Сложить оружие

Мэг приезжает в гости на следующих выходных. С ней отношения более-менее налаживаются. Они накуриваются травкой в той комнате, где Фрэн превратила часы в свой тайник, после того как мама с сестрой отправляются спать, и лежат вместе на толстом ковре, слушая, как тикает секундная стрелка. Потрескивает огонь. — Я никогда не смогу рассчитаться с тобой, — заговаривает в конце концов Мэг. На какое-то время они замирают. Марта моргает. — Не сможешь, — отвечает она. — Я… величайшая лицемерка в мире. Но и извиняться перед тобой — тоже плохо, как будто я заставляю тебя делать так, чтобы мне становилось легче. Только то, что Марта под кайфом, сподвигает её ответить честно: — Я не хочу, чтобы тебе становилось легче. Мэг давится смешком, а затем кашлем. — Хорошо, — говорит она с явной улыбкой. — Просто отлично. Но… это значит, что мне следует оставить тебя в покое? Я ведь могу. — Нет, — решает Марта. — Не значит. Но на то, чтобы забыть, понадобится время. — Это точно. Понимаю. Вопрос со статусом твоей матери решился? Марта вздыхает. Признание, которое ей предстоит сделать, утомительно, но она ведь всё равно собиралась признаться. — Не совсем. Рэнсом мне помогает. — Что?! — Мэг перекатывается, чтобы взглянуть на неё. — Это как так? Он всё ещё пишет тебе? — Я навестила его. — Глядя, как шокирована Мэг, Марта не может сдержать улыбку. — На прошлых выходных. Да. Перепечатала номер телефона с его мобильника. И получила совет. — Постой-ка. — Мэг опирается на руку, чтобы лучше рассмотреть Марту. — Притормози на секунду. Какого чёрта ты его навестила? Что там с письмами? Марта пожимает плечами: — Ну, он продолжил писать. — И что ты сделала? — Я… ответила. Несколько раз, — сбивчиво признаётся Марта и тараторит дальше: — А потом мне понадобился его телефон, и его избили, так что… — Так что ты просто взяла и приехала к нему? — Голос Мэг на несколько тонов выше, чем обычно. — Серьёзно? Марта поворачивается и мерит её взглядом. — Он твой двоюродный брат. Это ведь ты говорила мне, что он не псих. — Я не имела в виду, что нужно к нему приезжать! — Мэг оказывается очень близко к ней. От неё пахнет дорогими духами, чем-то типа пачули, а на кончиках её волос бликуют отблески огня. — Тебе стоит приехать, — говорит чуть позже Марта. — К нему. Ему там одиноко, родители его не… — Ага. — Со вздохом, похожим на стон, Мэг шлёпается обратно на спину. — Я постараюсь. Семья разваливается на части. «Может, она никогда и не была единым целым», — думает Марта, но вслух не произносит. — Кажется, у Джейкоба какие-то проблемы, — продолжает Мэг. — На днях он написал мне в твиттере, поэтому я сделала тред о том, как на самом деле происходит получение политического убежища, а он просто лайкнул один из твитов в середине. И я ни черта не понимаю, что об этом думать. Марта кивает. — Стоило бы спросить его, — предлагает она. — Думаю, да. Мама сказала, что у Уолта сейчас явно тяжёлые времена. Она слышала от Линды, что в прошлом месяце его заметили пьяным за рулём. — Оу, — откликается Марта — из вежливости, потому что, честно говоря, её не волнуют тяжёлые времена Уолта, да и Джейкоб тоже волнует не особо. Наверное, от Мэг это не укрылось: продолжить разговор на эту тему она не пытается. — Было бы хорошо, — говорит наконец она. — Держаться вместе. Младшему поколению. По крайней мере, быть лучше, чем наши родители. — Очень надеюсь, что быть лучше, чем ваши родители, будет не так уж сложно, — отвечает, не подумав, Марта, и смеётся, когда Мэг ударяет её по руке. — Мне жаль, что я это сказала. — Не-а! — Правда жаль. — Марта делает многозначительное выражение лица. Мэг фыркает. — А, точно. Ладно. Что ж… пожалуй, я попробую поговорить с Рэнсомом. Как он там? — Он… — Марта постукивает кончиками пальцев по ковру, зарываясь ими в ворс. — Похоже, ему одиноко. Моя сестра так сказала, и она права. Он влез в драку, так что… — Типично для него, — соглашается Мэг. — Но и нехорошо. — Нехорошо. — Марта скрещивает руки на животе. — Вы вообще были когда-то близки? Как кузены. Мэг снова глубоко вздыхает. — Не знаю. Наверное, нет. Но я не думаю, что уже поздно что-то изменить. Во всяком случае, я попытаюсь. Посмотрим, попытаются ли они. Парни. — Парни, — повторяет за ней Марта. Может, ей не стоит быть такой великодушной к Рэнсому. Он мог быть рад видеть её, но в тоже время ею манипулировать. Он мог использовать своё одиночество против неё. Всё это может быть правдой одновременно. Но ей и не нужно принимать решение прямо сейчас. Прямо сейчас у неё есть возможность лежать здесь рядом с Мэг и медленно засыпать, пока огонь гаснет.

