12 часов

      Вару нервно расхаживает по комнате, наворачивая круги и о чём-то раздумывая. Ощущения от сегодняшнего дня какие-то странные, непривычные. Сегодня все такие не такие, словно с луны свалились. Или это Вару ударился головой, и всё это не более чем бред? Тем не менее день проходит гладко и даже приятно. На него даже не кричали ни разу, а желания пакостничать на удивление нет, хотя на сегодня он планировал подкрутить кресло Пика, смазать ручки Куромаку вазелином, а Зонту в чай подсыпать соли. Но весь энтузиазм как рукой сняло странное, чересчур странное поведение клонов, и портить такой момент Вару как-то не хочется. Вдруг такое событие раз в тысячелетие? Надо пометить этот день красным в календаре.       — Но делать всё равно нечего, — хмурится Вару и встаёт посереди комнаты, внимательно разглядывая интерьер, словно надеется увидеть в знакомых образах что-то новое. Затем принимается наводить порядок в своём «творческом беспорядке», но не для самого наличия порядка, а просто чтобы занять чем-то руки: перекладывает книгу со стола на тумбочку, планируя продолжить читать перед сном; поправляет стоящий у шкафа скейт так, как он обычно стоял — строго относительно шкафа и стоящих рядом роликов; небрежно перебрасывает валяющуюся на кровати одежду на стул и, чуть погодя, бросает обратно на кровать, потому что теперь как-то не комильфо. Переделав ещё тысячу очень важных дел (на деле просто перекладывание вещей с одного места на другое), Вару устало падает спиной на кровать, развалившись в форме звёздочки. — Как скучно торчать дома, — томительно произносит он в пустоту и зевает. — Поскорее бы потеплело, надоело торчать в четырёх стенах.       Что-что, а гулять Вару любит. Особенно летом: уйдёт ни свет ни заря, а вернётся поздно вечером, почти под ночь, зато довольный, счастливый и нагуленный. И, естественно, на абсолютно каждой прогулке он умудряется найти себе приключение на задницу: то в драку с кем-нибудь встрянет, то уснёт в автобусе и уедет куда-то в самые дебри города, то просто забредёт куда-то, откуда сам уже выход не найдёт. Он любит подобные похождения, они добавляют перчинку в его жизни, задаёт адреналин. Вару любит экстрим, любит жить одним днём.       Жить одним днём…       — Твои импульсивные решения и шило в одном месте обязательно тебе аукнутся, Вару. Ты живёшь одним днём и считаешь это нормальным. Абсолютно не думаешь о будущем. О своём будущем. Ты даже о себе думать не способен. Живёшь «на полную катушку», но разве это правильно? У тебя нет ни цели, ни мечты — и это неправильно. Хоть раз подумай хотя бы о себе.       В голове всплывают недавние слова Куромаку, и Вару мотает головой.       «И чего я думаю об этом? — негодует он, стараясь избавиться от навязчивых мыслей. — Я всегда думаю о себе. Наверное. Правда же?»       Вару подрывается на кровати и смотрит на свои ладони, с интересом изучая свои пальцы, ногти, кожу, словно впервые видит собственные руки и надеется увидеть на них ответ на этот вопрос.       — У тебя нет ни цели, ни мечты.       — Не правда, — вслух протестует Вару. — У меня есть и цели, и мечты, я… — и замолкает. Проходит секунда, две, три, минута, пять минут… Вару почти слышит напряжённый скрип в собственной голове и с огорчением понимает, что абсолютно не знает, ради чего живёт. Ради чего просыпается по утрам и засыпает по вечерам. Ради адреналина, ради экстрима — но та ли это цель в его жизни? Вару никогда не задумывался об этом. Или он просто не хочет задумываться, потому что такие мысли вгоняют его в неконтролируемую тревогу и тоску. Какой должна быть его жизнь? Как обычные люди её вообще живут?       — Обычно люди заводят семью, строят карьеру, — задумчиво произносит Вару, одной ногой катая скейт туда-сюда. — А чего от жизни хочу я? Если не брать в расчёт веселье и экстрим.       Вару растерянно смотрит на скейт под ногой, словно он мог бы дать ему ответ, но ответ так и не посещает кудрявую голову. Он не знает.       — Не думаю, что я вообще хочу об этом знать.       Он боится. Боится, но никогда этого не признает и не попросит о помощи, потому что он слишком горделив, хотя с самодостаточностью у него как-то туговато.       — Тц, это всё Курилка. Из-за него у меня такие тревожно-депрессивные мысли. Как бы такими темпами во второго Зонтика не превратиться, — смеётся Вару и мысленно подмечает, что даже смеяться теперь как-то тошно. Сейчас ему как-то вообще не весело. — Всё настроение мне испоганил своими нотациями. Напакосничать что ли кому… Пойду вон, Зонтику соли в чай подмешаю. И настроение быстро поднимется.       Вару резво встаёт с кровати и направляется к выходу, рывком открывает дверь и почти врезается в застывшего у его комнаты Феликса.

