Часть 3. Глава 3. Встречи
2 апреля 2026 г., 09:00
***
Июнь 1949-го года в Нью-Йорке выдался на редкость дождливым и жарким. Настолько дождливым, что ни один человек в здравом уме даже носа не казал на улицу без добротного купольного зонта, и настолько жарким, что частые проливные дожди напоминали скорее теплые тропические ливни, нежели те холодные континентальные осадки, которыми испокон века баловала природа здешние места. Впрочем, к яростным небесным потокам, которые так и норовят плеснуть тебе за шиворот пригоршню-другую воды, Иезекия за три года работы на своего патрона успел привыкнуть — в Аргентине это дело обычное, — и потому сейчас безбоязненно вышел из автомобиля прямо навстречу стихии. Он распахнул над головой купол зонта, шагнул чуть в сторону и склонился к открывающемуся окну за последними указаниями. — Вы ведь все помните, мой мальчик? — взволнованно спросил хозяин, и Иезекия с удивлением заметил, как мелко трясутся его костистые, испятнанные старостью руки. Нервничает старик, с самого утра нервничает, места себе не находит. Оно и понятно: не следовало им пересекать границу Штатов, ох, не следовало. Дельце можно было бы провернуть и в одной из стран Южной Америки или на Кубе — в общем, в любом месте, где настоящее имя мистера Нейбла не числится в списках международных преступников, однако нет, патрон не захотел звать к себе и приехал сам. К добру ли? — Так вы все помните? — еще раз повторил хозяин, и на сей раз в его голосе прозвучали такие недобрые нотки, что задумавшийся о постороннем Иезекия встрепенулся и поспешил кивнуть: — Конечно, мистер Нейбл. Исполню, как договаривались. — Тогда ступайте. — Мистер Нейбл откинулся на спинку сиденья и задернул шторку, а его поверенный поспешил прочь — к высотному зданию на пересечении Парк-авеню и 75 улицы, в котором квартировала интересующая патрона персона. Иезекия толкнул тяжелые входные двери, миновал просторный холл, представился въедливому, что гостиничный клоп, консьержу, прокатился в роскошном лифте на девятый этаж и наконец оказался перед нужной входной дверью. Он одернул пиджак, поправил сбившийся галстук, снял шляпу, причесал короткие волосы и только тогда, во всеоружии, нажал кнопку электрического звонка. Ожидал, что откроет прислуга, и потому, увидев на пороге особу, что так интересует патрона, несколько растерялся, опешил, не сразу сообразил представиться. — Чем обязана, мистер Тейлор? — холодно спросила открывшая дверь женщина. — Консьерж доложил, что вы по личному делу, но я вас не знаю. Вы репортер? — Нет, мэм, что вы, — пробормотал мгновенно взмокший Иезекия — уж ему ли было не знать, как эта дамочка не любит репортеров! Он еще раз нервно поправил узел галстука и полез в карман за визитной карточкой. — Я не репортер, мисс Хартманн, вовсе нет, как вы могли подумать… Я поверенный… в некотором смысле. — В некотором? — Женщина мельком взглянула на предложенный ей прямоугольник картона. — В каком именно? — Позвольте пройти? — взмолился окончательно одуревший от жары и неласкового приема Иезекия. — Это долгий и конфиденциальный разговор. Мисс Хартманн бросила на него еще один недоверчивый взгляд, нехорошо сощурилась и наконец, словно что-то решив для себя, отступила вглубь квартиры: — Прошу за мной. Незадачливый поверенный не заставил себя упрашивать и тут же поспешил за хозяйкой дома. В ней, в этой худой некрасивой женщине, каждый мало-мальски знакомый с миром искусства человек без труда признал бы знаменитую художницу — ту самую «черную вдову Третьего Рейха», чьи картины предвоенного периода своей шокирующей правдивостью однажды взорвали мирное и респектабельное американское общество не хуже, чем атомная бомба взорвала Нагасаки. — Итак? — сухо спросила хозяйка дома, когда они оба оказались в просторной гостиной, где, по всей видимости, не так уж часто принимали гостей — на мебель были надеты чехлы, а на кофейном столике скопился приличный слой пыли. — Чей же вы поверенный, мистер Тейлор? — Я поверенный мистера Нейбла, мэм, — чуть откашлявшись, отрекомендовался Иезекия. Он хотел было начать говорить о порученном, как вдруг в дверном проеме напротив появилась еще одна женщина. Она держала на весу тяжелый, очевидно наполненный до краев кофейник и шагала так осторожно, что гость невольно пригляделся, чтобы тут же неловко отвести глаза. Негоже это — с пустым любопытством рассматривать болезненно-худых, изможденных до последнего предела женщин, чьи одежда и пегие от седины волосы в полнейшем беспорядке, а глаза горят такой отчаянной решимостью, что становится сильно не по себе. Иезекия едва слышно крякнул, смущенно пригладил короткую прическу и беспомощно покосился на хозяйку дома. Та, заметив неловкость