***

Рэнсом звонит несколько дней спустя; Марта прослушивает начало сообщения на автоответчике, в котором тот спрашивает, приняла бы она звонок, и вешает трубку. Внезапно она понимает, что не может представить себе разговор с ним. Мысль отзывается паникой, и Марта направляется в кабинет Харлана и закрывает за собой дверь. Она заменила диванчик, на котором он умер, плюшевым креслом и столиком с лампой, а также убрала все охотничьи трофеи. Навевающие клаустрофобию полки с книгами окружают её; их края слишком близко, чтобы ей было комфортно. Она сидит в кресле и пытается понять, что с ней происходит; боль от потери Харлана бьётся в груди вместе с её продырявленным сердцем. Последние пять лет своей жизни она провела рядом с Тромби. С самого начала Харлан сказал ей, чтобы она обращалась к Рэнсому по его второму имени, и это обозначило её как часть семьи лучше, чем могло бы что-либо ещё. А потом были праздники, проведённые вместе, шесть дней рождения, Дни независимости, Дни благодарения, рождественские дни. Рэнсом никогда с ней особо не общался, Линда и Уолт постоянно ругались — но Харлану нравилось, когда его окружали не только написанные им книги, но и его семья. Физическое воплощение его наследия. Теперь Марта знает, что она была частью всего этого из-за Харлана, и это... Она не знает, каково это. Честно говоря, она не знает, считается ли это вообще. «Семьи должны создаваться по согласию», — думает она; а ведь никто из остальных не хотел, чтобы она была частью семьи, — кроме, может быть, Мэг. Может, её терпеть не могли именно из-за того единственного, что она могла делать, чтобы заработать своё место в семье: она победила бы их всех. И по какой-то причине, думая о совершённом на неё Рэнсомом покушении, она вспоминает, как Харлан перевернул доску с го. Тромби никогда не умели признавать поражение. Кажется, она начинает это понимать. Элис стучится в дверь и заходит. — Ты в порядке? — спрашивает она. — Ты сюда как будто сбежала. Марта вздрагивает — и со слезами рассказывает Элис обо всех своих противоречивых мыслях, после чего этот клубок словно материализуется рядом с ними. Марта прижимает подушку к груди и избегает взгляда сестры. — Я тебя слышу, — неторопливо говорит Элис. — Но как это то, что он пырнул тебя, занимает в твоём списке куда более низкую строчку, чем стоило бы? — Он не пырнул меня. — Но хотел. Если бы он всадил нож тебе в грудь, то ты, скорее всего, была бы мертва. По-настоящему мертва. А теперь ты хочешь с ним дружить, по какой такой причине? Просто хочу убедиться, что ничего не упустила. — Элис кажется сильно раздражённой. Вроде как у неё есть на это основания. Марта лишь кивает. — Ага, думаю, суть в этом. — Ты рехнулась? — Не знаю. Может. Вся семья хотела, чтобы это произошло, он всего лишь добрался до меня раньше. — От этого! Ничуть! Не легче! — резко отзывается Элис, а затем стонет. — Только ты можешь в такое вляпаться. Сочувствовать собственному убийце. Марте видится важным, что он, вообще-то, не её убийца, но вслух говорить об этом не хочет. Она едва не говорит ещё кое-что — кое-что о том, что промахнуться он не мог. Или что-то типа: «Если бы ты сделала то же, что и он, я бы тебе сочувствовала». Но затем она осознаёт, что теперь всё встало на свои места. Самое безумное — то, что она уже должна была это знать. По сути, она сказала об этом Рэнсому, когда навещала его, пусть и не вслух, и он её понял. Для неё он — семья. Линда, Ричард, ещё кто-то — нет, но Харлан, и Рэнсом, и Мэг — да, и их она простила. Конечно же, уже простила. От семьи отказаться сложно. — Я не буду поощрять это, — сердито говорит Элис. — И не надо. — Ты ничего им не должна. Они обращались с тобой, как с дерьмом. — А некоторые — ещё хуже. Марта согласна. — Но если тебе нужно найти этому место в своей системе координат, то я рядом. В качестве моральной поддержки. Не держи меня в неведении. Я должна быть в курсе, — настаивает Элис. Нужно что-то ответить — промолчать не получится. — Я буду держать тебя в курсе, — отвечает она, и она честна настолько, насколько возможно. По крайней мере, достаточно, чтобы её не стошнило, и на сегодня этого хватит. Она хочет снять трубку в следующий раз, когда Рэнсом позвонит, правда хочет. Но он звонит в тот момент, когда она вышла встретить Кэт Лоуэлл, и к телефону подходит Элис. Очевидно, она отчитывает его, потому что потом она довольна собой до чрезвычайности, и больше Рэнсом не звонит. А неделю с лишним спустя приходит письмо.       ХЕ-ХЕ, ТАК ТЫ НЕ ШУТИЛА НАСЧЁТ ТОГО, ЧТО ЗАНЯТА? ЛАДНО, Я НЕ ПРОТИВ И ПЕРЕПИСКИ. НЕ ТО ЧТОБЫ У МЕНЯ БЫЛИ ИДЕИ ПОЛУЧШЕ.       ТВОЯ СЕСТРА КАЖЕТСЯ ОЧЕНЬ «МИЛОЙ». НЕ САМАЯ БОЛЬШАЯ МОЯ ПОКЛОННИЦА. ОНА ПРОДОЛЖАЕТ НАЗЫВАТЬ МЕНЯ УБИЙЦЕЙ, И ХОТЯ Я ДОГАДЫВАЮСЬ, ЧТО ТЕХНИЧЕСКИ ОНА ПРАВА, Я НЕ… ЧТО Ж. НЕСПРАВЕДЛИВО ТАКОЕ ГОВОРИТЬ, КОНЕЧНО, НО ПООБЩАТЬСЯ С НЕЙ БЫЛО СТРАННО. Я И НЕ ДУМАЛ, НАСКОЛЬКО ОНА ЗЛА. И ТВОЯ МАМА, ВЕРОЯТНО, ТОЖЕ. ВЕРНО?       ТЫ СВЯЗАЛАСЬ С КЭТ НАКОНЕЦ? СООБЩИ МНЕ, ЕСЛИ ОНА БУДЕТ ГОВНИТЬСЯ, Я ОТПРАВЛЮ ЕЙ ПОЛУГРОЗНОЕ ПОСЛАНИЕ. ЭТО ВСЁ, ЧТО Я МОГУ НА ДАННЫЙ МОМЕНТ СДЕЛАТЬ.       Я БЫЛ ОЧЕНЬ РАД ВИДЕТЬ ТЕБЯ. ЕСЛИ ТЕБЕ ПОНАДОБИТСЯ В МОЁМ МОБИЛЬНИКЕ ЕЩЁ ЧТО-ТО, ТО ТЫ ЗНАЕШЬ, ГДЕ МЕНЯ НАЙТИ.       