***

      — Ой, п-привет, Вару, — неловко произносит Феликс, никак не ожидая столкнуться с пятым. Ну, то есть, он ожидал увидеться с ним, ведь они с Зонтиком целенаправленно шли к его комнате и ещё с минуту топтались у двери, подбирая слова, но теперь, когда они вот так неожиданно столкнулись с шутником лоб в лоб, все с трудом подобранные слова вдруг улетучелись, оставив за собой одинокое перекати-поле в пустой голове. — Ам-м, мы тут с Зонтиком мимо проходили, мы хотели попленэрить на балконе.       — В середине марта, в такой дубак? — выгнув бровь интересуется Вару, опираясь о дверной косяк.       — Почему бы и нет, хах? — Феликс чувствует, как от волнения заплетается язык. Немного жутко стоять рядом с человеком, чьё мёртвое тело он совсем недавно видел в холодильнике морга, затем в гробу и больше — никогда. Всё это кажется Феликсу вычурным сном, что вот-вот он проснётся, откроет глаза и начнётся новый день, без Вару. — Вот, и м-мы тут подумали, что м-может ты…       — Захочешь порисовать с нами? — продолжает за него Зонтик. Его голос прозвучал на удивление ровно и спокойно, а сам он совершенно не выглядит чем-то обеспокоенным, в отличие от Феликса. И Вару это подмечает.       — Чё это с тобой? — нахмурившись, интересуется шутник.       — Перепил сладкого чая, — отмахивается Феликс. — Ну так что?       — Вы припёрлись ко мне, чтобы пригласить потусить с вами на балконе и ляпаться в вашей вонючей краске?       — Рисовать, — осмеливается поправить Зонтик.       — М, окей, — внезапно соглашается Вару, пожимая плечами. — Всё равно делать нечего. Ща, только переоденусь, не хочу замарать вашим цветастым говном свои любимые вещи, — затем прикрывает дверь и уходит искать одежду, которую будет не так жалко измарать в краске.       Феликс и Зонтик нервно переглядываются, явно не веря в то, что валет пик согласился порисовать с ними. Вару никогда особо не интересовался искусством. Какое-то время назад он разрисовывал гаражи и заброшки различными (и не всегда цензурными) граффити, пока не получил по шапке от полицейских и его баллончики не конфисковали. После этого его внутренний художник поубавил пыл, и больше Вару ничего не рисовал. Рисунки Зонтика, которые тот небрежно обзывал «мазнёй» он особо ни во что не ставил. Пейзажи и натюрморты он считал скучными.       «Думаю, ему бы понравился кубизм Пабло Пикассо, — мысленно предположил однажды Зонтик. — Или абстракционизм…»       Спустя минуту Вару выходит в серых, потёртых штанах и голубой толстовке, уже запачканную какими-то цветастыми пятнами. Кажется, это была краска от граффити, которая так и не отстиралась.       — Ну чё встали, пойдёмте уже на этот ваш пирнер.       — Пленэр, — поправляет Зонтик.       — Туда тоже можно.       Клоны направляются на балкон на втором этаже. Туда обычно никто не заходит, а отдыхать предпочитают на веранде (когда на улице тепло, разумеется), поэтому Зонтик переделал его под свою мини-студию, где он рисует и никому не мешает. Вообще, профессиональным рисованием он начал заниматься не так уж давно, на это его подтолкнули Феликс и, что удивительно, Куромаку. Именно они помогли Зонтику выпустить своё творчество дальше скетчбуков и тетрадных полей — на холсты.       В импровизированной мини-студии уже всё было готово к пленэру: холст надёжно закреплён на мольберте, торшер включен, ведёрко с водой, кисточки и палитра разложены на столике. Атмосфера здесь более чем уютная и по-своему эстетичная.       — И что нужно делать на это вашем пленэре? — явно незаинтересованно интересуется Вару, скрестив руки на груди. Взгляд его мимолётно обходит всё небольшое помещение, критично оценивая мини-студию Зонтика на две с половиной унылой помойки из десяти.       — Пленэр, простыми словами — это рисование на природе, — терпеливо объясняет Зонтик тоном учительницы начальных классов, параллельно с этим собирая волосы в пучок и надевая заляпанный краской фартук. — Сейчас для этого не самая подходящая погода, но порисовать природу всё-таки хочется.       — Ага, даже в ранней мартовской России есть что-то своё красивое и эстетичное! — радостно дополняет Феликс.       Вару, нахмурившись, смотрит в окно и вместо «красивой и эстетичной ранней мартовской России» видит серое, унылое нечто, с грязью, слякотью и всплывшим собачьим дерьмом, о чём брезгливо сообщает братьям. Те лишь неловко переглядываются и спешат сменить тему.       — Л-ладно, неважно, забудем об этом, — произносит Феликс, улыбаясь. — Мы хотим провести быстрый этюдный пленэр примерно на часик. И мы будем писать его вместе.       — Окей, — пожимает плечами Вару и смотрит на кисти и тюбики с красками. — И с чего нужно начать?       — Для начала нужно быстрыми мазками наметить примерно где что будет, — Зонтик открывает несколько тюбиков и уже успевает что-то смешать на широкой деревянной палитре. — Где будет горизонт, деревья, кусты, дома на заднем плане. Затем всё больше обобщать и добавлять деталей, но не стоит слишком увлекаться, потому что это этюд.       — Звучит скучно, — отзывается Вару, устремляя взгляд куда-то в окно, в серую, печальную даль. — И не скучно тебе днями тут торчать, по часу возюкать один листочек и задыхаться от вони этих химозных красок?       — Нет, не скучно, — отвечает Зонтик. Высунув язык и закрыв один глаз, он вытягивает руку вместе с кисточкой, измеряет что-то методом визирования, затем быстро проводит кисточкой по холсту, оставляя лёгкие тёмно-синие мазки. — Обычно я слушаю музыку, пока рисую. Также Феликс часто составляет мне компанию.       — Иногда рисую вместе с ним, — откликается червовый. — Но я далеко не профессионал в этом деле, в отличие от Зонти, это так, за компанию.       — Ясно, — отвечает Вару, делая вид, что этот разговор был ему интересен.       Затем бросает взгляд куда-то в сторону и замечает ещё холсты на полу, опирающиеся о стену. Какие-то ещё не дорисованы, какие-то уже закончены. Зонтик, уже что-то быстро наметивший, передаёт кисть и палитру Феликсу, а Вару в это время садится на корточки и рассматривает законченные и незаконченные картины. Много он уже оказывается успел намалевать за эти восемь месяцев (или сколько он там уже рисует?). Рисование и вправду его призвание. Зонтик писал природу, натюрморты и даже портреты. Было в его картинах что-то живое, цепляющее за душу, от чего Вару чувствует неприятный укол в груди. От чего — не понятно, но он решает на этом не зацикливаться.       — Прикольно, — безразлично комментирует он и встаёт. — Нарисуешь меня как-нибудь?       Зонтик и Феликс чувствуют, как больно в груди ёкнуло сердце. На мгновенье червовый замирает с кистью и палитрой в воздухе, но затем берёт себя в руки и продолжает писать. Зонтик неловко теребит край фартука, пытаясь подобрать слова.       — К-конечно. Обязательно, — и выдавливает из себя улыбку.       