Phoenix

Воскресенье, 4:39 Cihat Askin — Waltz No.2 Спать в машине — ужасно. Именно с таким заключением Коля переворачивается на другой бок, стараясь не слететь с узких задних сидений. Разговор с отцом результатов не принёс, и оставаться в доме попросту не хотелось. Разочарование и обида. Если бы не тот факт, что вся территория дома Ромадовых, включая несколько километров шоссе в обе стороны, находятся под прицелом камер наблюдения, то Коля обязательно бы уехал. Но ни документов, ни возможности не было, потому оставалось лишь смириться с крахом. Вячеслав Ромадов был неплохим человеком и бизнесменом, но совершенно никудышным отцом, по мнению Коли. Он никогда не повышал голоса, не смел даже руку ранее поднимать на сына. Но вместе с этим и не общался с Колей на равных, оставляя между ними пропасть. Вячеслав был учителем, но не родителем. Наставником, к которому можно было прийти за советом. Но не было чувства, что это наставничество родное, близкое. Но даже эти отношения Колю устраивали куда больше, чем отношения с матерью. Кристина Александровна Ромадова — именно так даже мысленно называл её Коля — выступала в жизни собственного ребёнка… никак. Чаще всего Коля наблюдал её на своих детских фотографиях либо же в списках «бизнес-вуман». Мама постоянно отсутствовала, буквально живя на работе. И Коля понимал, что в этом был смысл, был толк. Кристина не сидела на шее мужа, не нуждалась, казалось, в принципе в чужой помощи и поддержке. Она сама строила себя и свой бизнес, совершенно забывая о том, что она ещё и мать. На интервью она с горящими глазами рассказывала, конечно, о том, какая у неё прекрасная семья, заботливый муж и сын-отличник, подающий надежды. Но жизнь заметно отличалась от интервью и подкастов, в которых принимала участие Кристина. Коля видел свою мать, дай бог, раз в неделю, если та приезжала с одной конференции, пересобирая чемодан для другой. Ромадова открывала свои точки магазинов по всей стране, да и не только: тут, чего таить греха, Кристина всё же воспользовалась связями мужа за границей, открыв парочку точек в Шеффилде и Вильядолиде. Именно по причине выхода на зарубежный рынок Кристина реже уделяла время семье, но не сказать, что от этого страдал Вячеслав. Казалось, что он тоже женат больше на работе, нежели на Кристине, потому что точно так же не появлялся дома по паре дней, проводя совещания, переговоры или просто задерживаясь на деловых встречах. От такого ритма жизни страдал только Коля, чьи представления о семье сильно разнились с привычным пониманием. Семью Коле давно заменили слуги, репетиторы, психотерапевт и личная охрана. А единственным напоминанием о семье для младшего Ромадова служил величественно повешенный портрет семьи в центре бального зала, заказанный из Италии и обрамлённый золотом. В машине было прохладно и дико неудобно. Коля переводит взгляд серых глаз на дисплей, что располагался на подголовнике переднего сидения. Мультимедиа показывала, что время близится к пяти утра, на паузе стоит «Revenge» Тентасьона, а температура на улице опустилась до пяти градусов. Вздохнув и протерев глаза, Ромадов думал о том, что ему нужно вернуться в дом хотя бы ради того, чтобы поесть. Вчера было не до этого, да и не любил Коля есть, когда стресс накрывает. К тому же хотелось принять душ и переодеться. Сколько уже он не менял белья и одежды? Господи, Ромадов ощущал себя таким грязным, когда думал об этом. «Стоило бы ещё проверить машину на наличие повреждений, чтобы после отогнать в сервис. Думаю, своей тыквой я точно нехило помял бампер», — лениво размышлял блондин, зевая от невыносимой усталости. Тело затекло, а руки и вовсе ощущались ледышками. Проведя рукой по щеке в попытках отогнать очередной приступ зевоты, Коля ощутил лёгкую щетину и поморщился. Ему не нравилась растительность на своём лице, это старило юношу. Вздохнув обречённо, Ромадов лениво поднялся, взъерошивая блондинистые волосы, которые тоже были грязными, неуложенными. Неидеальными. «Как бомжара какой-то…» — Коля с ненавистью посмотрел на себя через внутреннее зеркало заднего вида. Он действительно выглядел ужасно и жалко: на виске виднелся