Phoenix

Кашин не помнил, как он добирался до квартиры Комкова. Его память обрывается ровно на том моменте, когда один из копов, выкинув рыжего из машины Ромадова, скрылся с остальной колонной и самим Колей за горизонтом. Кажется, внутри у Дани что-то треснуло, причём громко. Он снова проебался, снова ничего не смог сделать и хоть как-то помочь. Он просто позволил ментам увезти Ромадова без объяснения причин. Руки дрожали, а в голове было пугающе пусто и тихо. Не было тонны матов, не было самогнобления. Только звенящая тишина, отдающаяся в висках ударами сердца. Вот и всё. Узнай Руслан, что Даня просто проворонил Колю, — и Кашина пустят на фарш. Может, Руслан и не настолько сильный, но в этой ситуации Даня вряд ли станет сопротивляться, заслужил же. Рука нащупывает в кармане выключенный телефон. Первая мысль, которая ярко отпечаталась в голове: «Давид». И Даня позвонил Давиду, рассказывая абсолютно спокойно о том, что некие менты повязали Колю и увезли. Давид, кажется, был нетрезвым, что здорово удивило Кашина: учебный день в самом разгаре, какого хуя вообще? Трубку перехватил Хованский, который вкратце объяснил Дане положение дел: переживающий Вова, пьяные Арина и Давид, проёбанные пары. Кашин же повторил свой распорядок сегодняшнего дня и получил в ответ чёткое: «Будь на месте. Щас приедем». А дальше всё в тумане. Даня не помнил, как сидел на поребрике, заламывая пальцы и пытаясь выровнять дыхание. Казалось, что хватит нескольких секунд, чтобы всё эмоциональное состояние Кашина скатилось в ужасную истерику. Внутри всё вымирало, противный ком давил на лёгкие, хотелось курить. Он не понимал, что с ним творится и что теперь вообще делать. Слава богу, что «Зубные феи» приехали раньше, чем Кашин решил сбежать. Просто кинуть всё и скрыться, никому ничего не объясняя. Закрыться в комнате, спрятаться под одеялом и лежать так всю жизнь, лишь бы не трогали, не спрашивали, не делали виноватым. — Даня! Первым из подъехавшего такси вылез Хованский, подбегая к другу и почти падая перед ним на колени. Обычно похуистичный и равнодушный, Юра выглядел напуганным и сбитым с толку. И неясно было: переживает он за Кашина или за Колю. Может, за всех вместе, но тогда это вдвойне удивительно. Следом из машины вылезли Давид, Вова и Арина. Все выглядели ровно так же, как и Юра, но не спешили кидаться к Кашину. Троих пошатывало, а Вова вообще мёртвым грузом висел на шее Давида. «Действительно переживал…» — подумалось Кашину, когда в голове пронеслись воспоминания, как сам Даня грубил Вове в кафе. Знал бы рыжий, что Семенюка так просто сломать, — свернул бы себе шею. — Даня, — позвал Юра Кашина, переключая внимание на себя. Голубые глаза Хованского бродили по лицу Дани, выискивая что-то. Сам Юра сидел смирно, не смея трогать рыжего. — Мы думали, что ты… — Дай сигу, — прервал Юру Даня. Хованскому потребовалась секунда, чтобы сообразить, чего от него хотят. Но, когда дошло, кудрявый начал судорожно хлопать себя по карманам в поисках зажигалки и сигарет. — Совсем всё хуёво? — спросил Давид, придерживая Вову за талию. Даня иронично усмехнулся. Вечность назад он так же держал Руслана, когда тому было плохо. — Хуже не придумать, Дэв, — выдохнул Кашин, забирая из рук Хованского сигарету и зажигалку. Спасительный дым проник внутрь, обжигая лёгкие и глотку, из которой рвались слёзы. — Я проебался. Юра пересел ближе к Дане, приобнимая его. Такое сопливое действие, присущее больше девочкам, сейчас было необходимо Дане. Ему хотелось вновь почувствовать, что он борется не один со всем миром. Хотелось знать, что его опору не выбили из-под ног. Арина перехватила Вову, который, кажется, начал что-то соображать. — Я отведу его проблеваться, — сообщила девушка. Это был знак, что парни могут пока в спокойствии поговорить и разобраться, ведь нервный Вова — опасный Вова. Давид кивнул Булановой и полностью перевесил ношу в виде Семенюка на Арину. Перед тем как позволить им уйти, Деймур