Вару на это тоже улыбается.       — Супер.       Он не знает, что это «когда-нибудь» для него не наступит уже никогда. А Зонтик и Феликс об этом знают и ничего не могут с этим поделать.       Вару сегодня умрёт. Опять.       — Чего затухли так резко? Двинься, Флекс, моя очередь, — Вару выхватывает из рук червового кисточку с палитрой и отпихивает червового от мольберта. На холсте Феликс уже успел неуверенными мазками написать серое небо и немного тронуть передний план. — Так, а мне что рисовать?       — М-можешь продолжить писать деревья, — вяло отзывается Феликс, и это добивает Вару.       — Ну, блин, так не пойдёт! — он бросает инструменты на столик и достаёт телефон из кармана. — Сами притащили меня сюда и сидят как в лужу жопой опущенные, грустят и депрессуют, словно помер кто-то. Ща включу чё-нить, взбодрётесь.       Валеты невольно вздрагивают, когда из динамика телефона пикового заорала какая-то похабная англоязычная песня. На первых же секундах Зонтик и Феликс тяжело вздыхают, потому что это была одна из самых любимых песен Вару, которую тот прослушал уже до дыр. В какой-то период он пел её везде и всегда, доводя этим клонов до зубного скрежета, поэтому текст и перевод этой песни знали все. Отрегулировав громкость, Вару выливает краски на палитру и приступает творить шедевр.       — Этот серый, тухлый пейзаж серой, тухлой России скоро доведёт вас до депрессника. Вы в курсе, что Алексей Саврасов, написавший «Прилетевших грачей» в итоге спился и помер в больнице для бедных? Хотите кончить тем же?       — Вару, зачем тебе эти цвета? Их же там совсем нет, — осторожно интересуется Зонтик, проигнорировав речь пикового. На палитре пестрят яркие, цветастые пятна, в основном преобладают оттенки, конечно же, зелёного. И такой палитры явно не наблюдается за замызганным, бледно-серым окном.       Вместо ответа Вару на корявом английском начинает громко напевать песню.       — Ай лайк айскрим, черри пай энд лемонэд виф саммер бриз, — виляя задницей в такт музыки он размашисто малюет холст абсолютно не подходящими натуре цветами и оттенками. — Ай лайк рейбоус, лефи трэилс энд поппи догс виф бамбл биз, ну чего стоите? Мы же должны малевать это произведение искусства вместе! Кисти в зубы и пошли помогать мне, а то за час не управимся!       Точно… у них всего час. Последний час, чтобы провести его в компании с их глупым, абсурдным, несуразным, но таким любимым братцем.       Феликс и Зонтик переглядываются и чувствуют, что глаза у них уже давно на мокром месте. Они быстро смаргивают слёзы, берут в руки кисти и пристроившись рядом пишут картину. Странную, яркую, абсолютно непонятную и неправильную, но они делают это вместе.       За окном вдруг пошёл мокрый снег, Вару, громко смеясь, рассказывает какие-то глупые анекдоты из «Тик-Тока», а надоевший «Rainbow & Stuff» играет на репите, но Феликса и Зонтика это ни капли не бесит. Голос и смех пятого согревает им сердца, а его странный, но такой родной запах они чувствуют даже через вонь акриловых красок. Валеты стараются запомнить каждую деталь своего брата: его жестикуляцию, его позы, его картавый голос и манеры речи. Они чувствуют, как от компании Вару им становится тепло и по-настоящему приятно в душе. Оказывается, с пиковым валетом и вправду можно весело проводить время. Жаль, они узнали об слишком поздно.       Мысленно Феликс и Зонтик прощаются с Вару.