посетителя, резко обернулась и поспешила забрать из рук компаньонки кофейник. — Зачем ты встала? — недовольно спросила она. — У нас гости, — вымученно улыбнулась женщина. — А ты даже чаю не предложишь, я знаю. — Иди в постель, Рада, — тихо и как-то очень устало сказала мисс Хартманн. — Сейчас не время демонстрировать свое славянское гостеприимство. — Мне не трудно. В самом деле не трудно. — Женщина по имени Рада как-то странно покосилась и, верно, упала бы, но хозяйка дома успела подхватить её под мышки. — Прошу извинить нас, — сквозь зубы пробормотала мисс Хартманн. — Я сейчас вернусь. — Она повела больную вглубь квартиры, а Иезекия замахал руками: — Я подожду, подожду. Он положил влажную шляпу прямо на пол и основательно устроил свой поджарый зад на покрытом чехлом стуле. Собой он был недоволен — растерялся как мальчишка, позволил перехватить инициативу, чуть не провалил дело, даже не начав. Конечно, в этой женщине чувствуется стальной стержень, характер, который встречается не у каждого мужчины, и к тому же она старше почти в два раза, но и он тоже не рохля какая-нибудь, и к своим двадцати семи годам успел такое повидать, что многим и не снилось. В общем, позор и порицание тебе, Иезекия Тейлор. — Ещё раз прошу прощения, — прервала начавшийся акт самобичевания вернувшаяся хозяйка дома. — У моей подруги рак. И она… она умирает. — Мисс Хартманн задумчиво покусала нижнюю губу, и в этот момент Иезекия Тейлор впервые в жизни почувствовал странное необъяснимое влечение к женщине, которая годилась ему в матери. Испуганно моргнув, он с трудом оторвал взгляд от суховатых губ своей собеседницы и принялся рассматривать носки своих туфель. — Как несправедливо порой все оборачивается, — меж тем продолжила художница, обращаясь вовсе не к своему загадочному гостю, а скорее к самой себе. — Всю жизнь она ухаживала за страждущими, облегчала их страдания, провожала в последний путь, а теперь… теперь, когда пришло время уходить самой, никто не может забрать ее боль. Никто… Впрочем, — хозяйка дома вдруг улыбнулась такой ласковой и грустной улыбкой, что Иезекия едва поверил своим глазам, — впрочем, не берите в голову, молодой человек — в вашем возрасте ещё рано думать о смерти, а, значит, её не существует. — Вы полагаете? — глупо спросил поверенный мистера Нейбла, чувствуя, что окончательно теряет контроль над ситуацией. — Я знаю. — Мисс Хартманн тяжело вздохнула. — Так чем все-таки я могу помочь вашему нанимателю, мистер Тейлор? — Я… — Иезекия замялся, пытаясь подобрать нужные слова. — Я уполномочен просить вас… То есть мой патрон — мистер Нейбл — он просит вас о встрече, мисс Хартманн. Сегодня. Сейчас. Он ждет внизу в автомобиле, мэм. — В автомобиле? — удивленно спросила художница. — Отчего же он не поднялся сам? Зачем прислал вас? — Я не могу объяснить. Как только вы увидите его, вы сами все поймете. — Увы, я отказываюсь понимать. — Хозяйка дома сделала неопределенный жест рукой, и Иезекия понял, что отведенное ему время полностью вышло. — Прошу меня извинить. — Послушайте, — поспешно, словно боясь, что его немедленно вышвырнут за дверь, сказал Тейлор. — Послушайте, мэм. Вы знакомы с моим патроном. Знакомы давно и довольно близко, еще со времен Германии. По ряду причин он не может представиться вам своей настоящей фамилией и не может афишировать свое присутствие в Соединенных Штатах. Он и так сильно рискует, встречаясь здесь, а не на нейтральной… — Нейбл? — внезапно перебила его хозяйка дома. — Его нынешняя фамилия — Нейбл? Уж не хотите ли вы сказать?.. — Она вдруг сделала шаг вперед и оказалась так близко к своему гостю, что тот, испугавшись ее лихорадочно заблестевших глаз и сжатой в кулак руки, невольно и весьма заметно вздрогнул. — Вы ведь не хотите мне этого сказать, мистер Тейлор? — Я ничего не могу вам сказать сверх уже сказанного, — недружелюбно ответил Иезекия, решив больше не церемониться с этой несговорчивой женщиной. Дело не клеилось — это уж яснее ясного, — а все остальное имеет мало значения. — Мой патрон просит о встрече. Это все, о чем я уполномочен передать. — Ваш патрон — нацистский преступник, вы знаете? — вкрадчиво спросила художница. — Не хуже вас, — угрюмо ответил Тейлор. — И тем не менее, он просит о встрече. — Мне незачем с ним встречаться, мистер Тейлор, — холодно сказала мисс Хартманн. — И если вы сейчас же не уберетесь из моего дома, я вызову полицию. И будьте уверены, назову им все имена, которые только вспомню. Настоящие имена, разумеется. — Мэм. — Иезекия в ответ на угрозы укоризненно покачал головой и решил пустить в ход тяжелую артиллерию, к которой ему было разрешено прибегать лишь в крайнем случае: — Мэм, я также уполномочен передать, что в распоряжении