Застывшие отражения

      — Тебе просто не повезло.       Джуёна роняют лицом на каменный пол — по скуле расползается синяк с кровоподтёком. От пола пахнет землёй, солью и плесенью, этот запах успел намертво въесться в лёгкие и отпечататься на коже; собственная кровь тоже солёная, но пахнет не морской травой, а железом.       Железнорождённые не церемонятся.       — Дорнийский купец… — тянет нараспев их король (самопровозглашённый — насколько же, насколько король Дорна), а Джуёну наступают ногой на плечи и не дают подняться. — И ничего, кроме корабля и товара, ты с него не поимеешь. Вздёрнуть завтра — и тело в море.       В очаге теплится огонь. Перед глазами вспыхивает воспоминание о рыжине парнишки, который накинул ему воняющий тухлой рыбой мешок на голову.       Король железнорождённых рыжий тоже, только тёмно-тёмной рыжиной и с проседью. У парнишки рыжина медно-огненная, короткая щетина по контуру лица вместо жидкой бороды и прищур глаз лишь чуть добрее. В Дорне к бастардам относятся хорошо — ему понравилось бы. (А Джуёну очевидно, чей именно он бастард).       Шум голосов, приговоривший его к заточению в сырой темнице, бился об затуманенное болью сознание глухими волнами.

***

      Рыжина кудрявых волос не горит, но отражает золотисто-багряный блеск факельного пламени — чужая фигура в тёмных, просоленных морем одеждах разрезает темничный мрак и тоскующую, одинокую печаль пленного дорнийца.       — Ваш народ не пьёт вина?..       — Я не пью.       — Дорн встретит Вас полным кубком.       Джуён брешет — очевидно ровно настолько же, насколько род того парнишки. У бастардов железнорождённых фамилия Хан — властелин; моря, суши и своей судьбы, бьющейся волнами об острые скалы суровой реальности. Конкретно у Хёнджуна — его имя шёлково шуршит по губам и впивается шипами в синяки на теле, оставленные его же рукой (совсем как метки), — острый кинжал в худой костлявой ладони и немного времени в бессонно-безлунную ночь.       — Я позволю тебе закрыть глаза и вспомнить берега Дорна, прежде чем ты умрёшь. Хотя…       Он замолкает, делая тишину густой и терпкой, а стоит болезненному гулу ударить по ушам, насвистывает песню — скорее издевательскую, чем правдивую, о пылкой любви дорнийской женщины. Джуён смеётся перезвоном мелких колокольчиков — и цепи на его запястьях подрагивают в такт.       — … откуда мне знать, скольких женщин вспомнит перед смертью твоё сердце? — Хёнджун отталкивается от стены одновременно легко, как перелётная птица, и вязко, как липкий просоленный туман бури. — Будешь смотреть в мои глаза — до тех пор, пока моё отражение не застынет в твоих.       Язвливая колкость замирает несформированным, лёгким оттенком у Джуёна на кончике языка и в широкой улыбке — глаза у принца железнорождённых глубже самого буйного моря и темнее самой облачной ночи. Быть может, это и есть тот океан, в котором суждено утонуть купцу из Дорна?.. Или, быть может, есть хоть призрачный шанс утонуть кончиками пальцев в кудрявой рыжине?..       Тонет в собственном голосе, когда властной хваткой берут за горло — и кусают губы до крови. К чертям хвалёное дорнийское вино — принцу железнорождённых по душе другие заморские сласти; встречать его на своей земле надо со спущенными знамёнами и кубками, полными железной на вкус крови — ни один сорт винограда не даст того упоения властью, что даёт привкус покорности в ней.       Будь Джуён королём и приди Хёнджун на его земли — сдал бы без боя все замки и крепости. Но пока что сдаёт своё пылкое, словно медная рыжина, южное сердце.       — Назавтра будет поединок. Я дам тебе меч — и если ты упадёшь на землю, то в задницу получишь его, а не мой член.       Капелька крови, разбавленная вязкой, кислой слюной, падает на белую рубашку Джуёна. Упал бы и он — на колени, — но цепи держат его руки высоко задранными над головой. Хёнджун держит его за горло и жадно слизывает липким взглядом кровь с контура зацелованных губ, как щупальца морского монстра обхватывают заблудшие корабли. Джуён заблудший — иначе его не назвали бы ни в одном из семи королевств, ни даже в родном Дорне, — но пути назад уже нет.       Медная рыжина отпечатывается отражением в его глазах.

***

      Падать на крупный солёный песок невкусно, он липнет к ранам на лице и забивается под распахнутые полы одежды. Меч Джуёну и правда дают — швыряют возле его рук со смешком и иронией. Дорнийцы деланы не пальцем, и железнорождённые наслышаны об этом не хуже остальных, но будет битва и будет в битве кровь.       Медная рыжина слепит глаза — драться против него будет принц.       — Твои последние слова, — у короля железнорождённых голос скрипучий, словно в шестерни попала песчаная соль.       — Почту за честь погибель от руки его Высочества.       Его Высочеству (бастарду) за эту вольность пленника станется трижды сильнее, чем за то, что пленника и вовсе в живых оставил. Железная цена уплачена, но разбойничьи души требуют зрелищ и крови — той самой, что упоительнее всех дорнийских вин.       Джуён дерётся красиво, длинные полы его дорнийских одежд шуршат от шагов и выпадов, но Хёнджун бьёт сильно и больно — вены на руках вздуваются от того, как приходится держаться за меч. Ноги вязнут в песке, в ушах лязганье стали переплетается с шумом бьющих о берег волн — словно свадебная мелодия, в развязке которой кровь не на белых простынях, а на кончике лезвия.       О любви дорнийских женщин сложили целую песню, а что до любви дорнийских мужчин? Любви, ради которой не хочешь погибать только потому, что хочешь жить, хочешь гореть в пламени очага и сгорать, утопая кончиками пальцев в курчавой рыжине. В отрастающей по контурам лица щетине тонут капли солёного пота — а в тёмных-тёмных глазах тонет отблеск стали в чужих руках.       Отражения застыли — в полированной поверхности мечей и в направленных друг на друга взглядах.       Столкнулись лёд и пламя.       Отрубленные кончики волос мягко планируют в воздухе, падая, словно перья и пушистые хлопья далёкого-далёкого северного снега, на просоленный песок. Голова падает с глухим стуком, перекрывая брызги горячей и тоже солёной крови. В глазах дорнийца… в глазах Джуёна — застекленевших и пустых — отражение Его Высочества, как тот и настоял ночью в темнице.       В крови Его Высочества — пламя гордого, несломленного сердца пленённой железнорождёнными дорнийки.       Дорн встретил бы Хёнджуна полным кубком и спущенными знамёнами — если бы железнорождённый искал себе Дорна. Дорн нашёл его сам, попавшись мелким торгашским судёнышком в руки — едва ли полсотни новых рабов, забитые тканями и специями трюмы и добротные паруса Хёнджун отдал (отцу) королю, себе посмев оставить лишь пылкое купеческое сердце.       И купеческий череп вместо полного кубка вина.