РЭНСОМ Марта перечитывает дважды — во второй раз тщательнее, ища скрытый смысл, загадки от Тромби. Рэнсому неприятно, что её сестра назвала его убийцей. Он не рассматривал возможность того, что её мама расстроена тем, что он пытался её убить. Он хочет сделать всё возможное, чтобы помочь её маме. Он предложил ей приехать снова. В конце концов она отвечает на единственное предложение в письме, которое обдумала хорошо:       Я не занята. Позвони снова. Часть её ждёт, что он не станет. Тромби плохо принимают отказы, уж ей ли не знать. Но спустя три дня после того, как она отправляет письмо, ей звонят из тюрьмы, называют его имя, а затем автоответчик спрашивает, примет ли она звонок. Она принимает, нажав единицу в режиме тонового набора, и едва может дышать. Недолгую секунду звук в трубке ограничивается лёгким фоновым шумом. — Скажите мне, что это Марта, — произносит Рэнсом в конце концов. — Это я, — отвечает она. — С новым препарированием себя я бы не справился. — Всё прошло настолько плохо? — Всё прошло достаточно плохо, — говорит он с улыбкой в голосе. — Элис была мучительно методична. Её тянет спросить, в порядке ли он, но что-то подсказывает ей подождать. — Сколько тебе разрешено разговаривать? — Около десяти минут, — отвечает он. — Меньше, если я с кем-нибудь собачусь. Чего я не делал. Пока ты не… — Почему ты собачишься с кем-то? — Марта сворачивается калачиком в кресле Харлана. — Да, пока ты не спросила — я в порядке, — говорит он с теплом. — Я… хорошо себя вёл. — Этот оборот вызывает у него то ли смех, то ли раздражение. — Давай не будем тратить время на это. — Ладно, — соглашается Марта. — Как там дела с Кэт? Всё наконец получилось? Она не ожидала, что первым вопросом, который он задаст, будет этот. — Да, — отвечает она. — Получилось. Я созванивалась с ней, и мы дважды встречались. Она взяла вопрос под свой контроль, она великолепна. — Хорошо, — чётко произносит он. — Убедись, что она обозначает тебе конкретные сроки. И продолжай наседать на неё, потому что её приоритеты будут зависеть от того, насколько ты заноза в заднице. — Поняла. Спасибо. — Всегда пожалуйста. — Он ненадолго замолкает. — Ты… слышала что-то от кого-то из семьи? Марта хмурится и рада, что он не может этого видеть. — Например? — Ну… моя мать связывалась с тобой? Хо-хо. — С тех пор, как я отправляла ей фотоальбомы и прочее, — нет. Линда всё-таки не самая большая моя поклонница. — Ага. Добро пожаловать в клуб. С пожизненным членством. Как там Мэг? — В порядке, — отвечает Марта. — Рассказывала что-то о проблемах Уолта и Джейкоба. Подробностей не знаю. С каких пор тебя интересует семья? — С тех самых, как мне перестали писать друзья, — говорит он со смешком, а затем ненадолго замолкает. — Ты-то как? И как там твои поживают? Марта отвечает не сразу. — Я… справляюсь. И моя семья… в порядке, лучше, чем раньше. Думаю, я делаю то, чего хотел бы Харлан, так что… — И тебя это устраивает? — О чём ты? — Заниматься тем, чего хотел какой-то старик, и распоряжаться состоянием, которое ему ничего, кроме проблем, не доставляло. Это соответствует твоим целям? Вопрос как будто отзывается эхом. — Я… — начинает Марта, но тут же замолкает. Она не может сказать, что ей не нужна цель: не уверена, что это было бы правдой. — Я работаю над этим. Как у тебя дела? — Скучно, — отзывается он. — Я на протяжении пяти лет проводила с твоим дедушкой по двенадцать часов в день. Я не против скуки, — комментирует она. — Что-то не так? Ты уходишь от вопроса. — Угу, — вздыхает он. Ей требуется секунда, чтобы понять, что это — ответ на вопрос. — Но весёлого мало. Давай просто… Как там с изданием последней книги Харлана? — Нет. Я не хочу говорить о книге Харлана. Что не так? — Я в тюрьме, — отвечает Рэнсом, — вот что не так. Я… не знаю. Не готов к этому. И мой дед только что умер, так что… Она никогда не видела или слышала его таким — расстроенным и подавленным. Тот Рэнсом, которого она знала, всегда старался такие вещи контролировать. — Ладно, — говорит Марта. — Я выбираю художников для мемориального изданиях книг Харлана. Для твёрдых обложек. Один из них предложил, чтобы все они были кроваво-красными. Мне понравилось. — Интересно, — отзывается Рэнсом. — Что значит «интересно»? — Звучит здорово, — поясняет он. — Но если ты хочешь заставить людей раскупать книги, то нужна уникальность. — Мне не нужно, чтобы их раскупали, мне нужно почтить память Харлана так, как ему бы понравилось. Рэнсом мгновение молчит. — И ты ведь действительно серьёзно, не так ли? Тебе нужно оставлять заметки. — Что? — Заметки. Типа как Харлан делал. Ему бы понравилось. Всегда думал, что Уолт в конце концов додумался бы до этого. Это заставило бы Харлана подумать о популяризации, сто процентов. Марта вспоминает после этого — впервые — о записной книжке Харлана, где он всё время что-то фиксировал. После всего, что произошло, она её в комнате так и не нашла. В местах, в которых Марта смотрела, её не было нигде. Нужно будет поискать. — Интересная идея, — комментирует она вслух. — Интересная в плохом смысле? — Интересная в смысле… Я подумаю на этот счёт. — Спасибо. А вот это звучит непохоже на него. — За что? — За то, что… — он вздыхает в трубку, — …слушаешь меня. Или делаешь вид, по крайней мере. Меня не особо волнует, если ты и притворя… — Я не притворяюсь, — перебивает она. — Я не могу. И вновь в трубке звучит лишь фоновый шум. — Ага, — заговаривает он в конце концов. — Что ж. — Не за что. Это полезно. Твои идеи полезны — ты ведь член его семьи. И у тебя есть связи, которых нет у меня. Я не притворяюсь. Сердце по какой-то причине заполошно колотится. На другом конце провода раздаётся какой-то шум. — Хорошо, — говорит наконец Рэнсом. — Верно. Отлично. Мне пора идти, однако… — А, да, ладно. — Я позвоню снова. — Хорошо. Я буду здесь. Ей кажется, будто он смеётся. А затем он кладёт трубку, и Марте остаётся переживать эти несколько минут снова и снова.

