Ангелы пали за тебя (for you, angels have fallen)

В первую ночь, отягощённый утратой и осознанием, что уже ничего и никогда не будет прежним, он видит сон. То — крошечные, яркие фрагменты о Постоянстве, которыми он обладает с тех пор, как был горстью чешуи, которую стряхивал со своей головы (черепа). Сон причудливее всякого, которого он видел прежде, и непроглядные алые вихри уносят его вдаль, оставляя после себя только томительную скорбь. Точно его душа рвётся ввысь, в бескрайнее полотно темноты и звёзд, где могло бы найти безымянное спасение. (Кровь раскрывает свои трепещущие крылья на белых шелках, которые по виду сравнимы с костью. Раскрывающие свои бутоны в ночи цветок медленно увядает Пальцы — длинные, белые, практически бледные, так похожие на его собственные, — смыкаются на его шее. Ловкие. Как и он сам, они созданы в войне. Как и все они. Ни больше, ни меньше) Сияние луны прорывается сквозь окно, когда он просыпается, и он видит на фоне звёзд, с которых спала вуаль тумана, силуэт Дерева Амброзии. На губах он чувствует влагу — и когда он слизывает её, чувствует кровь, словно бы чьи-то зубы поцарапали те в поцелуе. Он не решается закрыть глаза вновь.

***

На третью ночь у него появляется посетитель. Искусственный свет заостряет черты лица Цзин Юаня и похожий на лезвие меча взгляд. Под глазами того когда-то яркими залегли тени. В момент промедления он точно слышит отголосок стаккато, затаившегося под человеческой кожей, мелодию грома, грохочущего и хлопочущего при ударе, и сущность бурлящего электричества. — Вердикт уже вынесен? — спрашивает он. — Я ожидал, что это займёт у Комиссии Десяти Лордов больше времени. Впрочем, он не сильно удивлён, что те так спешат избавиться от столь значительного греха. Цзин Юань не отвечает. Лёгкая хмурость омрачает его черты. — Я ошибся? — продолжает он, когда тишина затягивается. — И это просто-напросто обычный визит? Серебристые пряди обрамляют бесстрастное лицо Цзин Юаня. Жёлтый свет рассыпается на его лице, но не делает то теплее. При виде столь неправильной картины в нём просыпается желание стереть её. Ладонь опускается на разделяющие их силовое поле. Пепел на языке — словно вкус прощания. — Ответь мне, Цзин Юань. — Твоим наказанием, — наконец выдыхает Цзин Юань, — будет бессрочное изгнание после того, как ты вынуждено пройдёшь перерождение. У тебя никогда не будет права ступить на территорию, принадлежащую Альянсу Сяньчжоу. Вскоре это объявление достигнет всего Флота. Голос Цзин Юаня лишён интонаций: это заявление не требует ни пояснений, ни обоснований. Тем не менее, в нём всё же было нечто иное. Предупреждающее. Наставляющее. Здесь нет места разногласиям. Это необходимо просто принять. На миг кажется, словно всё вокруг замирает. А затем Цзин Юань моргает, когда когтистая рука сжимается в кулак и бьёт по прозрачной стене, оставляя на той алое пятно. — Что ты сделал? — шипит он. Хвост взволнованно бьёт по полу, порождая глухой стук. — Десять Лордов никак не могли согласиться с этим наказанием. Ты знаешь, что я сделал. Как возможно… — Решение уже принято, — повторяет Цзин Юань. — Приговор будет вынесен через два дня. В голове его шевелится бесформенная, тяжёлая мысль. — Это решение, на котором сошлись все шесть Генералов и Десять Лордов, или оно принадлежит только тебе? Он нагибается ближе, а с его руки стекает кровь. Впервые на лице Цзин Юаня мелькает нечто совершенно иное, и отрешённость сменяется чем-то сродни беспокойной решимости. Цзин Юань улыбается, но в глазах его нет ничего. Красноречивый ответ. Порой он задумывался, какого это — оказаться под взором Священного Копья в образе врага. Прежде он и не догадывался, что столкнётся с этим как друг. Сейчас он думает, что лучше бы оказался врагом, потому что в ином разе это — многим хуже. — Ты знаешь, что они потребуют после столь вопиющего пренебрежения их авторитетом, — и пусть он и говорит это, на деле знает, что никакое его слово или действие уже не изменит грядущее. — Я не стою этого. — Я один решаю, что здесь и чего стоит, — Цзин Юань вновь улыбается. На долю секунд он видит во взгляде напротив покорность, а после эти золотые глаза становятся как и прежде непроницаемыми. На языке вертится мириад всего, что он хотел бы сказать — и сделать, теперь зная, что совсем скоро всё забудет. Всякое сбережённое им слово неизбежно растворится в небытие. Лучший выход — оставить всё так, как оно есть сейчас. Цзин Юань умён достаточно, чтобы выбраться из тех проблем, в которые сам же себя и втянул. — Понимаю, — молчаливое согласие горечью оседает в его груди, а в горле — кислотой. Собственный голос звучит как чужой. — Так или иначе, у меня есть одна просьба. — Какая? Цзин Юань всегда говорит в сдержанной манере, даже в пределах собственного поместья. Всегда невозмутимый, не всегда величавый. Однако здесь и сейчас, когда на него не смотрят пытливые глаза, вопрос Цзин Юаня звучит нежно, с лёгким подбадриванием. Нет той суровой, почти нечитаемой вуали, которая укрывала собой его лик всего минуту назад. Он одаривает Цзин Юаня слабой, натянутой улыбкой. — Я желаю пройти процесс перерождения сам.

***

На пятую ночь силовое поле его камеры деактивируют. Начиная с той первой ночи он ни разу не засыпал. Руки, которые протягивают ему ритуальный кинжал, сжаты так сильно, что кажутся бескровными, сухожилия подрагивают и сжимаются под кожей. На протяжении многих лет эти руки не раз спасали его. Эти руки всегда гарантировали ему, что он вернётся домой — возможно, не без ран, но живым. Он смотрит на Цзин Юаня на протяжении долгого мгновения. Он забудет и их. Ладони невольно сжимаются, и он чувствует призрачную тяжесть, повисшую между ними. Было бы мудро приступить к ритуалу уже сейчас. Однако слабый в этот миг — так, как был слаб все эти дни, — он тянется к тому и прижимается поцелуем к тыльной стороне руки, словно извиняясь или по-эгоистичному прощаясь. — Достаточно. И вот так реальность обрушивается на него вновь. Прохладные пальцы касаются его подбородка, едва-едва дотрагиваясь до кожи. Сердце отмеряет один удар. А затем — другой. Цзин Юань по-прежнему обхватывает его лицо руками. Тело его не двигается прочь. Приложив усилия, он наконец-то заставляет себя отстраниться и стряхивает руки Цзин Юаня, качнув головой. — Прости меня. С томительным теплом на устах и железом, прохладой лёгшим на чешую, он начинает.