моего патрона имеется некое письмо. Написанное его дочерью и адресованное вам. Разве вам не любопытно прочесть его, мисс Хартманн? — Любопытно? — Хозяйка дома усмехнулась так болезненно и так недобро, что Иезекия устыдился — сам не понимая, чего. — Вы действительно полагаете, что это может быть любопытно? — Мой патрон полагает, мэм, — неловко пробормотал Тейлор. Чувствуя, что дело провалено окончательно и бесповоротно, он взялся за шляпу. — Так что мне передать ему? — Дайте мне пятнадцать минут, — внезапно сказала художница. — И я спущусь вниз. Как узнать автомобиль вашего… патрона? — последнее слово она произнесла с такой непередаваемой гадливостью, что Иезекия невольно задался вопросом, задаваться которым не имел никакого права. Интересно, что все-таки связывало в прошлом такого человека, как мистер Нейбл, и такую женщину, как она? Дружба, любовь, ненависть, служебный долг? В любом случае, сейчас от тех чувств не осталось и следа. Страшное дело, когда былая сильная связь перегорает в брезгливое равнодушие. — Так как мне узнать автомобиль, мистер Тейлор? — нетерпеливо и властно повторила художница. — Черный «плимут» за номером 17156, — ответил Иезекия. Поняв, что на этот раз аудиенция действительно окончена, он поспешно вскочил со стула. — По левую руку от вашего дома, мэм. Хозяйка дома, очевидно занятая какими-то своими не слишком-то веселыми мыслями, рассеянно кивнула и небрежным жестом указала гостю дорогу к выходу из квартиры. Обратный путь не занял много времени, и уже через пять минут Иезекия сидел на переднем сиденье арендованного на чужое имя автомобиля и в красках рассказывал патрону о своих злоключениях. Старик выслушал его не перебивая, затем коротко кивнул, принимая к сведению все сказанное, и отвернулся к занавешенному окну. — Подождем, — глухо сказал он. — Подождем, сколько потребуется. — Как бы нам полиции не дождаться, мистер Нейбл, — начал было Тейлор, но тут же запнулся — из интересующего их подъезда прямо под проливной дождь вышла та, кого они ждали. Иезекия, понукаемый социальным инстинктом (проклятое, проклятое воспитание!) стремительно выскочил из авто, раскрыл над дамой зонт, учтиво предложил руку. Усадил на заднее сиденье рядом с патроном, а сам вернулся на водительское место, демонстративно открыл газету, окаменел затылком, надеясь, что его не прогонят. Не то, чтобы ему так уж хотелось услышать разговор этих двоих — нет, вовсе нет. Просто не было ну совсем никакой охоты мокнуть под проливным дождем или искать поблизости кафе. И потом, вдруг дамочка все же вызвала полицию и сейчас начнет тянуть время? Иезекия это сразу почувствует и успеет принять кое-какие меры — уж будьте уверены. Патрон и его столь желанная визави молчали. Прошло, наверное, минут пять (а по ощущениям — так целая вечностью) прежде, чем старик заговорил. — Здравствуйте, Сандра, — сказал он и вновь замолчал, ожидая ответной реплики. Не дождался и с тяжелым вздохом спросил: — Так и будете молчать всю дорогу? — Я к вам в приятные собеседницы не набивалась, — холодно ответила мисс Хартманн. — Мне сказали, у вас для меня письмо. Это так? — Да, письмо, — рассеянно и как-то печально повторил патрон. — Письмо, которое моя девочка написала вам перед смертью. Вы ведь знаете?.. — Да, — глухо сказала художница. — Мне писал Майкл. — Мои люди нашли ее могилу. — Старик вдруг засуетился, полез во внутренний карман пиджака, достал оттуда фотографию. — Вот фотокарточка, видите? — Он протянул карточку собеседнице и жалко, будто оправдываясь в смертном грехе, зачастил: — Красиво, не правда ли? Зелено, вода, березы. Очень спокойно, мне кажется. Кладбище для пленных немцев в маленьком местечке на берегу реки Kuyazi. Когда-нибудь я надеюсь… Мне бы хотелось… В общем, неважно. Почему вы молчите? — Что я могу сказать вам, Джейк? — тихо спросила мисс Хартманн, и в её голосе зазвучала такая застарелая, такая неизбывная тоска, что Иезекие показалось, что она сейчас взвоет в голос. — Что я могу вам сказать? — Вы могли бы сказать, что прощаете меня. И что она тоже… прощает. — Я не могу простить вас, — негромко сказала художница после долгого и тяжелого молчания. — Вы это знаете. — Пожалуйста, — взмолился старик. — Прошу вас, Сандра… Поверьте, я уже достаточно наказан: трое моих сыновей погибли на этой проклятой войне, один за другим, один за другим. Единственный оставшийся в живых не желает меня видеть. Внук не знает о существовании деда. А моя дочь, моя любимая девочка, после вашего отъезда не сказала мне ни слова. Понимаете, ни единого слова… — Мне вас не жаль, — пробормотала мисс Хартманн, но Иезекия так и не понял, насколько искренни ее слова. — Сначала я думал, что она злится и хочет меня