***

Теперь вместо того, чтобы писать, Рэнсом раз в несколько дней звонит. Она не успевает снимать трубку каждый раз — иногда это делает Элис, — но даже это становится своего рода равновесием. — Запас претензий Элис сходит на нет, — сообщает Рэнсом в начале одного из разговоров — где-то спустя месяц после того, как они начали созваниваться. — Да? — спрашивает Марта, опускаясь в кресло в своём кабинете; она пытается думать о нём как о своём кабинете, а не кабинете Харлана. Она повесила сюда маленькую картину, купленную на барахолке, и ещё не решила, к месту ли она здесь. — Мы разговаривали вчера, — отвечает Рэнсом. — Она костерила меня всего-то пять минут, прежде чем перешла на тираду об американской ксенофобии. Марта улыбается: — Это прогресс. — Что-то произошло? Элис казалась более загруженной на этот счёт, чем обычно. — Да, — признаётся Марта. — Уолт объявился. — О господи. — Орал. Часа в три ночи, кажется, и он был пьян. Я вызвала полицейских, и им пришлось арестовать его, чтобы увести. — О чём орал? Чего добивался? В это с трудом верится, учитывая предмет разговора, но она чувствует себя в безопасности. Ей комфортно так — прижимать трубку к уху, свернувшись где-нибудь калачиком. Теперь голос Рэнсома ей знаком, и она хорошо различает все его полутона. — Он думает, что я хочу от него советов насчёт издательства. — Марта даже позволяет себе повеселиться. — Или, точнее, что его советы мне нужны. Вроде он упоминал что-то насчёт того, что я плохо справляюсь. И, само собой, не обошлось без типичных обвинений в том, что я украла ваше состояние. — Ну конечно. — Рэнсом — само терпение. — Ты же знаешь, что это твоя вина. — Ах да, как я могла забыть? — отвечает Марта в тон ему. — Но это напугало маму и Элис. Они хотят, чтобы по ночам здесь дежурила охрана. — Хорошая идея. — Я тоже так подумала. Посмотрим. — Знаешь, Мэг приезжала ко мне на мой день рождения. Не буду допрашивать тебя и выяснять детали, но… это ведь ты попросила её приехать, так? Марта многозначительно не возражает. — Ладно, — заговаривает Рэнсом спустя секунду. — Что ж. У неё было что ещё рассказать о нём, но я рассудил, что тебе не интересно. — Не особо. Он смеётся. — Ага. Я не лежу без сна из-за дядюшки Уолта. По праздникам он всегда был гондоном. — Ах да, вы двое спорили друг с другом почти так же, как и с Харланом, верно? Я помню. — Марта вспоминает пару деталей; Уолт обычно вёл себя с ней дружелюбно — стараниями Ричарда, когда тот утверждал, что они с ней в одной лодке, — но, очевидно, думал, что она его дружелюбия не стоила. — Ага, — откликается Рэнсом. — Когда я учился в колледже и произошёл настоящий взрыв, тебя с нами ещё не было. — Что тогда произошло? — Ну, это была особенно полемическая Пасха, — начинает Рэнсом, и Марта фыркает. — И я имел удовольствие выслушивать от мужика в пастельном поло, какой же я неудачник. Не в первый раз уже. И не в последний, вообще-то. — Почему неудачник? — Кто ж теперь вспомнит? — Ты, — настаивает она. — Разве нет? Марта всегда может сказать, когда удивляет его, — потому что он запинается, пусть и на секунду. Затем он отвечает: — Он сказал, что единственное, чем я способен помочь семье, — это самоубиться, чтобы точно больше не налажать. Примерно с этого неразрешимые противоречия и начались. Теперь удивляется уже она — и возмущается своему удивлению, потому что именно этого Рэнсом и добивался. — Так и сказал? — тихо спрашивает она. Учитывая судьбу Харлана, теперь это оскорбление, само собой, стало более тяжёлым. — Угу. — А остальные как отреагировали? — Лучше поинтересоваться этим, чем его самочувствием. Таких вопросов он избегает. — Почти никак, — сообщает он с напускной несерьёзностью, которую Марта, как ей кажется, замечает. — Мать использовала это как предлог, чтобы на протяжении двадцати минут обсирать «Кровь как вино», а отец был слишком занят перепиской с одной из своих подружек, чтобы что-то заметить. Вот скажи, зачем ставить на телефоне такой огромный шрифт, если у тебя три интрижки? — Он просто напрашивался, чтобы его поймали, — шутит Марта (потому что Рэнсом любит такое), но рассеянно (потому что не то чтобы она на шутки настроена). — Эй, — говорит Рэнсом. — Не надо. — Не надо что? — Не начинай меня жалеть. Я в порядке. Он явно не в порядке, но Марта думает, что это, наверное, не телефонный разговор. — Хорошо, — отвечает она. — Поразительная уклончивость. — Кто бы говорил. После очередной паузы он заговаривает с улыбкой в голосе: — Знаешь, я привык считать себя хорошим лжецом. — Ты хороший лжец. — Когда речь идёт о том, чтобы недоговаривать правду, мне с тобой не сравниться. Именно об этой его интонации Марта думает больше всего, когда занимается другими вещами, бездельничает или ужинает. Интонации, означающей, что он Марту сейчас воспринимает. Всё остальное почти что того стоит. — Что ж, — сообщает она вслух, — хочешь жить — умей вертеться. — Вроде ты не рассказывала — когда это началось? Рвотный рефлекс. Ещё в детстве, да? — Да. Когда ей было пять. Она моргает, вспоминая кабинет медсестры: линолеум, тусклые персиковые стены. Прежде, чем