синяк, лицо осунувшееся, уставшее. Весь какой-то помятый, разбитый. Рубашка грязная то тут, то там; обувь тоже вся в засохших пятнах грязи. И всё это ещё и пачкало салон автомобиля, что доводило до новой точки отчаяния. Открыв дверь и выйдя из салона машины, Коля всё же обошёл свою красавицу вокруг, невесомо проводя по железу и карбону. Он соврал, если бы сказал, что для него это просто машина. Нет, это был его друг, который всегда был рядом и почти никогда не подводил. В дни, когда всё наваливалось слишком сильно и не было даже сил, чтобы сказать хоть что-то, Коля садился в обшитый салон, заводил мощный двигатель, прислонялся лбом к рулю и просто слушал. Ему не нужна была музыка, не нужен был слушатель. Он уединялся с собой и с нечеловеческой силой под капотом, которая рвалась из выхлопной трубы, стоило только зажать педаль газа. Грация и сила, соединённые в одной-единственной машине, были неким успокоением. Это островок безопасности и тишины, которые никто не смеет прерывать. А если что, то всегда можно уехать далеко-далеко, оставив весь мир позади. Машина для Коли — не просто транспорт, это возможности. Безграничные возможности дотянуться до свободы, вслушиваясь в то, как под шинами шипит серпантин, а за окнами проплывают новые пейзажи. Была в этой дорожной романтике своя изюминка. Обойдя кругом машину и присев у капота на корточки, Коля сжал губы в тонкую полосу. Вмятины и пара царапин. — Извини, дорогая, — прикрыл глаза Ромадов, вздыхая. — Надеюсь, тебе не было очень больно. Рядом стояли и другие машины, но на них Ромадову было плевать. На подземной парковке располагался весь транспорт семейства. Каких только машин здесь не было: отцовский «Гелендваген», его же старый «Лексус», мамина «Ауди», сломанная «Камри», семейный «Майбах» в новом кузове, Панамера и, разумеется, «Роллс-Ройс», который чаще использовался для мероприятий. Были и более простые машины: видавшая виды «Киа Рио» гордо теснилась между «Порше» и «Лексусом». Отец почему-то отдавал дань уважения этой старушке, отказываясь её продать. Иногда Вячеслав даже ездил на ней по делам, совершенно не стесняясь собственного статуса. Как говорят некоторые знающие люди: если ты достаточно богатый, то тебе уже некому и нечего доказывать. Но всё было не то. Ни одна из этих машин не вызывала в Коле столько эмоций, сколько его родная «БМВ». С этой машиной он ощущал себя одним целым. Ощущал, что незамерзайка скачет по насосам в том же ритме, что и сердце Коли качает кровь. Была ещё и наземная парковка, что располагалась на территории, прилежащей к дому Ромадовых, но там обычно парковались гости, слуги и другие, кто к семье отношения не имеет. Вообще, на территории Ромадовых была не одна парковка, их было минимум четыре на разное количество мест. Точное количество мест и самих парковок Коля не вспомнит. Он, если честно, даже и не помнит, а чего у них на территории нет. Особняк Ромадовых располагался на отшибе элитного коттеджного посёлка, где леса побеждали городские удобства. Настоящий «дворец» семейства раскинулся на несколько сотен гектаров, забирая в свои владения лес и даже небольшое озеро. Статный, выложенный из белого мрамора особняк всем своим видом доказывал, что здесь живут отнюдь не простые люди и работяги с завода. Отбитый от всего мира дом строго охранялся по периметру, исключая любую возможность проникнуть на территорию без разрешения. Здесь, в месте, где даже проезжая часть была под внимательным взором, не прошмыгнула бы даже полевая мышь. Семейство Ромадовых, несколько поколений отстраивая безопасное гнездо, не жалело денег ни на излишнюю роскошь, ни на охрану для этой роскоши. За четырьмя километрами леса по серпантину на юг то тут, то там стояли будки КПП, а в кронах деревьев незаметно для обывательского глаза поблёскивали лампочки камер. И охранять было что. Коле было уже девятнадцать, он был прямым наследником этого огромного дома, где было всё, о чём мечтают люди: сотня прислуг, личный кинотеатр, два бассейна на цокольном этаже, подземная парковка на десять машин, сауна и две бани, с десяток спален для гостей, бальный зал на три сотни человек, каминные