наказать, — словно не услышав её реплики, продолжал патрон. — А сейчас… сейчас я понимаю, что она попросту онемела. Онемела от горя. Видит Бог, Сандра, я всем сердцем желал Эбби счастья, а сделал самым несчастным человеком на земле… — Ничего не изменишь, — дрогнувшим голосом сказала художница и быстрым движением стерла с щеки одинокую слезинку. — Ничего не изменишь. — Ничего… — эхом откликнулся мистер Нейбл. — Но, быть может, в следующей жизни… Вы знаете, индусы верят, что мы рождаемся не однажды, и в последнее время мне хочется, чтобы они оказались правы. — Перестаньте, Джейк, — поморщилась взявшая себя в руки мисс Хартманн. — Никакой следующей жизни не будет. После смерти нет ни Бога, ни дьявола, ни вечности — только небытие, — чему я несказанно рада. — А вы все та же, Сандра. — Старик устало вздохнул и вновь полез во внутренний карман пиджака, чтобы достать сложенную вдвое четвертинку бумажного листа. — Вот то письмо, которым я заманил вас сюда. Его передала Альберту одна женщина — ей удалось выжить и вернуться на родину. — Патрон покачал головой и горько добавил: — Даже перед смертью последняя мысль моей дочери была о вас. — Вы прочли? — быстро спросила художница. — Да, простите. — Что же… — Мисс Хартманн осторожно вынула из рук патрона адресованное ей письмо и взялась за ручку автомобильной дверцы. — Постойте. — Мистер Нейбл коснулся плеча своей собеседницы, но тут же, увидев брезгливую судорогу, исказившую черты ее лица, убрал руку. — Постойте. Я слышал о болезни вашей подруги. Рак желудка. Ужасная штука… Если я могу чем-нибудь помочь — врачи, лекарства, наркотики, — вы только скажите. — Благодарю, — сухо ответила художница, — но, боюсь, вы ничем не можете ей помочь — все, что можно было сделать за деньги, уже сделано. — А ее сын? Ведь мальчик в свои неполные пятнадцать остаётся сиротой. Быть может, я могу принять участие в его будущей судьбе? Оплатить учебу в университете, например. — Неужели вы думаете, что я не смогу или не захочу оплатить Мишелю обучение в университете? — немедленно вскинулась строптивая мисс Хартманн. — Он всегда был мне сыном, а теперь, когда его мать… когда все закончится… В общем, я усыновлю его официально. И от вас нам ничего не нужно. — В ее голосе зазвенели такие резкие надменные нотки, что Иезекие стало по-настоящему жаль своего старика-патрона, которому не давали сделать даже такую малость во искупление каких-то старых и ужасных грехов. — Я всего лишь предложил, — примирительно пробормотал старик. — Не сердитесь. Ведь мой единственный внук почти ровесник вашего мальчика. Вы знаете, он очень похож на мать, очень… — Я знаю, — глухо ответила художница. Она вышла из автомобиля, хлопнула дверцей и медленно побрела прочь под проливным дождем.***
Дорогой Анри! За то время, что я не писал тебе, со мной приключилась совершенно дикая история, из-за которой я застрял за океаном на неопределенный срок и которая, кажется, будет стоить мне миллиарда нервных клеток — если не больше. Представь себе, меня обвиняют в убийстве!.. В убийстве!.. Меня!.. Каково? Тебе уже смешно, не правда ли? Мне — уже нет. А все из-за того, что старухе вздумалось изменить завещание сразу же после моего ухода!.. И теперь я — один из полноправных наследников и главный подозреваемый. Представляю, что обо мне думает детектив портлендской полиции, которому поручено вести дело. Так и видит, небось, как я вымогаю у старухи долю в завещании, а после тюкаю по голове какой-нибудь экзотической статуэткой, коих в её мастерской — навалом. Впрочем, пока неясно, куда же я девал тело? Сбросил с утеса, на котором столь удачно примостился ее дом? Закопал в саду под хиленькой яблоней? Расчленил в ванной, а после скормил мясо прожорливым чайкам? Право слово, на этих моментах моя фантазия буксует, и мне становится жалко господина полицейского детектива, который все никак не может найти тело. Иногда я вообще задаюсь вопросом, с чего они взяли, что она умерла? Да, сразу после нашей встречи она побывала у своего поверенного и переписала завещание. Да, в её дневнике появилась запись «Наконец-то могу уйти к тебе». Да, уже много дней никто не видел ее живой. Но черт побери, кто знает, где сейчас эта восхитительная старуха: быть может, сидит в кресле-качалке на террасе собственной виллы где-нибудь на Кубе, пьет отменный ром, курит гаванские сигары и тихонько подсмеивается над всеми нами? Судя по рассказам отца, это вполне в ее духе. Впрочем, что я заладил: старуха, старуха… По отношению к этой особе подобное обращение — лишь констатация возраста, не более. Ей около семидесяти, но она из тех женщин, что не поражают мужское воображение в молодости, а к зрелости, напротив, раскрываются подобно букету