взрослые сложили два и два, она провела с этой медсестрой много времени. — И в чём причина? — Сложно вспомнить… давно дело было. Марта поднимается. С желудком что-то не так, и она знает, что дальше будет хуже. А Рэнсом знает, что останавливаться на достигнутом не стоит. — Давно, — соглашается он. — Однако полагаю, что ты всё-таки помнишь. Это ведь было определяющим моментом твоей жизни. — Ну прям уж определяющим, — отвечает она — раздражённо, потому что в коридоре холодно, меж тем как в кабинете ей было уютно. — Это всего лишь рвота. — Марта, — обращается он с теплом, и она не ожидала от него такого, поэтому замедляет шаг. — Тебя стошнило мне на лицо. После этого мы как бы прошли точку невозврата. После этого она мчится в ванную и успевает сказать: — Ничего подобного, — прежде чем отключает звук, оставляет телефон на полке и склоняется над унитазом. — Тебе же хуже, — говорит он, когда её прекращает рвать. — Когда часто тошнит. Пищеводу плохо или типа того. Да? И зубам. — Ого, а я и не думала, — едко комментирует она. — А этот твой сарказм, кстати, не котируется как враньё, получается? Забавно, — весело хмыкает он. — Это так, к слову. — Буду иметь в виду. — Знаешь, ты ведь не должна врать мне. — Его тон становится более серьёзным. — По крайней мере, не столь очевидным образом. — Это элементарная вежливость, — парирует она. — Я не давлю на тебя, когда врёшь ты, и уж тем более не стала бы, если б тебя от вранья тошнило. И просто к сведению — до того, как я повстречалась с тобой, этого не было в моей рутине. Промежутки обычно были длиной в месяцы. В годы. — Ладно. Я тебя услышал. Но я не особо, вообще-то, известен как сдержанный человек. — Как убийца ты тоже был не особо известен. Всё меняется, — говорит она. Ей хотелось, чтобы это было сказано со злостью, — но не с такой. За её словами следует тишина, и это подсказывает ей, что Рэнсома задело. — Я вовсе не собиралась… — начинает она. — Перестань. Ты собиралась. — Его голос звучит ниже, чем обычно. — Мне надо идти. — Серьёзно? — Нет. Но я хочу. — И Рэнсом кладёт трубку. Может, Марте стоило бы испытывать вину. Рэнсом ведёт себя так, словно его ударили ниже пояса. Однако, прислонившись к раковине и прижимая к губам телефонный динамик, она думает лишь: «Так вот каково это». Защищаться, отвечать ударом на удар. Ей по-прежнему некомфортно, но извиняться она не собирается. Ничего неправдивого она не сказала — даже не стала разражаться в его адрес справедливыми обвинениями. Как минимум — в том, что Рэнсом способствовал смерти собственного вроде как любимого деда. Сколько ещё она будет бить его по больному? Раз уж он слишком болезненно реагирует и не желает это признавать. Порой их связь кажется нерушимой, но столь же часто кажется, что для того, чтобы её разорвать, хватит нескольких секунд.

***

Теперь, когда Мэг окончила колледж, она показывается раз в месяц или около того. Её спальня вполне себе обжита. У неё есть собственная полка в кухонном шкафу, и она покорила маму с Элис — хотя последнее произошло исключительно потому, что Марта решила: о роли Мэг в ситуации с иммиграционным статусом им знать не стоит. Она чует нутром, что это решение было правильным. Марта никогда не видела Мэг такой счастливой, как в те моменты, когда они готовили вчетвером ужин — эмпанадас, или тамале, или сэндвичи. И Марте думается — если бы Мэг знала, что существуют люди, которые её любят, которые о ней позаботятся, — то, возможно, её внутренний стержень был бы твёрже. Когда у Марты день рождения, Мэг, как правило, появляется с подарками и выпивкой. — Если ты хочешь, чтобы я свалила, так и скажи, — сообщает она, прежде чем войти. — Я прекрасно пойму твоё желание отметить день рождения только с семьёй. — Проходи. — Марта закатывает глаза. — Конечно, я рада, что ты пришла. Мэг заходит, но не похоже, что верит её словам. Большую часть вечера она ведёт себя тише воды ниже травы. Она принесла с собой кексы, но стесняется съесть хотя бы один из них, и у Марты сердце сжимается. Когда все уходят спать, Мэг следует за Мартой в её комнату, держа в руках пакеты с подарками, которые оберегала весь вечер. — Не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной, ну, притвориться, что тебе они понравятся, — объясняется она. — С чего бы мне притворяться? — спрашивает Марта. — Да ну брось. Я буду счастлива. Давай сюда. Мэг тяжело вздыхает и валится на кровать, но пакеты отпускает, так что у Марты появляется возможность рассмотреть содержимое. Марта садится рядом и начинает распаковывать. Первая коробка большая — новые конверсы кроваво-красного цвета. — Это шутка. Чтобы в следующий раз тебя не вычислили, — поясняет Мэг, и Марта улыбается. В пакете поменьше оказываются две коробочки с драгоценностями. В одной — серьги-гвоздики с тёмно-синими камнями, обрамлённными золотом. — Мэг, — медленно произносит Марта. — Просто открой последний. — Мэг подтягивается и садится, пристально следя за Мартой. Последний подарок — золотая цепочка с золотым кулоном; кулон при ближайшем рассмотрении оказывается сердцем анатомической формы. Несомненно, это