намертво приклеилась к лицу. — Желаю ему счастья.       — У Лауры завтра премьера в Сент-Джеймс, слышала? Мы все идем! Есть шанс, что ты к нам присоединишься?       — Увы!       — А что такое? Работа?       — Дела, — попыталась ответить она без уточнений.       — Я смогу достать вам билеты, Лаура же так хочет покрасоваться! Ну же! Бери своего — как его? — и приходите! — настаивала Жаклин.       — Нет, Джеки, извини, я уезжаю навестить подругу в Нью-Хейвен, — Нэнси прекрасно знала, с какой ненавистью Жаклин относилась к сокращению своего имени. — Я еще ни разу не видела ее дочку, а малышке скоро годик.       — Что на них смотреть? За собачками наблюдать и то интереснее.       А ведь у самой Жаклин было двое детей, и старшая уже, наверное, ходила в школу. Их матери больше нравилось вести светскую жизнь, чем посвящать себя материнству, но если бы она потратила эти пятнадцать минут бессмысленного разговора ни о чем на общение со своими отпрысками, все трое стали бы куда счастливее.       Нэнси уже не знала, как отвязаться от своей собеседницы, но ее спас звонок — неприятная трель сотового телефона в сумочке Жаклин на мгновение заглушила негромкую музыку в баре так, что некоторые гости стали раздраженно оглядываться.       — Упс! Вот я с тобой заболталась! — запричетала она, пытаясь выудить мобильный из сумочки. — Я передам Маркусу привет от тебя, а теперь мне пора! Чмоки!       Хмурясь, Нэнси проследила за ее уходом, невольно выпрямила спину и сказала на выдохе:       — Рики, двойной скотч, пожалуйста.       — Держи, крошка, — он тут же оказался рядом и протянул ей напиток.       — Спасибо, — улыбнулась она одними только уголками губ.       Крепкое в среду — так себе идея, но ее смена завтра начиналась только в одиннадцать утра, а потому Нэнси могла не только разбавить свою извечную меланхолию парой бокальчиков вина, но и обжечь горло ароматным шотландским виски.       — Надменная барышня, — сказал Рики, мотнув головой в сторону выхода. — Подружка?       — Из компании бывшего. Терпеть ее не могла. Вся такая из себя, успешный успех и интеллигенция, светская львица в белом пальто. Такие, как она, считают, что знают в этой жизни все, но никогда не видели настоящих бед.       — А ты видела? — насмешка в голосе Рики ничуть ее не задела.       Для него ее проблемы с работой и сложности в личной жизни были всего лишь одними из десятков похожих, какие он слышал от случайных посетителей тех баров, в которых работал. Сколько бы Нэнси ни выпивала, ее фильтры работали исправно — она никак не могла рассказать о том, что пережила в Хоукинсе десять лет назад.       — Всякое бывало, — уклончиво ответила она, осушая бокал.       — И у тебя правда есть подруга в Нью-Хейвене? Или ты все наврала этой барышне?       — Есть. Только ее дочке уже больше двух, — неохотно ответила Нэнси.       Странным образом это столкновение с Жаклин выбило ее из колеи. Этот бар был ее убежищем, ее безопасным местом, где она могла в свое удовольствие прятаться от реального мира, который раз за разом продолжал подставлять и передавать ее. Только здесь Нэнси позволяла себе полностью расслабиться и снять с себя ответственность за свой жизненный путь, поверить, что каждый его несправедливый поворот — судьба, рок, случайность, а не последствия ее решений.       Каждый раз, когда жизнь давала ей лимон, она знала, что это лишь потому что она сама посадила лимонную косточку. Каковы шансы, что из нее выросла бы яблоня или пальма с кокосами?       Никаких.       Только в этих стенах Нэнси могла притвориться, что косточку в землю уронила не она. Не она пошла наперекор прямому указанию начальства, не она однажды сделала выбор между дружбой и карьерой, не она отдала тот страшный, судьбоносный приказ…       — И часто ты ее навещаешь? — продолжил Рики, и Нэнси пришлось несколько секунд припоминать, о чем они говорили.       — Не то чтобы очень, — призналась она, подвигая пустой бокал к нему с явным намеком на еще одну порцию. — Но я бы хотела видеть ее чаще. Это не та дружба, в которой вы обсуждаете моду и мальчиков, это нечто большее.       — Понимаю. Вы типа родственные души, да?       — Нет! — вырвавшийся смех был таким неожиданным, что Нэнси пришлось отмести мысль о том, когда она искренне и с удовольствием смеялась в последний раз. — Она — сосредоточение всего того, что я в людях просто не перевариваю! Бесцеремонная, болтливая, неуклюжая — один сплошной конфуз на ножках! Обеих левых, естественно.       — Противоположности притягиваются, — пожал плечами Рики, возвращая ей полный бокал. — К тому же, кажется, сосредоточение того, что ты не перевариваешь — эта богатенькая сучка, которая только что ушла.       — Как хорошо ты меня изучил, — она отсалютовала бокалом.       — Конечно, ты же моя любимая клиентка, крошка.       Пусть иногда ее раздражало то, что между ними не было никакого флирта, чаще всего Нэнси радовалась этой странной дружбе. Рики было за сорок, он носил небольшую бородку, брил голову и знал о ней слишком много, тогда как она сама едва ли могла с точностью сказать из какого он штата. Конечно, он не мог зваться ее другом в полном смысле этого слова, но с ним Нэнси всегда чувствовала, что ее слушают, и поэтому всегда сюда возвращалась.       Она пережила на этом самом месте даже потерю работы, а это стало очередным ее сокрушительным поражением. Рики и поддерживал ее словом, и вовремя наливал — иногда даже за счет заведения.       Нет, проблем с алкоголем у Нэнси не было — еще этого ей не хватало! Просто доступный способ расслабиться, с которым она все же не злоупотребляла, потому что кто-кто, а она так точно умела держать вещи под контролем. Как и Жаклин, остальные девушки из компании Маркуса по молодости пудрили носики и, может быть, даже глотали какие-то колесики, но она сама даже травку курила меньше пяти раз, и только один из них — без Джонатана, но все равно со всеми «своими». Майк сделался тогда плаксивым, Стив — задумчивым, а Лукас очень неприятным, просто совершенно невыносимым.       Ее подружка по Эмерсону — Мона — несколько раз подбивала ее во время учебы, но тогда Нэнси не была уверена в своем фильтре. Бумаги о неразглашении государственной тайны она подписала еще до похорон, но любая потеря контроля над сознанием грозила тем, что какая-нибудь информация могла просочиться, и если вполне безобидные вещи, вроде факта о том, что ее лучшая подруга умерла, когда ей было шестнадцать, никак ни на что не влияли, потусторонние монстры, дети с суперспособностями, параллельные миры и вторжения русских грозили тюремным заключением за госизмену. Или психиатрическим отделением местной больницы — как повезет.       Не удивительно, что Стив и Робин продолжали держаться вместе даже спустя десяток лет, и Нэнси полагала, что именно такая тесная дружба позволяла им иметь свои семьи (или нечто к ним приближенное), не нарушая подписанных соглашений. Хотя, кажется, Робин посвятила Аманду в некоторые детали — в конце концов, они познакомились еще до того, как она сменила работу на более спокойную. О том, знала ли нынешняя девушка Стива хотя бы о том, где и кем он работал, Нэнси не задумывалась. Предыдущая — точно не знала.       Они, кстати, давненько не виделись, и она, кажется, соскучилась.       Вот бы он оказался сейчас здесь!       — Привет, — прозвучал низкий голос прямо над ухом, а теплая ладонь опустилась ей на плечо. — Взять тебе выпить?       Конечно же это был не Стив. Его могло занести в Нью-Йорк по работе, и он даже знал, что этот бар — любимое местечко Нэнси для того, чтобы пропустить бокальчик, но вряд ли мог получить от нее мысленный сигнал или что-то вроде того. Она же не Джейн.       Перед ней стоял красивый молодой мужчина, точно немного младше нее, и улыбался с явным намерением ее угостить. Она знала, как это бывало: миниатюрная девушка на баре в черном платье-футляре — это само по себе сигнал познакомиться, и Нэнси никогда не была против. Легкие знакомства прекрасно скрашивали ее вечера, но обычно к ней подходили не совсем трезвые и совсем женатые мужчины по пятницам, а она решительно их отшивала — у нее еще остались принципы.       