оставил на виске своей возлюбленной лёгкий поцелуй, отчего та буквально расцвела. Они несколько секунд смотрели друг на друга, ведя мысленный диалог. Даня смотрел на них с некой завистью, которую вытесняло щемящее чувство в груди. Его друг счастлив, его друг в безопасности. Когда Арина и Вова скрылись за ближайшим домом, Давид буквально плюхнулся по другую сторону от Кашина. Юра тоже закурил. Они молча смотрели на проезжую часть, не решаясь начать разговор. Слова душили тут каждого, но эта беседа будет тяжелой для всех. — Дань, что происходит? — набрался смелости первым Юра. Это в его стиле: не юлить, не ждать, а сразу вываливать правду-матку. — Мы тебя не узнаём. — А что не так? — В последний раз Кашин попытался прикинуться идиотом, которым никогда не являлся. Давид фыркнул и тоже закурил, укладывая свою голову на плечо рыжего. — Ты от нас отстраняешься, пропадаешь вечно, — бормотал Деймур. — Что случилось? Мы не экстрасенсы, чтобы угадывать, что в башке твоей рыжей. Это связано с Тушенцовым? При упоминании Руслана внутри Кашина всё зазвенело, даже уши заложило. Если он подтвердит, то поймут ли его пацаны? А если начнёт отрицать, то простят ли потом, когда поймут? Дане хотелось смеяться. Он так сильно топит за своих корешей, так сильно их уважает и любит, что буквально за несколько месяцев променял на какого-то пацана из прошлого. Кинул всех, кому доверял, чтобы в итоге остаться ни с чем. — Да, — выдавил из себя Даня. Ему так надоело ломать эту комедию, крутить вокруг себя драмы и делать вид, что всё под контролем. Давид на его плече поёрзал, вдыхая едкий дым. Юра молча продолжал обнимать Кашина, словно слова рыжего ничего не значили. — Мы знаем, — усмехнулся Юра. — Нам нужно было, чтобы ты сам признал это. Даня повернулся на Хованского, ожидая объяснений. Но Юра смотрел вперёд и продолжать явно не собирался. — В чём проблема? — снова спросил Давид. Он сейчас ощущался таким спокойным, безопасным, комфортным. Даня облокотился головой о голову Давида. Кашин вздохнул, выкуривая остатки табака и выкидывая щелчком бычок. Ему бы самому понять, в чём проблема. — Всё пиздец сложно, — голос Кашина шипел и шуршал, чувствовался первыми раскатами грома. Руки продолжали дрожать, особенно кончики пальцев. Когда Давид, словно ощущая всё эмоциональное напряжение рыжего, внезапно взял Кашина за руку, мир остановился. Гроза районов, причина чьих-то переломов и сотрясений, чей-то ночной кошмар сейчас держит Кашина за руку так, словно они в браке несколько десятков лет. — Поговори с ним, — предложил Хованский, медленно затягивая в себя смолы сигареты. — Я понимаю, что это звучит тупо, но ты попробуй. Руслан — мальчик не тупой. — В этом и проблема, — покачал головой Кашин, сжимая тёплые пальцы Деймура своими ледышками. — Он достаточно мозговитый, чтобы понять, что я есть. Я проебался, и это видно, особенно ему. — Но он сказал тебе отъебаться? — вмешался Деймур. Он приподнял голову, приковывая взгляд к профилю Дани. — В какой-то мере, — горько хмыкнул Кашин, опуская голову и разглядывая руки Давида. Сильные. Сильнее, чем у Дани. — Где он сейчас? — Юра откинул бычок на асфальт, полностью поворачиваясь к друзьям. Момент «x», который был логичен в данной ситуации. Пришло время объясняться, что произошло. Даня крепче пережал фаланги Давида своими, облизывая губы и думая, как правильно сформулировать суть случившегося. — Ждёт меня и Колю… С ним ещё один пацан, не жёсткий, но говна может поднакинуть. Кашин не понимал, куда делся старый он. Тот Кашин, который смотрел в глаза опасности и не боялся чьего-то осуждения; тот, кто мог решить свои проблемы, не растекаясь унылой лужей перед своими друзьями; тот… «Да к чёрту его! — остановил поток мыслей Даня. — Наворотил говна и съебался. Нахуй надо такого Кашина. Я не хочу им быть. Я — не он. У меня есть друзья, у меня есть семья, у меня есть… у меня есть шансы на прощение. Я устал быть тем, кем не являюсь!» — А что с Колей? Ну, кроме