настоящее золото и настоящие драгоценности — дорогие. Марта смотрит на Мэг. — Мэг, — повторяет она. — Тебе не нужно… — У тебя день рождения. — Да, но тебе не нужно покупать… «Моё прощение»? Или, быть может, «мою любовь». Что одно, что другое кажется чересчур самонадеянным. Марта смотрит Мэг в глаза, и не успевает она закончить предложение, как Мэг наклоняется и целует её. Какую-то секунду Марта отвечает на поцелуй — прежде чем осознаёт, что всё это означает одно и то же, и это неправильно. Тогда она отстраняется. — Мэг, я серьёзно. — Я тоже. — Дыхание у Мэг сбито. — Нет, правда, — настаивает Марта. — Я люблю тебя как сестру. Мэг смотрит вниз, на покрывало, и закусывает губу. — Ты любишь меня? — тихо спрашивает она. — Ты — семья, — подтверждает Марта и крепко её обнимает. — Я тоже люблю тебя. — Голос у Мэг хриплый. — Ты такой хороший человек. Я просто… Марта молча обнимает её. Лучшее, что она может делать этим вечером, — это держать рот на замке. — Я просто начинаю осознавать, — заговаривает наконец Мэг, — что не знаю, что такое семья. В смысле — мой отец умер, а мать — чокнутая. — Ну… это точно. Мэг смеётся и вытирает лицо. — Можно я посплю тут, с тобой? Обещаю, что больше не полезу целоваться. — Конечно. Становится лучше, когда они лежат на кровати, почти не разговаривая, — уютно и интимно. А затем в дверь стучится Элис и присоединяется к ним, ложась с другой стороны от Марты. — Вот что значит быть богатой, — комментирует в конце концов Элис. — Я никогда в жизни так не расслаблялась. — Ты ведь не куришь травку в многотонных масштабах, не? — невозмутимо интересуется Мэг, и они втроём хихикают. — Я — нет, — размышляет вслух Марта. — Или не курила. — Когда тебе приходилось беспокоиться о внезапных тестах на наркотики, — отвечает Элис. — Когда нас действительно могли задержать или типа того. А сейчас? Да пошло всё в жопу. Мэг рассеянно соглашается: — Отлично сказано. Марта, как думаешь, ты будешь ещё работать медсестрой? — Не знаю, — отвечает Марта. — Я могла бы, конечно. Если понадобится. Но… я ценю полученную передышку. Мы с Харланом были близки, так что это… тяжело. — Тяжело, — соглашается Элис. — Я бы так не смогла. — Как и я, — вторит шёпотом Мэг. — Ты воспитываешь своего двоюродного брата, — отмечает Марта. — Вот так не смогла бы я. — Нацика? — спрашивает Элис, глядя поверх Марты на Мэг. — И как его воспитывать? Мэг вздыхает. — Ну… он не то чтобы нацик. Мы тут разговаривали. Не оправдываю малолетних ультраправых интернет-троллей, но… у него много проблем — с отцом, и… не знаю. Кажется, он меняется. Но я не собираюсь кому-либо его навязывать. — Хорошо, — говорит Марта. Элис фыркает, и Мэг тоже. — Может, когда он будет готов извиниться, — добавляет она, чтобы не чувствовать себя жестокой. — Да бога ради, — стонет Элис. — Не будем тратить больше ни секунды нашего времени на разговоры о богатеньком бедняжечке. Сколько сезонов «Игры престолов» ты уже посмотрела? — Только пятый заканчиваю, — отвечает Марта. — Ой, — вздыхает Мэг, — дальше не смотри. — Я твержу ей то же самое! Марта закатывает глаза: — Опять начинается. Никак иначе отметить свой день рождения Марта бы не могла.

***

Какое-то время они с Рэнсомом по-прежнему перезваниваются; незадолго до годовщины смерти Харлана он звонить перестаёт. Он уже делал так периодически — становился всё более резким и раздражённым, покуда не находил новый повод для расстройства, а затем то ли Мэг приезжала, то ли ещё что поднимало ему настроение, и он звонил снова, вворачивая в начало разговора нечто похожее на извинение, — и всё возвращалось на круги своя. Рэнсом никогда не обсуждал с ней свои чувства напрямую: говорил косвенно, а затем менял тему. Марта этот устоявшийся порядок вещей никогда не комментировала: у неё и без того проблем хватает. Но на этот раз всё по-другому. В последний раз они разговаривали незадолго до дня рождения Харлана, и казалось, что Рэнсом в порядке, но после этого она не получает от него вестей весь месяц. Ей нужно организовать выпуски тиражей книг, плюс на подходе благотворительный вечер в честь Дня благодарения. О последнем Рэнсом знает — он и вдохновил её на то, чтобы организовать этот вечер. Возможно, давал ей пространство для манёвров — хотя не то чтобы собирался там появиться. Марта не может решить, связываться ли с ним, поэтому ничего не предпринимает. Тромби намеренно и очевидно исключены из числа приглашённых, но к Мэг это не относится. Мэг долго не приезжала — работа в Нью-Йорке занимала почти всё её время, — но на вечере в честь Дня Благодарения она обещала появиться, и Марта на неё рассчитывает. При взаимодействии с гостями ей понадобится союзник. Мама с Элис нервничают из-за предстоящего знакомства со всеми этими богатеями, и едва ли Марта их за это винит. Она делает всё возможное, чтобы настроить их на успех: нанимает подходящих поставщиков провизии и персонал, покупает обеим наряды — вероятно, неоправданно дорогие. Элис захотелось чего-то особенного, поэтому она красуется в бордовом коктейльном платье с оголённой спиной, и Марта едва узнаёт свою младшую