залы — и это только те места, которые Коля смог вспомнить. Он знал, что в имении семьи есть и дома для прислуги, и дома для охраны, и даже дома для других родственников. Есть озеро, есть бильярд, есть даже спортивный зал и три лифта. А также множество картин, статуй и книг, которые давно перевалили в своей стоимости за несколько миллионов долларов. Но в тысячах комнат, в которых можно было занять себя чем угодно, Коле было скучно. Какой парадокс. В дни, когда Ромадов ещё учился в школе, всё его времяпрепровождение ограничивалось занятиями, редкими выходами в люди с родителями, а также ленивыми прогулками по магазинам. Последнее Коля делал лишь при острой необходимости. Ему вполне хватало одежды и обуви, которые у него есть, без новых трат и многочасовых прогулок по однотипным магазинам. К тому же в этом вопросе Колю поддержал отец, сказав, что есть вещи поважнее, чем суетиться в магазинах, поэтому одежда теперь шьётся или под заказ, или доставляется курьером. Из развлечений оставались только библиотека, которая занимала весь подвал дома, а также собственные покои. У Коли в распоряжении была не только его спальня, но и всё восточное крыло, куда родители почти не наведывались. Это была неприкосновенная территория, которую для Коли обозначил отец.  Именно так с самого детства Вячеслав учил сына управлять тем немногим, что у него было: горсткой прислуг и своей личной территорией. Коля был обязан следить за порядком и чистотой, успевать всё сделать по чётко написанному графику и оставаться примером среди своих сверстников. Быть лучшим среди лучших. За невыполнение обязанностей Ромадов-младший должен был отчитывать прислугу, несмотря на то что те годились ему в прародители. Но Коля не умел жить так, с чего-то выяснив для себя собственную мягкотелость. Его управленческие и диктаторские способности были настолько ничтожными, что даже муравей вряд ли бы испугался. За свою мягкость и доброту перед прислугой, за сокрытие каких-то недочётов и спускание пропусков с рук Коля отчитывался перед отцом. Тот был жестче и влиятельнее, его голос был прямым и уверенным, как и все его вопросы, указания, пожелания. Вячеслав не думал долго над принятием решения, если заранее устанавливал сроки, которые выполнять не удавалось. Вячеслав воспитывал в Коле самого себя. Вячеслав растил собственную империю через сына, желая видеть в нём не просто наследника, а человека, который однажды подогнёт под себя мир. Вячеслав не проигрывал в спорах, не разменивался на пустые разговоры и крепко держался за обещания; внимательно вчитывался в отчёты, присутствовал лично на каждом собрании директоров и никогда не пил в кругу тех, кому не доверил бы даже ключа от своей машины. Его золотые волосы, что отливали уже не один десяток лет серебром, никогда не были взъерошены, а пара «Альфред Саргентов», которую Вячеслав купил ещё задолго до рождения Коли, до сих пор сияли в гардеробе без единой царапины на лакированной коже, хотя он регулярно носил именно эти туфли, предпочитая их любым другим брендам. Думая об отце, Коле хотелось бы и вспомнить тот удачный распорядок собственной жизни в детстве, который любезно предоставил ему отец. Он не напирал, но заверил: или ты учишься самостоятельности, и я тебя не дёргаю, или ты будешь всю жизнь следовать под моим надзором ежеминутно. Коля выбрал первое, согласовав распорядок дня и согласившись следовать ему самостоятельно. Лишь спустя много лет Коля понял, что это была лишь иллюзия выбора. Да, с методикой воспитания и приучения к самостоятельности, но чем лист с чётко отведённым временем отличается от прямых наставлений отца? То-то же. С матерью было легче. Кристина не лезла в жизнь сына, не давала наставлений и советов, полностью переложив заботу об этом на слуг. Время, когда Коле удавалось поговорить с матерью, часто совпадало с приёмами пищи, где обязательно должна была присутствовать вся семья. В огромной обеденном зале, сидя за двухметровым столом втроём, семья по очереди делилась событиями прошедшего дня, не торопясь пережевывая стейк. Коле давалось слово в конце, так по иерархии сложилось. Даже если обед был званным, а за