того, что его, как невесту на кавказской свадьбе, украли, — со смехом спросил Юра. Его тяжёлая ладонь грела плечо Дани. А вкупе с тяжестью от головы Давида Кашин чувствовал себя защищённо. Да, к чёрту того Даню, который пытался бежать. — Я честно не ебу, — голос рыжего потихоньку обретал некую уверенность. — Нас тормознули, меня выкинули, его увезли. Я ничего не понимаю. — Как Вове скажем об этом? — Давид, пусть и пьяный, всё равно пёкся о каждом. И Кашин не понимал, как в одном человеке умещается столько ответственности, любви к окружающим и беспросветной злости. Не к «Зубным феям», нет. За них Давид порвёт пасть любому, даже не выслушивая. Но к миру Деймур был враждебен и недоверчив. — Мы просто узнали, что у них тоже мутки какие-то… — А я знал, — хохотнул бессильно Кашин. — Я это сразу понял. Ещё тогда, первого сентября. — И как? — В глазах Юры появился игривый огонёк. Обычно такое состояние у Хованского, когда он с ноги распахивает дверь Ольги Викторовны. — Реально, что ли, какой-то гей-радар существует или?.. — Или у него просто есть глаза, — с улыбкой фыркнул Давид. — Не, я серьезно. Давящее чувство напряжения и истерики отступали от Дани, давая ему возможность улыбнуться не натянуто. Всё же он ошибался, когда считал, что «Зубных фей» вряд ли назовёт друзьями. Они реально феи и реально друзья. В две руки — одна на шею Дане, другая — ему же в руку — остановили этот мысленный ад, который превращал мозг Дани в кашу. — Я тоже серьёзно. — Даня глубоко вдохнул свежий воздух. Хотя куда там свежий: сплошь выхлопы и прочие результаты активной жизнедеятельности человека. — Я просто видел, что Вова только с ним меняется. Становится более открытым, храбрым. Когда он меня тормознул тогда, у суда, я потихоньку начал догадываться. Он злился, потому что я понял всё быстрее него. Они живут под одной крышей, Колян его увозит и привозит, обеспечивает ход дела в пользу мамы Вовы. — Может, он просто благодарен? — задал резонный вопрос Хованский. — Типа это всё, конечно, круто, но это не основания. — Юр. — Даня повернулся к кудрявому с серьёзным выражением лица, дёрнув плечом. Давид поморщился и улёгся поудобнее, продолжая слушать, чтобы после предложить варианты решения проблемы. — Они даже отвечают друг про друга одинаково. Только Вова реально не выкупает, а Коля — хитрый жучара, который пытается скрыться. Я вытряс душу из Ромадова. Он точно вмазался конкретно в Братишкина. — Что значит «вытряс душу»? — Давид резко поднял голову, чуть не ударив Кашина макушкой в челюсть. — Не говори мне, что вы пиздились. Даня глубоко вздохнул вновь. Что ж, сам заварил — сам расхлёбывай. Но от нужды отвечать сейчас Даню освободила Арина, которая шла под руку с более-менее адекватным Вовой. Тот был взлохмаченным, раскраснелся весь, а глаза слезились. Но нужно отдать Арине должное: шёл Вова гораздо увереннее, чем когда они только приехали. — Где он?.. — прочищая горло, спросил Вова. — Какого чёрта вообще произошло? «Видимо, всё же придётся отвечать сейчас…» — подумал Кашин, вставая с поребрика. Поджав губы, Даня подошёл к Арине и Вове, кивнув девушке. Та отошла от парней, усаживаясь на то же место, где сидел Даня секундами ранее. — Нам нужно поехать в одно место, — начал Даня, положив свои руки на плечи Вовы и ощутимо встряхивая его. — Я всем всё расскажу там, ладно? Тебе стоит знать об этом, но это будет неприятно. Вова замер, часто дыша и пытаясь сложить в пьяной голове всё, что сказал Кашин. — Он жив? — всё, что смог выдавить из себя Семенюк. Он держался молодцом, хотя его руки потихоньку начинали напрягаться. Даня понимал, что это не ведёт к чему-то хорошему, поэтому покрепче ухватился за чужие плечи. — Я не знаю, — честно ответил Кашин, глядя в серо-голубые глаза Вовы. Напряжение, которое так усиленно выгоняли из Кашина Давид и Юра, вернулось вновь. Только теперь за ней пришла и подруга-вина, которая читалась в глазах рыжего, когда он смотрел на потерянного Вову.