пряного вина многолетней выдержки. Признаюсь, я любовался ее грациозной статью и с наслаждением ловил каждое острое словцо, коими она украшала наш недолгий разговор. Ах, Анри, почему судьба так несправедлива, и у меня не было такой замечательной бабки?.. Надеюсь, ты уже ревнуешь, милый, потому что я действительно почти влюбился в эту старую и жесткую, как сушеная вобла, мадам. Или, быть может, то была не влюбленность, а толика искренней благодарности за то, что она вернула мне мать. Я провел день, читая дневники и письма, слушая воспоминания, разглядывая картины. На них всех: моя мать — юная, счастливая, безмятежная. Совсем не похожая на те ужасные фото, что хранятся в доме бабушки Роземари. И знаешь, теперь, после столь познавательного экскурса в прошлое, мне кажется, что отец мой неправ: эта женщина все же любила мою мать, любила тем кусочком сердца, который вы, художники, не скармливаете своим внутренним демонам. А моя мать любила ее — верно и самоотверженно — так, как умеют любить лишь люди очень большой души. Отец называл эту преданность одержимостью, и я, до встречи с тобой, всегда соглашался. А теперь… теперь я сам одержим тобою. Как же я соскучился по тебе, родной. Жду не дождусь того дня, когда закончится это нелепое следствие и мы вновь воссоединимся в нашей маленькой парижской квартирке на rue Lepic. Для этого мне всего лишь нужно перелететь океан.***
Александра Андриановна Агалиди — декан факультета дополнительной подготовки иностранных студентов — сидела за столом в своем разоренном по случаю всеобщего ремонта кабинете и размеренно щелкала мышкой. Нужно было внести изменения в предложенный методическим отделом график занятий, выделить себе как минимум два свободных дня на буднях, а также проследить, чтобы и других преподавателей не заставили приезжать в академию ради одного-единственного занятия. Методисты, как водится, будут ныть и жаловаться, что учебный день не резиновый и нужно учитывать интересы студентов, но Александра Андриановна к подобным манипуляциям была нечувствительна — за пять лет работы на своей должности она поднаторела во многих подковерных играх, но играла в них без удовольствия, словно компьютер в шахматы. Когда с расписанием было покончено, она открыла план-описание своей второй персональной выставки и принялась тасовать абзацы, прикидывая наиболее выигрышную композицию. Допотопный компьютер работал еле-еле, с ленцой, но Александра никуда не торопилась. После того, как три года назад ее бывший муж увез их детей в Канаду, она вообще больше никуда и никогда не торопилась. Разве что к монитору, когда на том, в правом нижнем углу, вспыхивал маленький жёлтый конвертик, означающий, что от сына или дочери пришло новое сообщение в аське. Сегодня весточки еще не прилетали, но учитывая разницу во времени, в этом не было ничего удивительного. Александра, вспомнив о детях, привычно затосковала, но тут же, не менее привычно, напомнила себе, что в Канаде им лучше. Юлька учится на ландшафтного дизайнера и свободно говорит на трех языках, а Серёжа совсем недавно перенес операцию по внедрению кохлеарного имплантата и сейчас проходит непростой путь адаптации в чужой стране. Там он гражданин со всеми полагающимися правами и будущим приличным заработком, а здесь — бесправный инвалид, обреченных после смерти матери на нищенское существование. Да, она правильно сделала, что отпустила обоих детей в чужую страну и чужую семью — как бы парадоксально это ни звучало, но там им действительно лучше. Вот только с момента их отъезда (ну и после двухлетнего, рвущего душу и сердце романа с Соней, что уж греха таить) она совсем перестала спать по ночам. Дремала пару часов перед самым рассветом — и на этом все. Физические упражнения, горячие ароматические ванны и практика медитации, увы, не помогали справиться с внутренней проблемой, мешающей спокойно погружаться в царство Морфея, а первый же сеанс только-только входящей в моду психотерапии потерпел полное и безоговорочное фиаско. Клинический психолог, к которому она обратилась по рекомендации одного из приятелей, услышав про дядю Арика, стеклянный скафандр и неотправленные письма к давно потерянной подруге, весь как-то сник, поскучнел и, недолго думая, выписал маленькие горькие таблетки, принимать которые следовало два раза в день. Вот только после двух недель приема из окружающего мира исчезли детали, а сон так и не наладился. А детали в ее мире были важны, очень важны. Именно тогда, в период острой тоски по детям, из деталей стали рождаться картины, которые никто не мог повторить. Картины, в которых за первым, понятным каждому, слоем, скрывался слой второй, третий и четвертый. Картины, в которых было так много