столом прибавлялось голов примерно на десяток-другой, дети говорили в конце, вынужденные слушать изначально более старшее поколение. Коля не мог вмешиваться в дискуссию родителей или других, более взрослых людей, дожидаясь, когда ему предоставят возможность высказаться. Но даже тогда Ромадов-младший мог лишь поверхностно, буквально в двух словах выразить свою поддержку в мыслях и начинаниях более авторитетного представителя, закрыв свои возражения глубоко в себе. Права голоса у него не было, поэтому Коля привык кивать болванчиком и рассказывать о собственных успехах в кратком «всё хорошо. Я всё сделал и всё сдал», совершенно не вдаваясь в подробности. Родители в любом случае позже получат благодарственные письма и грамоты, сложив их в большой отцовский шкаф, что располагался в кабинете Вячеслава и закрывался на ключ. Нужды распинаться не было никакой. Вне приемов пищи Коля встречался с матерью на общественных мероприятиях, куда обязательно он должен был являться вместе с родителями. Его задача на таких вечерах заключалась в том, чтобы демонстрировать собственные безупречные манеры, знания, если кто-то задаст прямой вопрос ему и безукоризненное послушание перед родителями. Лично разговаривать с матерью тогда не получалось, да и точек соприкосновения у них не было. По документам — Кристина действительно была его мамой, но по факту Ромадов-младший не знал эту роскошную женщину лично, вычитывая о её успехах в бизнесе и жизни через интервью. Бывало и такое, что абсолютно вся чета Ромадовых, включая дальних или непрямых родственников, летали на совместный отдых. В таком случае, для Коли было вполне нормально не видеть своих маму и папу неделями, потому что даже тут существовало негласное правило: каждый в своем коллективе. Коля по определению весь отдых находился среди точно таких же, как и он, детей, которые не имели возможности присоединиться к родителям и были вынуждены крутиться с няньками и охраной. Были и ограничения по возрасту для детей, что означало, что совсем уж маленькие или новорожденные представители элиты не имели права присоединиться к «золотой молодёжи», то есть, к подросткам от шестнадцати лет. Девушки должны были вести себя сдержанно и прилично, будто по учебникам семнадцатого века. Парни же, несмотря на особенности характера и воспитания, были исключительно джентельменами, не позволявшими себе высказать грубость или обсуждать свои мужские дела при дамах. Показуха перед родителями и другими представителями данного общества душила лицемерием. Это всё казалось Коле диким. В двадцать первом веке, где все, вроде как, говорят за полное равноправие и ужасные правила более старых лет, в его семье творилось сущее принижение по разным аспектам, сексизм и отсутствие какого-либо принятия новых устоев. Удивительно, как в таких условиях его мать строила свой бизнес, она же женщина! Противоречия на противоречиях. Причем, подобный распорядок и правда распространялись только на семейство Ромадовых. Коля считал, что вместе с потрясающим особняком, многомиллионным бизнесом и контрактами, отцу от деда передался и угар по восемнадцатому веку. Никак иначе описать это было нельзя. Сидя иногда в светлом каминном зале на белом, почти перламутровом диване, скучающе рассматривая пестрый ковер под треск дров в мраморном камине, Коля думал о том, что здесь не хватает только шума карет, шороха вееров и кучи юбок, а ещё вписались бы неплохо выстрелы от смехотворных дуэлей за женщину. На молочных стенах, словно в картинной галерее, разместились золотые таблички с автографами значимых и известных гостей. Зачем они нужны тут — Коля не понимал, ведь в эту часть дома гости, да и сами домочадцы не часто заходят. На спинки глубоких бархатных кресел кто-то небрежно накинул шкуры медведей — подарок отцу из Сибири. Видимо, другого применения этим шкурам не нашлось, либо же их стало слишком много. На кофейном столике, выполненном из дуба и бронзы, пылились стопки книг и портсигар со львом ручной работы. Ещё один подарок для отца, разумеется. Почему Коля вообще думал обо всём этом в тот вечер, сидя в богом забытом каминном зале, вопрос как никогда