Этот парень либо заранее снял кольцо, либо и правда не грешил, поэтому она вернула ему улыбку:       — Я Нэнси, и я не против.       — Я Берт, и я очень рад!       Он опустился на свободный стул рядом.       Внимание от молодого парня льстило. В бар Нэнси пришла сразу после работы, и не считала себя слишком привлекательной с несвежими собранными в пучок волосами и легким натуральным макияжем, но ворот-лодочка ей чрезвычайно шел, и вообще она чаще считала себя хорошенькой, чем наоборот.       Хорошо, что комментарии Маркуса о том, что ей не помешало бы округлиться, потому что он устал «спать на костях», заглушил приятный голос нового знакомого.       — Почему такая очаровательная мисс сидит здесь одна и скучает?       — Кто сказал, что я скучаю? — она бросила на него взгляд из-под ресниц, а потом снова опустила глаза. — Я прекрасно провожу время с собой.       — Тогда, может быть, мне оставить тебя? — сильнее разулыбался он.       Какая это все глупость! Несколько секунд Нэнси раздумывала, а стоило ли тратить силы и время на этот неловкий танец, на разговоры, которые она вела уже много раз с разными мужчинами, и которые, если честно, до смерти ей надоели.       Последний раз, когда парень правда ее заинтересовал, был еще летом, и, кажется, впервые после Маркуса ей действительно захотелось с кем-то проводить время, но и тут вмешались старые травмы — он жил в Куинсе, в райончике Форест-Хиллс, а судьба где-то заливалась хохотом над этим совпадением.       Когда Нэнси попыталась витиевато объяснить, почему не сможет пойти к нему, он посчитал, что она обычная динамо и так неумело его отшивает. Конечно, это очень обидело, но иногда сложно было спрогнозировать, что именно могло заставить ее судорожно хватать ртом воздух и покрываться холодным потом в считанные секунды.       — Ты можешь идти, — ответила она, не настроенная сейчас на игры. Неплохо было бы, конечно, скрасить себе вечер, но без всех этих экивоков.       — Какая ты бука, — ничуть не смутился Берт. — Плохой день?       — Плохой год.       «Плохая жизнь» — мелькнуло в голове, хотя ей обычно была не свойственна такая драматичность. Скотч явно давал о себе знать, но она не собиралась останавливаться и снова приложилась к бокалу.       — Ну, скоро конец света.       — Что?       Неприятный, незабываемый холодок пробежал по спине. Нэнси вгляделась в глаза новому знакомому — теплые, немного темнее ее напитка. Их обрамляли пушистые ресницы, и взгляд его казался очень мягким и добрым из-за немного опущенных внешних уголков. Вряд ли он имел в виду что-то связанное с Изнанкой, но она уже разбирала и препарировала мысль о том, что он подошел к ней не случайно, что ее специально выслеживали, чтобы втянуть во что-то.       Хотя, с другой стороны, Стив бы ее предупредил, правда ведь? Их не беспокоили уже много лет, но все хорошее когда-нибудь заканчивалось.       — Ну, до Миллениума меньше месяца. Наступит третье тысячелетие, случится техногенная катастрофа и все такое. Неужели не слышала?       Пусть Нэнси принципиально не читала газет, об этом она, конечно же, слышала. Ее коллеги вот уже несколько месяцев гудели о том, что с наступлением 2000 года все базы данных компьютеров обнулятся, но не слишком хорошо разбиралась в программном обеспечении и предпочитала решать проблемы по мере их поступления. К тому же, ее нынешняя работа не включала в себя компьютер, а если ей когда-нибудь доведется вернуться к журналистике, всегда есть старые добрые печатные машинки.       — Только вот третье тысячелетие начнется через год, — ответила она, взметнув брови.       — Почему это?       — Потому что двадцать первый век начинается в 2001-м году.       — Да нет же!       — Как это нет? Смотри, если считать от одного до двадцати, то второй десяток начинается с одиннадцати, а не с десяти, верно? Так и здесь: 91-й год — это один, 99-й — девять, а 2000-й — десять.       — Ты права, — задумчиво протянул Берт. — Но почему тогда все празднования будут в этом году? На Мэдисон-сквер-гарден будет выступать Билли Джоэл!       — Об этом я не слышала. У него есть очень хорошие песни.       Они продолжили обсуждать Миллениум, все подготовленные мероприятия, приуроченные к его празднованию и людскую глупость.       Разговор шел хорошо, и Нэнси с удовольствием отметила, что Берт не так глуп, как показалось ей сначала. Иногда она забывалась, и начинала считать, что все люди сильно уступали ей в интеллекте, и ни раз из-за этого попадала впросак. Сейчас скотч сглаживал ее собственные острые углы, и единственное острое, что грозило ее новому знакомому — неловкий тычок ее локтя ему в бок, когда они вышли на танцпол.       За беседой они не заметили, как многолюдно стало в баре, но музыка уже играла громче, поэтому закружиться в танце им ничего не мешало.       Нэнси уже не помнила, сколько раз Рики наливал ей новую порцию, но давно налипшие на нее уныние словно испарилось — ей хотелось смеяться, двигаться и ближе прижиматься к Берту.       Многие уже танцевали, и она закружилась тоже, не беспокоясь, что может потерять равновесие или кого-то толкнуть. Поднятые руки, туман в голове, теплые, очень теплые руки на талии и шепот в ухо, который она не могла разобрать — все смешалось в единообразное месиво из звуков, где различался только ритм, в котором она двигалась.       Кажется, ей не слышалась музыка, а вибрации здешней аудиосистемы проникали через пол в ее ноги. Она была не Нэнси Уилер, танцующая с первым встречным в баре, а проводник для ритма. Возможно, со стороны ее па не выглядели так, как она представляла их в голове, но ей нравилось то, как интенсивные движения бедер и плеч разгоняли кровь, заставляя ее пьянеть еще сильнее.       Когда Нэнси снова обнаружила себя сидящей, это был уже не высокий барный стул напротив пятна-полумесяца, а мягкий диванчик в углу. Берт обнимал ее одной рукой, и кажется, они уже целовались до этого. Она не могла быть уверенной.       — Какая ты, — оглушительно громко шептал Берт ей в ухо, — жаждущая жизни. Это есть в твоем танце.       Ей стало смешно, и она не отказала себе в удовольствии выпустить эти звуки наружу.       — Ты разбираешься в танцах?       — Да, я работаю хореографом, я же уже говорил.       — Да, да, — согласилась она.       Скотч уже не жег, как при первых глотках, и почему-то казался вязким, как мед. Все тело только что в танце чувствовалось гибким и сильным, но теперь обмякло и напоминало ей желе. Кажется, Берт не был против, потому что его руки на ней продолжали греть.       Ей хотелось жаться к нему ближе и теснее, она любила мужские руки и объятья, и потому часто соглашалась на одноразовый секс — это был самый простой и быстрый способ их получить.       Они о чем-то говорили, но темы испарялись из мыслей, стоило ей дать ответ на вопрос или задать свой — ответы ее не интересовали, потому что Нэнси не рассматривала вариант продолжения знакомства после этой ночи. Всякое, конечно, могло случиться, но сейчас ей просто хотелось не загадывать.       Когда-то она была лучшей в планировании, но теперь, после того, как ее планы рушились из раза в раза, она училась поддаваться моменту и плыть по течению. А чтобы плыть, нужна вода или иная жидкость, верно? Чем плох для этого старый добрый скотч?       — …а потом ведущий называет нашу команду, но я ничего не слышу из-за волнения, и мне в руки буквально пихают трофей, — прямо над ухом звучит голос Берта. — Кажется, я даже плакал тогда. А у тебя?       — А? — многозначно переспросила она, отстраненно понимая, что уровень опьянения достиг опасного.       — Расскажи про свой самый счастливый момент в жизни. Я рассказал про свой.       Нэнси машинальным движением потянулась к выбившимся из прически после танца прядкам, намереваясь накрутить одну на палец. Давненько она не позволяла себе таких легкомысленных жестов, последний раз — со Стивом, который мог принимать ее любой и залечивал тогда ее потери. Снова.       