***

— Так позорить нашу семью я не позволю! На стеклянную столешницу грузно опустился кулак, отчего задрожали стоящие на столе чашки с чаем. Вячеслав Ромадов пребывал в бешенстве от новостей, которые ему передал его брат Виталий. — Ты зачем в колледж пошёл? Чтобы по барам с отбросами шляться? — Вячеслав склонился над притихшим Колей, который сжимался в кресле из красного бархата. Голос отца звенел злостью и оскорблениями, а на лбу проступила вертикальная складка. — Отвечай, когда отец с тобой разговаривает! Коля поднял голову, складывая руки в замок, чтобы унять дрожь. — Нет. — Коля не узнавал своего голоса. Он был настолько тихим, затравленным и пустым, что больше напоминал писк котёнка под дождём. Коля еле сдерживал противный комок в глотке, заставляя себя абстрагироваться от ситуации, чтобы не зарыдать. Он совсем забыл, каково это: вернуться в «любящее» семейное гнездо. — А тогда какого чёрта мне Виталик присылает фотографии, как ты по клубам до утра шляешься?! — Ответ сына ещё больше вывел из себя главу семейства. Нависая над сыном грузной тучей, Вячеслав искал в лице Коли хотя бы крупицы раскаяния, но встречался лишь с пустотой. — Какого чёрта ты в компании того урода, который тебе в… который тебя же и избил, сидишь и потягиваешь спиртягу?! Давно вырос, Коль? Давно спутался с наркоманами и зверями?! Давно у тебя молоко на губах обсохло, чтобы по барам шляться, а не за уроками сидеть, пиздюшня?! Отец занёс руку над блондинистой головой, замечая, как Коля под ним стушевался ещё больше, вздрагивая. Вячеслав отходит от сына, пытаясь перевести дыхание и успокоиться. Проходя вдоль длинного стеклянного стола, за которым уже полчаса происходят выяснения обстоятельств и обсуждение имиджа семьи, Ромадов-старший потирает лоб, выдыхая. — Мать ночью не спала, как узнала о том, что её дорогое чадо в ночном блядушнике с мужиком то пьёт, то сосётся, — сухо начал Вячеслав, упираясь взглядом в репродукцию Врубеля «Демон». — Ты, Николай, должен был быть лицом семьи, её гордостью! — Вячеслав разворачивается на пятках, вышагивая обратно к сыну, который склонил голову над столешницей. — А в итоге ты не сделал ничего, чтобы оправдать вложений в тебя. Коля шмыгает носом, не зная, что сказать. Голова пульсирует от недавней попойки и драки с Кашиным. Волосы, за которые двадцать минут назад схватил отец, взлохмачены, а корни неприятно тянет напоминанием. Полиция привезла его сразу сюда, в родительский дом, совершенно не заботясь о том, как отец встретил сына: звонкая, хлёсткая, отточенная годами пощёчина прошлась кнутом по бледной коже. Мать Коли, строя из себя святую, улыбалась полицейским со слезами на глазах, благодарила их так, будто они её сына от убийцы спасли. Но как только машина МВД отъехала, Кристина Александровна вмиг стала той, кого Коля презирал и боялся. Отобрав у сына телефон и разбив его на пороге, мать не постеснялась унизить чадо, припоминая все грехи Коли. Итог дня был очевиден: Ромадов под домашним арестом до следующего года. А там, если повезёт, его отправят в какое-нибудь закрытое учреждение, чтобы был всегда под присмотром. — Мы тебе столько всего дали! — возмущалась женщина, смахивая с глаз тёмные кудри. Её зеленые глаза сияли гневом, а голос почти перешёл на ультразвук, который всё детство резал слух Коле. — И чем ты отплатил нам?! Повязался с пидорасами всякими, сам стал таким же! Зря я тебя в детстве не лупила, щас, может, нормальным бы человеком стал! Уйди с глаз моих, выродок! Женщина, схватив Колю за лицо своими наращёнными ногтями, окрашенными в белый цвет, грубо оттолкнула с прохода в сторону отца. Разглаживая складки на белой футболке, Кристина Михайловна показательно обтёрла руки, словно прикоснулась к чему-то мерзкому и грязному. — Ты не хотел по-хорошему, — кинула женщина, удаляясь в свои покои, — значит, будем по-плохому. Дверь захлопнулась за матерью семейства, а отец, мрачный, словно мистер Кроули, кивком указал Коле на столовую. И если буйный нрав матери Коля ещё мог стерпеть, то лёд в глазах и голосе