актуальный. Возможно, дело было в том, что вернувшись утром из Люцерна, семейство решило незамедлительно устроить вечеринку с размахом, чтобы похвастаться друзьям впечатлениями от одноименного с городом озера и шикарным видом из люксового номера с горных вершин Пелатуса на извилистые горные реки. Коля, встретив всех, кто смог приехать, незаметно удалился из бального зала в место потише. Такое место определялось уровнем слышимости приглашенного оркестра, который не щадил инструменты уже пару часов, мучая возбужденные струны Чайковским, Бахом и Генделем, пока гости фальшиво восхищались рассказами Вячеслава и Кристины. Детишки гостей, кстати, не были обязаны кивать болванчиком на рассказы Ромадовых. Младшие носились в игровых или гуляли с няньками во дворе, непременно роняя что-нибудь в фонтан. А те, кому уже было четырнадцать, в легкую уходили после двадцати минут трёпа. Подростки сбивались в стаи и ехали на кутеж в клубы, куда их пропускают даже без паспорта, потому что своя жизнь дороже. Мальчики и девочки рвали дорожное полотно под резиной дорогущих машин, нередко разбивая эти машины на ближайшем повороте. А Коля… А Коля сидел один. Не потому, что он бедный и несчастный, а потому что реально устал от всего этого. Несмотря на строгий график жизни, Ромадов успел побывать в числе золотой молодежи, но так и не выкупил смысла. Он учился среди такой же золотой молодёжи, ему до белого каления тошно уже. Веселье с такими людьми всегда было однотипным: встречались в ресторане, ели, потом ехали в клуб. Оттуда, уже пьяные и объебанные, подростки прыгали по машинам, заезжая в другие клубы и зазывая в свою тусовку ещё больше народа. Вполне нормальным было то, что встретившись в ресторане впятером, на утро разъезжались по домам уже сорок человек, которые друг у друга всю ночь мелькали в сториз инстаграма. Коля выбивался из этих тусовок. Не фоткался для поста, не забивал ноздри порошком, не разбивал машин, не пил больше одного бокала вина. Ему это не нужно. Ромадов слишком очевидно вбил себе в голову, что со временем, когда от тусовок перестанет функционировать печень, а от ломки нельзя будет даже с места двинуться, эта самая золотая молодежь просто сгинет. А Ромадов не планировал прожигать жизнь так. Он хотел свой бизнес, свою отдельную семью, свое имя. Имя, которое бы не принадлежало отцу или матери. Он хотел бы представлять из себя что-то большее, чем небрежно кинутое «сын Славы Ромадова», раскрывающее множество дверей. Двери-то раскрываются, но ключей у Коли нет. Он ничего не представлял из себя за пределами имени отца и достижений матери, о чём ему постоянно бестактно напоминал сам Вячеслав. Коля хотел пробиться в люди собственным умом, самостоятельно добиться должности бизнесмена в Кремниевой долине, своими руками отстроить будущее. Но клеймо «богатый выродок» немного мешало исполнению этих планов. Людям вокруг казалось, что личные достижения принадлежат не Коле, а его родителям. Что награды куплены, как и учителя. Забавно, что последние тоже считали именно так, ожидая чуть больше финансовой помощи от Коли для класса. Парадоксально, если учитывать статус самого учебного заведения. Коле было неясно, почему он вообще был вынужден учиться в школе, среди других детей, а не на дому, сохраняя больше времени на остальные занятия и не выходя из зоны комфорта. Интереснее всего было размышлять на эту тему, сидя на диване, куплённом отцом, в одежде, которую подобрала мать, и бессмысленно плюя в стену с портретом прадедушки, который и начал выстраивать имя своих потомков. Конечно, родителям нужно было спихивать своего сыночку-корзиночку на кого угодно, чтобы в будущем у него не было проблем с коммуникацией. Как же Коленька будет заливать в уши инвесторам, если всю жизнь сидит в четырех стенах? А Коленька пошел дальше и коммуникацию спустил на еженедельные сеансы с психотерапевтом. Тоже недурно, всё ещё общение, хоть и очень меркантильное, по меркам Ромадова. Но другой формат взаимодействия, видимо, в жизни Коли Божьим планом не предусмотрен: либо общение из выгоды, либо вообще ничего. Те люди, которые контактировали с блондином не из-за своих корыстных