сестру. На маме сочетающийся с платьем Элис тёмно-фиолетовый классический костюм с иголочки из Nordstrom. Марта едва не выбирает себе тёмно-синее струящееся платье без рукавов с высоким вырезом, но не решается на декольте, так что останавливается в итоге на более нейтральном варианте — с длинными рукавами, ассиметричным вырезом и юбкой до колена. К платью она надевает колготки и туфли на каблуках, в которых точно не навернётся. Это подойдёт. Мэг опаздывает на час (а все остальные на полчаса, так что это неплохо), и Марта всё равно рада видеть её — но радость тут же испаряется, как только она замечает позади Мэг Джейкоба. На Джейкобе костюм с галстуком, и он выглядит бледным, но он всегда бледен — так что Марта совершенно не испытывает желания бороться с раздражением. — Прости, что не предупредила, — говорит Мэг, снимая пальто. — Доверься мне, пожалуйста. Марта с укором смотрит на неё, но, поскольку Мэг выглядит должным образом смиренно, неохотно обнимает её. — Здесь моя мать, — напоминает она тихо — так, чтобы слышали только брат и сестра Тромби. — Хоть один комментарий ей или Элис об иммиграции, расе или чём-то подобном, и я такого комментатора вышвырну. — Конечно, — твёрдо говорит Мэг. Джейкоб избегает взгляда Марты, но кивает. Марта снова смотрит на Мэг. — Объяснись, — требует она. — Само собой, — обещает Мэг. — Хочешь выпить? Идём со мной. Марта позволяет ей взять себя под руку и увести к бару, хотя ей и не улыбается оставлять Джейкоба без присмотра. Вот бы у неё был кто-то, кто бы за ним присмотрел. — Ладно, слушай, — заговаривает Мэг. — Ты знаешь, что я знаю, как отвратительно он себя с тобой вёл. — Знаю. — И я бы никогда не попросила тебя об участии, я уважаю твоё желание вычеркнуть его из своей жизни. — И поэтому ты привела его в мой дом. Мэг морщится, а затем делает заказ: — Можно водку с клюквой и белое вино? Вино Мэг передаёт ей; Мэг знает её предпочтения, поэтому Марта немного смягчается. — Послушай, — продолжает Мэг. — Слушаю. — Марта делает глоток. — Ему стыдно за своё поведение. Здесь и сейчас он на твоей стороне. И люди меняются, понимаешь? Я сама ненавидела транс-женщин в свои семнадцать. Когда мероприятие закончится, он может уйти, всё более чем нормально, но… — Мэг кривится. — Если он уйдёт, то мне тоже придётся. Я не обижусь, я прекрасно всё понима… — В чём дело? — перебивает Марта. Мэг снова налегает на спиртное. — Ладно, — выдыхает она. Им приходится переместиться, чтобы позволить добраться до бара и другим людям. Марта улыбается и пожимает кому-то руку, когда её представляют. Затем они с Мэг заворачивают за угол. — Ладно, — повторяет Мэг. — Я ни в коем случае не напрашиваюсь на жалость, сочувствие или… — Марта закатывает глаза. — Эй! Я просто проясняю момент. В общем, Уолт с Донной разводятся и конкретно при этом собачатся. Алкоголизм Уолта только прогрессирует. Начиная с марта его ловили пьяным за рулём четырежды. Донна решила, что с неё хватит, и подала на развод. Но у Донны свои заморочки, она почти всё время под убойной дозой антидепрессантов, и в том, чтобы идти на контакт с сыном, она совершенно не заинтересована. На самом деле она едва может смотреть на него: говорит, что он напоминает ей Уолта. — Это же несправедливо. — Ага. В общем, он поделился со мной всем этим — в снэпчате, потому что не слишком доверял мне. Но потом мы начали переписываться в личке твиттера, и он действительно воспринимал то, о чём я говорила, а теперь он вроде как… остаётся у меня, когда нет школы. Сейчас у него каникулы, и я не могу его оставить. Выслушав всё это, Марта в конце концов кивает. — Ладно. Без права на ошибку. — Значит, ты дашь ему шанс? — с надеждой спрашивает Мэг. — Один, — твёрдо произносит Марта. — Не больше. — Справедливее некуда. Спасибо тебе. Ты так… Марта перебивает её: — Я поговорю с ним. После всех этих светских бесед. И лучше бы ему быть вежливым. — Я ручаюсь за него. Тебе нужна помощь в светских беседах? — Мэг поигрывает бровями, и Марта улыбается. — Безумно нужна. Когда Мэг рядом, светские беседы оказываются проще. Мэг красивая, с чувством юмора, располагает к себе людей, и на несколько часов Марте наконец-то удаётся почувствовать себя в своей тарелке. Ближе к концу мероприятия они собираются с мамой и Элис на кухне. — Всё было не так уж плохо, да? — спрашивает она, когда они оказываются одни. — Неплохо. Просто скучно, — сухо отвечает мама. — Меня пригласили в Бостон на несколько выходных дней, — сообщает Элис. — Как думаешь, по мне видно, что я вылетела из колледжа? — Ты восстановилась, — вздыхает Марта. — Но вылетела же. Ты понимаешь, о чём я. — Элис, слегка нетрезвая, размахивает шпажкой с нанизанными на неё помидорами и сыром. — Да-а-а уж, умеют эти люди пить. И когда дом снова будет целиком и полностью наш? — Оставайтесь здесь, — говорит Марта. — Я найду Мэг и спрошу у неё, как разогнать гостей. По сравнению с тем, что было раньше, дом, конечно, опустел, однако общающиеся компании всё ещё встречаются. Мэг, как ни странно, нигде не видно. Марта собирается повернуть за угол и заглянуть в кабинет, но тут улавливает звучание своего имени — и останавливается, спрятавшись за дверным косяком, чтобы подслушать. — ...