частностей, что на время терялось целое. Так из кажущейся многим нездоровой страсти к мелочам и деталям получилась уже вторая выставка, и втайне художница гордилась нежданным успехом, хоть и немало тяготилась той известностью в узких кругах, которую он принес. Александра так увлеклась планированием выставки, что не сразу заметила, как в кабинет без стука вошла заместитель ректора по коммерческой деятельности. — Александра Андриановна, — сказала она, присаживаясь за неимением свободного стула на краешек рабочего стола. Юбка ее была слишком коротка, а разрез на ней слишком глубок, и потому на всеобщее обозрение оказался выставлен тот кусочек бедра, который рискуют показывать посторонним немногие женщины. — Все-то вы в трудах, государь. Александра, услышав расхожую фразу из всем известного кинофильма, послушно, не прилагая к этому почти никакого усилия, растянула губы в вежливой улыбке. Шутка совсем не казалась ей смешной и давно набила оскомину, но таковы были правила игры — ничего не поделаешь. — Ольга Анатольевна. — Она поприветствовала проректоршу наклоном головы и заинтересованно покосилась на кружевную полоску чулка, которую сидящая на столе женщина так откровенно демонстрировала всем желающим. После того, как роман с Соней стал для всего преподавательского состава академии секретом Полишинеля, Александра часто ловила на себе брезгливо-негодующие или, напротив, любопытствующие взгляды, и со временем выработала к ним определенный иммунитет. Однако стремление некоторых, однозначно не склонных к однополым связям, а то и вовсе замужних, женщин к кокетливому флирту поначалу ставило ее в тупик, а после начало забавлять. Оказывается, это всего лишь еще одна игра, в которую люди играют от скуки, сексуальной неудовлетворенности и отсутствия любви. Так почему бы и не сыграть в неё? Главное, не заиграться. — Вы очень заняты? — спросила Ольга Анатольевна. Убедившись, что ее прелести не остались без внимания, она чуть порозовела от осознания этого факта. — Очень, — честно ответила Александра, зная, впрочем, что ее занятость или незанятость большой роли сейчас не играют. — Что-то случилось? — Случился крупный иностранный спонсор. — Проректор по коммерческой деятельности побарабанила тонкими пальцами по столешнице и чуть подалась вперед, чтобы создать атмосферу (или иллюзию?) доверительного разговора. — А у этого спонсора случилась дочь. — И? — спросила Александра, мысленно прикидывая, как долго ее стеклянный скафандр сможет выдержать чужой натиск такой силы. — И тут проблема, — Ольга Анатольевна вздохнула, — даже две. — Какие? — Во-первых, вышеупомянутая дочь имеет… э-э-э… некоторые особенности. А во-вторых, она хочет учиться у нас. Платно, разумеется. — Так и за чем дело встало? — удивилась Александра. — Пусть ребенок поступает на коммерческой основе. У нее проблемы с языком? — Не то слово. — Ольга Анатольевна странно взглянула на собеседницу. — Скажите, Александра Андриановна, это правда, что у вас… как бы это выразиться… особый ребенок? — Мой ребенок слабослышащий, — сухо ответила не любившая эвфемизмов Александра. — А если по-простому, то почти глухой. Какое это имеет отношение к вашему спонсору? — Такое, что дочь у спонсора не говорит. Она немая, понимаете? И это создает некоторые трудности. — В нашей стране — определенно, — согласилась Александра, вспомнив, каким было отношение к ее собственному сыну. — Так вот… — Ольга Анатольевна чуть помялась прежде, чем продолжить. — Мы тут посовещались с Анной Николаевной, и она предположила, что вы могли бы помочь девочке адаптироваться. За дополнительное вознаграждение, разумеется. Вы ведь знаете язык жестов и все такое? — Все такое, — фыркнула Александра. — Вы с Анной Николаевной, очевидно, полагаете, что глухонемые всего мира говорят на одном языке? На едином глухонемом, видимо? — А разве нет? — искренне удивилась проректор. — Представьте себе, нет. — Что, совсем ничего общего? — Ну почему же. — Александра вздохнула и закрыла документ с планом-описанием выставки, над которым, похоже, ей так и не удастся сегодня поработать. — Некоторые жестовые языки входят в одну семью и потому в основополагающих моментах очень схожи. Например, французский и русский. Или русский и американский. Они не идентичны, но понять друг друга люди могут. — Вот видите, — непонятно чему обрадовалась Ольга Анатольевна. — Эта девочка как раз американка. — Я за неё рада. Очень дальновидно с ее стороны родиться именно в этой стране. — Александра Андриановна… — Что — Александра Андриановна? — Очень крупный спонсор, — многозначительно сказала проректор. — Такой крупный, что мы, наверное, даже сможем позволить себе тот класс для аудирования, о котором вы просили Анну