В ее самом счастливом моменте Стива не было. Иначе стали бы они расставаться во второй (или уже в третий?) раз? Затуманенная выпитым голова долго соображала, и сначала Нэнси разулыбалась от представшей перед внутренним взором картинки, в которой она отчетливо распознавала только смущенную улыбку, колено, стоящее прямо на сырой, вязкой после дождя земле и старомодное колечко без коробочки в трясущихся руках.       Осознание того, что именно это за воспоминание, припечатало ее со всей силы сквозь дурман, заставляя холод расползтись от шеи по спине так, что Нэнси не смогла не вздрогнуть. Такой холод в душный бар в Гринвич Виллидж она принесла с собой — больше ему неоткуда было взяться.       Берт был менее пьян и сразу заметил ее реакцию.       — Что такое?       — Мой самый счастливый момент связан с человеком, которого больше нет рядом, — уклончиво ответила она. Почему этим вечером она уже не в первый раз вспоминала о нем?       — О, милая, мне жаль. Ну, те, кто оставили нас, не достойны нашего внимания.       — Ты прав, — вымучила улыбку она. — Расскажи что-нибудь о своем детстве?       — Я был тем еще хулиганом — разбитые коленки, кровь из носа, дырки и пятна на одежде. Поэтому родители и решили отдать меня куда-то, где моя энергия будет выходить, — Берт пустился в рассказ, но Нэнси уже его не слушала.       Одно единственное воспоминание, и она минула точку невозврата. Забыв о том, что только-только решила притормозить со скотчем, она потянулась к бокалу, чтобы смыть к чертям жалящее теплом и холодом воспоминание.       Это было бесполезно. Волчок завертелся — она слишком ярко помнила все, что случилось чуть больше десяти лет назад, до мельчайших подробностей. Жухлый листик, запутавшийся в его волосах, мамин крик радости и отцовское ворчание, когда они вернулись с обхода и все рассказали, объятия Джойс и слезы в ее глазах.       Слезы в глазах Джойс она видела слишком много раз и по множеству поводов. В тот день они блестели на весеннем солнце — так контрастно с другим днем, когда они лились, лились почти незаметные, но при этом всем видимые.       Сама Нэнси в тот день не проронила ни слезинки. Они все копились внутри, превращаясь в неподъемный булыжник, из-за которого не дышалось полной грудью. Они давили, но никак не желали выходить, потому что не пролились вовремя, и грозили остаться с ней до конца жизни, стать ее могильной плитой.       С каменным лицом она отдавала приказы, с каменным лицом стояла у могил любимых людей, и так же принимала любые сложности и невзгоды. На любое препятствие она смотрела едва ли не с насмешкой — если пережила Изнанку, значит переживет все, что угодно. Видимо, даже у уверенности есть свои лимиты. Теперь она научилась плакать снова, но не знала, к лучшему ли это.       Ей хотелось бы жить вместе с человеком, которого она любила больше всего на свете. Хотелось бы подтрунивать над младшим братом и оказывать поддержку сестре. Хотелось бы иметь возможность поплакаться маме в особенно сложный день и получить от нее меткое и дарящее облегчение слово, как это раньше бывало.       Обрывки воспоминаний один за другим возникали в голове, все глубже и глубже утягивая ее в эту опасную трясину. Нэнси уже бывала там, и ей помог выбраться Стив, но будет слишком эгоистично снова бежать к нему, а потом, справившись, опять заявлять о том, что не сможет его полюбить. Никого не сможет.       А любила ли она Маркуса?       А любила ли она Джонатана?       Она вздрогнула, когда Берт притянул ее ближе и заговорил громче:       — Расскажи что-нибудь, что о тебе мало кто знает?       Явная пикантная подоплека вопроса ускользнула от Нэнси, и она, уже похороненная под болотистой толщей ила и тлена, выдала то единственное — почти единственное, что точно мало кто знал, и что тоже давило ей на голову и уши с дурацкого вопроса о самом счастливом миге ее жизни.       — Я убила свою мать.       