планов, буквально вчера оказались недостойными в глазах отца. Не то, чтобы Коле было важно его мнение, но учитывать придется, чтобы не сидеть остаток обучения в чужой стране в специализированном университете без права даже на один лишний звонок. Причем, отец не имел ничего против той компании бездарей, которые обожали родительские кредитки и дорогие развлечения. Разве не такой пример жизни должен вызывать порицания? А как же «не трать, а инвестируй»? С Вячеславом эта тема была открыта, но отец вечно уходил от ответа, будто бы и неважно это вовсе. Говорил, что так нужно для семьи, что Коле с этими людьми потом вместе плыть; что с них можно больше взять. А Коля брать не собирался. Ему вообще ничего не нужно от этих людей, да и от других ему тоже ничего не нужно… Заходя в дом, Ромадов закрывает глаза и слушает. Тихо. Балаган начнется лишь через пару часов, так что есть ещё время сходить в душ, переодеться, просто полежать в кровати или отписать Руслану, что всё нормально. Телефона нет, но это не проблема. Скорее всего, уже к обеду отец остынет и даст добро на покупку нового. Папа же не тиран. Просто день не выдался. Просто разочаровался в сыне в очередной раз. Просто счет опять не в пользу Коли. Поднимаясь по ступеням из толстого стекла в холл, блондин принюхивается, пытаясь уловить хотя бы ностальгию. Но её нет в воздухе. Есть запах моющего, есть запах дерева и кожи, запах дорогих духов так вообще въелся в немецкие обои. А запаха тоски по дому нет. Половицы не скрипят, сквозняк не пробирает до мурашек. Только звонкое эхо идёт следом, отталкиваясь от стен и поверхностей, от картин, долетая до потолка, где уже какой год висят хрустальные люстры. Холл просторный. Нет ни мешающей чужой обуви, о которую можешь споткнуться лишний раз; нет тянущегося с самой кухни запаха еды; нет даже связок ключей, висящих на крючке. Каждый раз попадая домой, Коле кажется, что он в торговом центре, где вроде и весело, и есть, что посмотреть, но расслабиться не выходит. Проходя всё дальше мимо китайского фарфора и фресок, сделанных под заказ аж до самого потолка, Ромадов ускоряет шаг, пытаясь как можно скорее добраться до своей части дома, до своего островка безопасности. Вот слева проносятся гардеробные, столовые, даже музыкальная комната, справа — витражи. Чуть дальше по коридору спуск к бассейну и хамам. В центре огромного холла, оплетенный золотом и стеклом лифт, с помощью которого легче доставлять всё необратимое на второй и третий этажи. Через каждые пять комнат — кладовые и комната охраны, коих в самом доме не меньше пятнадцати. Кажется, это наёмники, но Коля не удивился бы, будь это кто-то из Росгвардии. Отец и дядя Коли — Виталий никогда не скрывали своей связи с правоохранителями, щедро отплачивая им за выполнение или не выполнение обязанностей. В конце концов, печально известный «Хефнер» жил за счет этих связей, абсолютно не стесняясь брать в оборот уже не только торговлю наркотиками, но и барыжить оружием. Об этом Ромадов узнал чисто случайно, буквально вычленив информацию из разговора отца и дяди. Поэтому каждый раз, когда Руслан с восторгом рассказывал о том, какой же Комков хороший начальник, Коле приходилось стискивать зубы. Он не мог рассказать чего-то, не имея доказательств в полной мере. Да и чего он исправит? О подноготной «Хефнера» Коле было не до конца известно, однако, текучка кадров не могла не смущать. Это особенно касалось личного состава Комкова, из которых лишь единицы продержались больше года. Да и Тушенцов был буквально поглощён, влюблён до безумия в эту сферу деятельности, вставая на дыбы каждый раз, когда Ромадов пытался хотя бы намекнуть, что можно поискать что-нибудь получше для заработка. И Коля не мог осуждать своего друга за такую хватку: «Хефнер» платил своим работникам много. Неприлично много, по мнению Ромадова, для стриптезеров. С дядей про это тоже поговорить не вышло бы: тот скрытен, в отличии от своего брата, поэтому просто пустил бы пыль в глаза и этой же пылью запудрил бы мозг, уводя разговор в иное русло. Точного ответа не получилось бы услышать, а вот порцию насмешек и упреков касательно того, что