я так не думаю, — говорит Джейкоб. — Я имею в виду — мой дедушка хотел именно этого. — Да, — отвечает с тревогой женский голос, — но это несправедливо. — Может быть, — сообщает Джейкоб, — однако дела обстоят именно так, и… Вклинивается ещё один голос — мужской: — Я знаю лишь то, что с твоим отцом всё было бы в порядке, если бы эта женщина не вышвырнула его из компании, которую он выстроил с нуля. Марта выходит из укрытия. Джейкоб бледнеет, завидев её, а те люди, с которыми он разговаривал, приветствуют Марту с чрезмерным энтузиазмом. Она этот энтузиазм не поддерживает. — Ты не видел Мэг? — спрашивает она у Джейкоба. Джейкоб отвечает скованно: — Вышла на крыльцо. Марта покидает комнату, не утруждая себя попытками подслушивать и дальше. Мэг, как Джейкоб и сообщил, курит в одиночестве на крыльце. — Слушай, — заговаривает Марта, — как выставить всех этих людей? — Скомандовать персоналу убрать еду и алкоголь, — отвечает та. — Что-то не так? Ты в порядке? Марта качает головой. — Я… услышала, что говорят некоторые гости… Окончание фразы Мэг не требуется. — Господи. Они стервятники. Они тебя не заслуживают. Пойдём выдворим их отсюда. И затем в доме остаётся только семья; они собираются на кухне и занимаются тем, что приканчивают остатки алкоголя и закусок. Позже, явно неохотно, присоединяется Джейкоб: Мэг отыскала его и потащила с собой. Как и в предыдущие разы, когда Марта его видела, он сидит позади и не отлипает от телефона. — И как вам первая встреча со снобами из Новой Англии? — спрашивает Мэг у мамы и Элис. — Они были вполне учтивы, — неубедительно отвечает мама. — Они были заносчивыми козлами, — вклинивается Элис. — Хотела бы встретиться с ними снова… примерно никогда, да и то было бы слишком скоро. Хотя некоторые и вправду были милы. — Ты потрясающе выглядишь, — сообщает Мэг. — Если они и вели себя заносчиво, то лишь потому, что слюной тайком исходили. Элис салютует Мэг бокалом, прежде чем осушить его. — Миссия выполнена. Марте кажется, что она замечает улыбку Джейкоба — пусть и слабую. — И денег мы собрали много, — говорит Марта. — Восемьсот тысяч долларов на профилактику суицидов. — Чёрт! — восклицает Мэг. — Значит, я проспорила Рэнсому двадцать баксов. Он ставил на семьсот пятьдесят тысяч, а я на шестьсот. — Что там с ним? — интересуется Элис. Затем уточняет у Марты: — Давненько он не звонил, да? Я уже несколько недель на него не орала. Мэг хмурится. — Погоди, он разве не сказал? — Нет, — отвечает Марта, и её голос звучит со стороны куда ровнее, чем она себя ощущает. — Я полагала, что… дело в его типичной хандре. Мэг, понимая, о чём Марта говорит, морщится. — Он был в карцере. Марта потрясённо молчит. — Чего?! — восклицает Элис. — Ага, он… кто-то что-то сказал о дедушке, а Рэнсом вовремя останавливаться никогда не умел, поэтому снова влез в драку, и охрана отправила его в карцер на три недели. — Затем Мэг добавляет: — Он вышел оттуда буквально пару дней назад. Звонил мне. — Ого, — произносит Марта. — Я уверена, что он собирается позвонить тебе. Элис пристально следит за Мартой. Марта сохраняет лицо. — Ясно, — говорит она. — Хорошо. — «Хорошо», — язвительно передразнивает Элис. — Ага, прям не могу дождаться вестей от человека, который пытался тебя убить. Пойду-ка я переоденусь. Выйду на улицу, костёр разожгу. Мама затем тоже уходит — спать, — так что на кухне остаются только Марта, Мэг и Джейкоб. Марта наливает себе стакан воды и принимается класть упакованные продукты в холодильник. — Думаю, — заговаривает она, — сегодня всё прошло хорошо. — Да, определённо, — невыразительно отвечает Мэг и смотрит на Джейкоба. — Я рассказала ему, — произносит она секунду спустя, — о твоих условиях, чтобы он мог остаться тут на каникулы. — Ясно. — Марта тоже косится на Джейкоба. С большой неохотой тот отключает телефон и поднимает взгляд. — Спасибо. — Кажется, этим он и хотел ограничиться, но Мэг возмущённо вздыхает, и он добавляет: — Мне жаль, что я говорил раньше… все эти вещи. Что думать об этом извинении, Марта не знает. — Ладно. Будешь бисквиты? Он качает головой: — У меня целиакия. — И аллергия на клубнику, — комментирует Мэг, печатая кому-то сообщение. — Он такой хилый. — Я не хилый! — протестует Джейкоб. — Ты сломал лодыжку на прогулке. — На ориентировании. И, вообще-то, это ты дважды попадала в больницу с похмельем. Марта в удивлении пересекается взглядом с Мэг. — У меня были проблемы, я злоупотребляла, — защищается Мэг. — Что уж теперь. — Ориентирование? Что это? — Спорт для задротов, — комментирует Мэг. — Ориентирование на местности, — поясняет Джейкоб. — Нужно выбраться из лесной глуши, в то время как на руках у тебя лишь компас и карта. Марта кивает. — А если не выберешься? — То проиграешь, — отвечает Джейкоб и снова утыкается в телефон. Он ершится, говорит резко и очень мало, ведёт себя замкнуто. Но он явно рад их компании и, уходя, желает всем спокойной ночи. А Марта задумывается о том, какое же наследство оставляют отцы своим детям.