отца разбивал Коле сердце. — Ты оплачивал нашего адвоката? — Вячеслав, пригладив свои белые, местами седые уже волосы, подошёл к окну. Солнце светило ярко, пели птицы, природа не сокрушалась о растоптанной репутации семейства Ромадовых. — Без моего ведома? — Я платил из своих денег, — пробубнил Коля, пытаясь предугадать реакцию отца на этот ответ. Впервые за девятнадцать лет его, взрослого парня, оттягали за волосы, словно ребёнка. Теперь, когда насилие уже произошло, Коля со страхом ждал продолжения. — Сынок, — сдержанно выдавил из себя Вячеслав, — у тебя не может быть «твоих» денег, понимаешь? То, что скидывается тебе ежемесячно, — это наши деньги. Не твои. Наши — мои и мамины, понимаешь? У тебя здесь ничего твоего нет и быть не может. Не заслужил ещё. — Я вообще-то работаю… — сказал в свою защиту Коля. Но было одно «но»: голос его дрожал, а пальцы уже болели от заламываний. — Кем? — с усмешкой по поинтересовался Вячеслав. — Местной шлюхой, которой все пользуются? Или, может быть, ты у нас теперь кокаиновый магнат? Хотя нет, не отвечай. Я не хочу узнавать новых подробностей твоей биографии. Я от старых ещё не отошел. Повисла гнетущая тишина, которая прерывалась лишь тиканьем настенных часов, выполненных каким-то немецким брендом. Коля ненавидел эти часы, ведь всё детство у него проходило под их чётким руководством: подъём, зарядка, завтрак, прибытие транспорта в школу, возвращение домой, обед, многочасовые репетиторы и домашнее задание, водные процедуры, отбой. График был рассчитан поминутно настолько, что Коля не вспомнит ничего примечательного или выделяющегося из своего детства. Всё было строго, сдержанно и по расписанию. Игры заменялись репетиторами, а семейные времяпровождения — банкетами, где взрослые хвастались своими миллионами. На выходных у Коли было немного больше времени на себя, ведь все уроки и дополнительные задания были сделаны ещё в пятницу с репетиторами. Поэтому Коле позволялось позаниматься своими делами или, если у матери было хорошее настроение, маленького Ромадова отправляли гулять с нянькой. Обычно эти прогулки длились три часа, в которые входили детская комната развлечений, походы в магазины игрушек, прогулка по парку. Не имея возможности проводить с сыном много времени, Кристина и Вячеслав спихивали свои родительские обязанности на других. Даже во время отпуска в Риме или Франции за ребёнком следили две няньки, личный телохранитель отца и Господь. Коля с детства привык, что внимание родителей он получает через кредитную карточку, а чтобы не плакал — вот тебе, сынок, целый торговый центр. Ходи и покупай, что хочешь, только не ной. Так детство у Коли и прошло: его комната не вмещала уже в себя накопленных игрушек, а полки и стены ломились от наград и грамот, на которые всем было наплевать. Мать смотрела на достижения сына, но будто чувствовала, что делает что-то не так. И вместо похвалы Кристина выливала на голову сына лишь унижения и «можно было и лучше». Хотя Коля и так был лучшим во всём: высокие баллы за ОГЭ, расписанный в одни пятёрки дневник, первые места на олимпиадах и конкурсах, хвалебные письма из разнообразных кружков. К первому своему психотерапевту Коля попал в пятнадцать. На олимпиаде по математике, где преимущество явно было на стороне Ромадова, у мальчика случился срыв. Слёзы залили бланк, а дрожащие руки сломали ручку. Если бы не хруст пластика, то проверяющий вряд ли заметил бы, что ребёнок за первой партой рыдает. Чтобы ещё больше не разочаровывать родителей и не мешать им работать, Коля научился плакать незаметно и бесшумно. Однако в этот раз всё, что могло пойти не так, пошло не так. Сначала его вывели из аудитории, напоили водой и пытались узнать, что случилось. Когда завуч сказала, что сейчас она позвонит родителям и Коля поедет домой, то мальчик нервно затряс головой и разрыдался уже в голос, пытаясь сказать, что не нужно тревожить родителей. Директор, которая оперативно прибыла в кабинет, где плакал её любимчик, тут же смекнула, что что-то не так. Колю отправили к