Николаевну в прошлом году. — В позапрошлом, — устало сказала Александра, уже зная, что согласится. — Что я должна буду делать? Конкретно? — А об этом вам расскажет отец девочки. — Ольга Анатольевна, получив принципиальное согласие, легко спрыгнула с рабочего стола, оправила свою юбку (которая, справедливости ради, была не так уж и коротка) и постучали пальцем по запястью, на котором не наблюдалось часов. — Они будут здесь, у вас, к четырем. Так что рекомендую освободить от хлама пару стульев. — Ну вы и интриганка, госпожа проректор, — буркнула себе под нос Александра. — Прямо-таки мадам Бонасье в лучшие годы. — Но ведь вам это нравится, не так ли? — кокетливо проворковала Ольга Анатольевна и, подмигнув, выпорхнула из кабинета. «Боже мой, какая самонадеянность», — пробормотала себе под нос Александра. Она нехотя поднялась из-за стола и принялась разбирать завалы из старых пыльных книг и давно устаревших методических пособий, которые по-хорошему следовало бы вынести на помойку, а не складировать в слабой надежде, что когда-нибудь они пригодятся если не современникам, то археологам. Делая это, она против воли думала о только что покинувшей кабинет женщине. Игры играми, но в последнее время что-то шло не так. Во-первых, проректор по коммерческой деятельности появлялась на горизонте декана факультета дополнительной подготовки как-то слишком уж часто, а во-вторых, ее поведение становилось все бесстыднее, юбки все короче, а намеки — все прозрачнее. Если ясно высказанное желание посетить мастерскую вообще можно считать намеком, а не откровенным предложением. Пожалуй, у них действительно могло бы что-то получиться, если бы не кольцо. Широкое обручальное кольцо на тонком безымянном пальце. После одержимости Соней, после её лжи и измен, после двух лет острой, мешающей дышать боли Александра очень трепетно относилась к собственному душевному покою и не хотела лишаться такой нужной вещи по прихоти взбалмошной женщины, которой наскучил бедолага-муж. В общем, с этими играми пора заканчивать, решила Александра. Она водрузила очередной пыльный талмуд по академическому рисунку, датированный началом шестидесятых годов, на кипу таких же древних трудов и громко чихнула, словно подтверждая верность своих умозаключений. — Будьте здоровы! — услышала она приятный мужской голос с мягким, почти неуловимым акцентом. — Прошу прощения, — машинально пробормотала декан. Обернувшись, она увидела у входа в кабинет немолодого худощавого мужчину с приятным моложавым лицом. Одет он был в светлый и безбожно мятый льняной костюм стоимостью со средний месячный заработок старшего преподавателя. — Александра Андриановна, я не ошибся? — с трудом справившись с рокотанием имени и отчества, спросил посетитель. — Декан факультета иностранных студентов? — Подготовки иностранных студентов, — по въевшейся преподавательской привычке поправила Александра. — И можно просто по имени, без отчества. — О, — улыбнулся мужчина. — Я так давно живу на две страны, что не испытываю затруднений с этим. — Как знаете. — Декан пожала плечами и вернулась за свой стол. — Прошу вас, садитесь. Если хотите, мы можем говорить на английском. — Благодарю, но не стоит, я владею русским в достаточной мере. — Посетитель легко уселся на освобожденный от хлама стул и протянул крепкую загорелую руку: — Арнольд Кирк, бизнесмен и меценат… в некотором смысле. — Александра Агалиди, — в тон ему ответила хозяйка кабинета. — Преподаватель и художник. Во всех смыслах. — Вы забавная. — Человек по имени Арнольд Кирк широко улыбнулся, и его собеседница невольно улыбнулась ему в ответ, хотя и сочла определение собственной персоны не слишком-то лестным. — Думаю, вы поладите с моей дочерью. — Посмотрим, — уклончиво сказала декан. — Кстати, где она? Мне говорили, вы придете не один. — Скоро подойдет. Ее так впечатлили архитектура и интерьеры вашей академии, что она немного отстала, чтобы полюбоваться ими. — Ясно. — Александра немного помолчала, мысленно подбирая слова. — Скажите, Арнольд, каким вы видите наше сотрудничество? Я не совсем понимаю, чего именно вы от меня ждете. — Все очень просто, Александра Андриановна. — Американец развел руками, показывая, что все действительно проще некуда. — Я всего лишь хочу, чтобы вы уделяли моему ребенку чуть больше времени, чем любому другому студенту. Она, видите ли, не говорит, и в этом основная трудность. — Так, — кивнула хозяйка кабинета. — Это с рождения? Она не слышит? — Слышит, прекрасно слышит, — будущий спонсор Академии грустно улыбнулся. — Но, увы, не говорит. По всей видимости, из-за какой-то психической травмы, которая была нанесена ей в раннем детстве. Мы не знаем, что это за травма. — Не знаете? — Не