В шуме бара это прозвучало неприятно громко, но никто не оглянулся, хотя иллюзорное эхо продолжало звучать в ее голове.       Берт растерянно моргал, тоже пьяный, пытаясь найти в ее словах смысл.       — О, милая, мне жаль, — снова сказал он. — Тебе пришлось отключать ее от аппарата жизнеобеспечения? Я читал о таких случаях. Мне жаль, что тебе пришлось это пережить.       О, Берт. Наивный, теплый почти незнакомец, который и помыслить не мог, что такая как она могла убить по-настоящему, спустить курок. Как же быстро ему пришло совершенно нормальное объяснение! Наверное, так оно и бывает у обычных людей, которые не носят с собой багаж из чувства вины.       Ладно, справедливости ради, палец на курке был не ее, но это она, Нэнси, отдала тот приказ. Она убила их. Барб была первой в списке ее жертв, но далеко не последней.       Только она все чаще жалела, что не отправилась за ними.       Сейчас ей хотелось забыться, но алкоголь уже не мог в этом помочь, он наоборот сыграл с ней злую шутку и разбередил то, о чем она старательно не думала дни, недели и месяцы. Не удивительно, что они с Бертом вскоре вышли на улицу, где температура к ночи, по ощущениям, упала ниже тридцати градусов.       От выпитого было не так холодно, но Нэнси все равно чувствовала досаду, что больше не живет в Мидтауне и им нужно тащиться в Бруклин. Берт предложил свою квартиру, но он жил с соседом в Вашингтон-Хайтс, а ей не хотелось среди ночи удирать по улицам кварталов с дурной славой, поэтому они немного прошлись, а потом поймали такси и поехали вниз по Гудзон-стрит.       Ее тошнило, но не от выпитого. Хорошо, что Берт уже вовсю распускал руки — она первой не посмела бы, но с готовностью отвечала, стараясь ни о чем не думать.       Спустя полчаса они уже целовались, пока Нэнси вслепую пыталась отыскать в сумочке ключи. Наверняка ее противная соседка миссис Ларсен уже припала к дверному глазку несмотря на поздний час, и уже через пару дней подкараулит ее у лестницы, чтобы расспросить о новом «претенденте на руку и сердце».       Кое-как они ввалились в квартиру, и тут же направились в сторону спальни, оставляя обувь в узком коротком коридоре. Покрывало тут же смялось под их телами, но затуманенный алкоголем и тяжелыми воспоминаниями разум не мог полностью сконцентрироваться на происходящем.       Долгой прелюдии не было. Когда Берт в нее вошел, Нэнси даже не почувствовала ничего, кроме теплой тяжести его тела на себе. Ей нравилось слышать его дыхание, чувствовать руку в волосах и самой водить ладонями по спине и плечам, пока он ритмично двигался под скрип кровати, но не более.       Отстраненно, словно речь шла не о ней, Нэнси поняла, что не может с точностью сказать, надел ли Берт презерватив, но вместо того, чтобы спросить об этом, она только сильнее подалась тазом к нему. Ее отклик заставил его двигаться быстрее, что, впрочем, никак не добавляло чувствительности. С тем же успехом он мог обнимать ее, покачивая в своих руках — никакой стимуляции, а только тепло его тела.       Запах алкоголя и пота, кажется, впитался даже в стены. Интересно, миссис Ларсен сейчас стояла и слушала через приложенный к стене стакан или уже видела десятый сон? И сколько вообще времени?       То ли Нэнси отключилась на несколько минут, то ли ее настолько не интересовало происходящее, но момент, когда Берт кончил и откатился на вторую сторону кровати как-то совершенно не закрепился ее сознании. Потеряв такое нужное ей тепло, она стала жаться к обнаженному телу, но он отодвинулся, сославшись на духоту.       На потолке перед глазами бликовал свет от придорожного фонаря, а проезжающие мимо машины бросали странные подвижные тени, наблюдение за которыми монотонно успокаивало.       — Я не отключала ее от аппарата, — внезапно сказала она твердым голосом. — И это была не эвтаназия. Я правда убила ее. И его.       Уточнять, кого — его, Берт не стал — он уже сопел, быстро уснувший после выпивки и оргазма. Нэнси так не могла, потому отправилась в душ, надеясь смыть с себя разбуженные воспоминания. Конечно, безуспешно.