Коля в свои девятнадцать до сих пор даже стартапа не придумал — легко. Коля прекрасно осознавал, что на общем фоне семьи он — грязный развод. Даже дочка того самого дяди, Машенька, и та преуспела. У неё и своё концертное агентство, туры расписаны на полгода вперед, минутки свободной нет от работы, вся в делах и заботах. Папина гордость, короче. А Коля папиной гордостью не оказался. Коля, если честно, оказался только в дерьме, когда пытался просто попробовать чего-то достичь. В конце концов, что плохого во флористике? Vienna Mozart Orchestra — Lacrimossa Вызвав лифт, Коля потупил взгляд на одну из картин. Одна из сотни, одна из тех, которые Ромадов видел каждый божий день, а потому и не присматривался даже. Ну висит и ладно, ему-то что? А сейчас, когда от пестрящего золотом и богатства дома уже устают глаза, внимание переключается на мрачное пятно на фоне красных молочных стен. Уроборос. Золотой дракон в черной дыре, кусающий себя за хвост, возвышался над золотистой морской ракушкой, что своими концами царапает бока мифического создания. Цикличность всего сущного и мирского. Забавно. Лифт раскрывает перед Колей свои стеклянные двери с цветастыми росписями. Ему на второй. Уроборос застывает перед глазами, гоняя по уставшему сознанию ленивые размышления. Интересно, только Коле кажется до ужаса ироничным нахождение подобной картины в доме олигарха? Подъем был быстрым. Всего пара секунд — и Коля уже ближе к покою. На втором и третьих этажах было тише даже визуально. Больше пастельных оттенков, меньше ряби и тошнотворного золотистого оттенка. Даже длинные коридоры не завалены коврами, картинами, инсталляциями и всевозможными статуями. Больше минимализма, меньше вычурности. До своих покоев нужно было пройти каких-то метров тридцать, стараясь громко не топать. Не то, чтобы на третьем этаже, где располагаются покои родителей, было бы хоть что-то слышно, но и лишний раз попадаться кому-либо на глаза не хотелось. Удивительно, что за всё шествие Ромадова ни разу не остановила охрана. «Спят на рабочем месте, видимо», — решил Коля, поворачивая голову в сторону французских окон. Улицу освещали фонари, что горели даже из недр лесного участка. Ничего примечательного Коля в этом не видел. Возможно, не живи он тут всю свою жизнь, с восторгом подбегал бы к окну каждый раз, когда выдавалась бы возможность. Но блондину глубоко наплевать. Пейзаж за окном не менялся, оставаясь всё таким же ярким доказательством того, что человек, дорвавшийся до денег, готов внести коррективы в природу ради о удовлетворения собственной эстетичной — или эгоистичной? — натуры. Ярче всего это чувствовалось, если вспомнить, что за домом, не доходя до озера пару километров, есть вольеры с двумя гепардами. На какой черт они нужны — Коля не знал. Возможно, это было пожеланием матери или понтом отца, мол: «смотрите, я такой потрясающе богатый, что содержу в неволе диких зверей ради своего удовольствия!»  Мерзость. Кажется, в планах родителей на ближайшее время была покупка ещё одной диковинной зверушки, чья популяция в природе на грани исчезновения. Коля морщится от мысли, что еще немного – и у семьи будет собственный зоопарк. И ладно, если бы это было с благими намерениями. Но нет же! Чистое хвастовство.  Дойдя, наконец, до массивных черных дверей, Коля прижался к прохладному дереву лбом, желая уснуть прямо здесь. Он слишком устал, слишком много выдержал за эти пару дней. Больше сил двигаться не было. Набрав в грудь побольше воздуха для финального рывка, Коля толкает двери из массива, буквально вваливаясь в просторный холл. Здесь холодно, но пахнет лимонной свежестью. Видимо, накануне тут всё убрали и вычистили, ожидая прибытия блудного сына. А он явился в лучших традициях: когда уже не ждут. Ступая по черному паркету, Ромадов скучающе обвел гостиную взглядом. Здесь ничего не поменялось за три месяца его отсутствия. Тот же белый ковёр в центре, лавандовые длинные диваны, расставленные буквой «П»с множеством белых подушек, низкий круглый кофейный столик из березы посредине. Всюду расставлены вазы с разнообразными сухоцветами, которые безумно нравились Коле. Освещение