школьному психологу, когда тот немного успокоился. Мальчика заверили, что родителям звонить не станут, однако нужно будет поговорить с Галиной Андреевной, которая подрабатывала школьным психологом, являясь при этом психотерапевтом. Так Коля и оказался в просторном кабинете, в котором стены увешены грамотами с инициалами Галины Андреевны, детскими рисунками, разноцветными картинами. На жёлтом столике, за которым Коля будет проводить следующие три года, пока остальные учащиеся отдыхают на перемене, всегда стоял стакан с цветными карандашами, стопка с разнообразными раскрасками и пустые листы А4. Галина Андреевна слушала Колю внимательно, лишь иногда задавая уточняющие вопросы. Ромадов тянулся к ней. Он доверял ей. Рассказывал о своей жизни, о детстве, честно выполнял задания и пытался разобраться в себе. Галина Андреевна хранила его секреты, ничего не сообщая ни директору, ни родителям. Пару раз даже отговаривала Колю от самоубийства, приговаривая, что в его силах всё изменить. Когда Коля был в десятом классе, школьный кабинет пришлось сменить уже медицинским кабинетом, прогуливая уроки в пользу собственного психического здоровья. Жёлтый стол сменился на белый, а детские рисунки на стенах — на плакаты с призывом чаще посещать психиатров, если тебя действительно что-то беспокоит. Листы с раскрасками заменили толстые папки с чужими болезнями и историями. Но неизменной оставалась только Галина Андреевна, которая теперь носила белый халат и планшетку, где записывала некоторые наблюдения. В общем, детство закончилось тогда, когда пришлось потеснить некоторые дополнительные занятия в угоду собственного самочувствия. Однако всё было бессмысленно. Стоило выйти Коле из медицинского кабинета с золотой табличкой, уверяя себя, что сегодня ни что не испортит его день, как дома его снова встречал холод. Родители плохо шли на контакт, продолжая отмахиваться от сына. Мать за ужином, который проходил в полной тишине, спрашивала об успехах в школе, сводя все разговоры о других успехах сына к «ты должен идеально закончить школу, чтобы потом пойти учиться в Швецию. Не забывай: тебе в будущем нужно быть грамотным и успешным бизнесменом, а не мечтающим нищенкой». Это разбивало сердце Коли. Он видел счастливые семьи, которые были бедны в плане финансов, и не понимал: почему у него так не может быть? Почему те, кто ничего не имеет в кошельке, имеют любовь и настоящую счастливую семью? Почему он, который может позволить себе скупить всё, обязан ползать на коленях перед родителями, чтобы его хотя бы раз похвалили? Когда Коле подарили первую машину, он не был рад. От него снова откупились, подарив очередную игрушку. Вроде это было на Рождество. Родителей не было дома почти все праздники, ведь те снова были в разъездах по работе. Коля праздновал Новый год один. Даже новая подружка, Маша Петунина, не смогла прийти, ведь они с семьёй отдыхали в горах. Бессмысленно листая список знакомых, Коля ощущал себя паршиво. Он знал, что многие с ним общаются из-за денег. Несмотря на то что в его школе все дети из очень обеспеченных семей, каждый пытался выёбываться. Никто никому не нужен был как друг. Все друг друга использовали ради понтов и ради потехи собственного самолюбия. Коля знал: все его одноклассники перегрызут друг другу глотки, если у кого-то вещица будет подороже, чем у них самих. Никому не было дела до того, как прекрасно писал Шекспир или насколько гениальным был Харпер Ли. Осуждал ли Коля своих одноклассников? Нет. Однако одиночество опутывало парня с ног до головы. И даже когда в канун Рождества отец позвонил Коле и сказал, что сейчас тот обязан собраться и поехать по адресу, чтобы забрать свой подарок, Ромадову-младшему было плевать. Садясь в заказанное такси бизнес-класса, Коля ничего не чувствовал. Подъезжая к дилерскому центру Audi, Коля чувствовал разочарование. Уезжая из салона на новенькой RS-5, Коля осознал, что от него вновь отмахнулись. В тот день Коля смотрел сериалы и ел мороженое, завернувшись в плед. Будущее не сулило ничего хорошего.