знаем, — подтвердил Арнольд Кирк. — Видите ли, Чарли нам с женой не родная — по крови, я имею в виду. Она пришла к нам сама. Трехлетней или около того. Пришла в одиноко торчащий на краю утеса дом, который мы купили, чтобы хоть иногда отдыхать от шума и городской суеты. Как она оказалась там, в доброй сотне миль от Портленда, как выжила одна без еды и воды, как не сорвалась со скалы — на эти вопросы мы до сих пор не знаем ответов. — И что было дальше? — с любопытством спросила Александра. Она не призналась бы в этом и под страхом смерти, но ее тронула та нежность, с которой этот немолодой мужчина говорит о своей неродной дочери. — Дальше? Дальше мы вызвали службу спасения, разумеется, а те уже сообщили социальным работникам. Девочку забрали, и мы с женой весь отпуск думали о том, как она и что. В общем, когда стало понятно, что родных не найти, мы приняли решение удочерить ее. У нас четверо сыновей, и мы всегда хотели девочку, но жена болела, врачи не рекомендовали еще рожать. И вот Чарли… Мальчишки в ней души не чают, да и мы с женой тоже. Она такое солнышко, что не любить её невозможно. Вы увидите. — Допустим. — Александра едва заметно хмыкнула. — А почему она хочет учиться именно у нас? В Петербурге есть более перспективные варианты. Я не отговариваю вас, не подумайте лишнего, но ситуация действительно необычная. — Александра Андриановна, — американец обозначил короткую паузу, а затем продолжил: — дело в том, что моя дочь хочет учиться не в академии. Она хочет учиться у вас, — сделав ударение на последнее слово, Арнольд Кирк опять улыбнулся. — И только у вас. — У меня? — растерянно переспросила художница. — Но почему? — Блажь. — Бизнесмен и в некотором смысле меценат пожал плечами. — Чарли не нужно зарабатывать себе на жизнь и потому она ищет себя: прослушала курс истории искусства в Национальной академии, сама рисует эскизы одежды, шьет по ним, а недавно вот увидела в каком-то журнале фотографии с вашей выставки, посетила ее в Барселоне и вот… Хочет учиться только у вас. Говорит, что вы Клод Моне в юбке, что прямо сейчас вы творите историю, создаете новое направление или что-то вроде того. — Но… Но я не преподаю художественные дисциплины… — пробормотала ошеломленная сомнительным комплиментом Александра. — У меня нет на это ни времени, ни сил. У меня нет класса, понимаете? Я преподаю только русский как иностранный да и тот — на подготовительных курсах и первокурсникам. — Но ведь вы могли бы сделать исключение, — вкрадчиво сказал американец. — В частном порядке, так сказать. — Давать частные уроки? Зачем? В академии есть мастера, классы которых дадут вашей дочери несравненно больше знаний и навыков, нежели это сделаю я. Поверьте. — И тем не менее. — Я не даю уроки, Арнольд. Извините. — Что же, жаль. — Арнольд Кирк вздохнул. — А Ольга Анатольевна заверила меня, что вы сделаете исключение. — Ольга Анатольевна не в курсе всей ситуации. Несостоявшийся спонсор хотел еще что-то сказать, возразить, возможно, но не успел — в дверь кабинета неуверенно постучали. И в тот момент, когда массивная створка начала открываться, Александра почувствовала, что вновь проваливается в очередную кроличью нору и летит вверх тормашками в неведомом направлении, чтобы в конце пути внезапно оказаться в огромном зале, заполненном шумной и суетливой толпой. Она стояла среди хаотически двигающихся, возбужденно галдящих по-немецки людей, а в лицо ее тревожно всматривалась молодая белокурая женщина, чей пронзительный взгляд, проникая в самое нутро, под спасительный стеклянный скафандр, причинял невыносимое, почти физическое страдание, от которого хотелось кричать, будто младенцу, впервые вдохнувшему мир. Александра сделала попытку заслониться рукой от этого пронизывающего не хуже рентгеновских лучей взгляда, но из-за усилия, сделанного в том, другом мире, не удержалась в иллюзии и вывалилась обратно, в реальность. Вокруг все было по-прежнему: все так же тихо жужжал включенный компьютер, и все так же переносной вентилятор нарезал ломтиками тяжелый петербургский зной, и немолодой американец все так же сидел на стуле в её захламленном до безобразия кабинете. Вот только у двери стояла та самая белокурая женщина (нет, скорее девушка лет двадцати — не более) и строго и вопросительно смотрела на нее своими невозможными голубыми глазами. В руке её была карточка с крупно написанными от руки словами. «Sorry, I'm mute», — прочла Александра и внутри нее, внутри проклятого и благословенного стеклянного саркофага, забилась и затрепетала такая острая, такая невыносимая нежность, что захотелось плакать от боли и радости. Потому что теперь она точно знала: смерти нет, и рано или поздно все возвращается на круги своя.