автоматическое, заделанное под роскошную французскую антикварную люстру из хрусталя, которая ярко контрастировала во времени с жидкокристаллической плазмой в семьдесят пять дюймов, что висела напротив диванов. Под ней — встроенный в стену аквариум, где ничего не понимающие жемчужные скаты делили территорию с кларионами. Гостиная дышала свободой и имела три коридора: тот, что южнее, вёл в гардеробную, имел выход на террасу и мастерскую; западный коридор плелся мраморными лестницами на третий этаж, что свободно просматривался из гостиной, там находилась спальня Коли, две ванные комнаты, ещё одна гардеробная и личный кабинет. А восточный коридор приводил редких посетителей в оранжерею, домашний кинотеатр, бильярдную и спортивный зал. Везде выдерживались преимущественно светлые оттенки, строго исключая яркие или слишком темные оттенки. — Я дома, — произнес Коля в пустоту, подходя и заваливаясь на один из диванов. Тяжелая голова болела и кружилась даже с закрытыми глазами. Хлопнув пару раз в ладоши, всё помещение, кроме коридоров и третьего этажа, погрузилось во мрак. Только необходимая для жизни аквариумных обитателей подсветка осталась гореть. Коля, тяжело дыша, отключился. *** Холодные губы касаются влажной от пота кожи, оставляя после себя табун мурашек. Волоски встают дыбом, когда пальцы, явно знающие свою цель, проходят по бокам. Подушечки легко касаются тонкой, натянутой кожи под пупком, игриво спутывая курчавые пучки, что спускаются ниже, под мешающую ткань, которая станет последней преградой. Воздух раскален, в нём виснет тяжелое, но такое нужное «продолжай». Только голос пропал, оставив на свою замену задушенные вздохи и мычание. Чужое тело ощущается слишком хрупким, нереально нужным и приземленным. Хотелось задержать дыхание, чтобы лишний раз не будоражить чужие ресницы, когда легкое дуновение проскользнет в неожиданном месте. Губы, болящие от поцелуев, неторопливо опускаются за пределы сознания, выключая Вселенную, ставя на «стоп» само понятие жизни. Мир сужен до границ постели, которая внезапно кажется бесконечной и слишком мягкой. Если так выглядят последние секунды жизни, то умирать нужно сейчас. Рядом нет ни одного источника освещения, но всё видно настолько хорошо, словно в глазах тепловизоры с ночным зрением. Вова не видит лица, не узнает очертаний, но не хочет рушить момент догадками. Кто бы там не был, что бы оно из себя не представляло, оно понимает, чувствует, как Вову размазывает по поверхности, превращая его в одну натянутую, звенящую струну удовольствия. Пара движений языком — это слишком. Хруст собственных суставов и желание прижать неизвестного мучителя, выжать из него все соки до мольбы прекратить, звенят в тишине. Вова не отпускает простыней, но ногами обнимает нечто, что возвело его ощущения в абсолют своим появлением. Голова идёт кругом, на языке — упоминания Господа. Свет, какой не снился Раю, заполоняет комнату, застав Вову в немом полувскрике. Iday – Arête Семенюк подрывается на кровати от судороги в икре, жмурясь и пытаясь вдохнуть. Сон. Это всего лишь сон. Растирая икру и жмурясь от мешанины чувств, Вова сжимает ненадолго кожу пальцами, закрывая глаза. Ебучие сны. Они преследуют парня уже какой день. От обычных снов их отличает несколько вещей: у этих снов вечное расширение сюжета и их забыть не выходит. Сначала, кажется, месяц назад, была обычная комната. А потом что-то непонятное начало появляться то в том, то в этом углу. С каждой новой ночью оно было всё ближе, но… Семенюк не ощущал страха, не видел опасности. Сгусток энергии не имел определенной температуры, ощущаясь каждый раз по-разному. Сначала оно обхаживало ничего не понимающего Вову, но с каждым новым сном они вместе двигались к умопомрачительному завершению. И это произошло. — Сука, — прошептал Вова, откидываясь на подушки и потирая лицо ладонями. Напряжение в области паха ощущалось неприятно. Нога ещё болела, голова, кстати, тоже. Больше уснуть у Вовы не вышло. Так для него началось воскресенье. То, как он оказался дома, Семенюк помнил туманно: помнил машинный ароматизатор, который неприятно щекотал нос; помнил тихие переговоры, но не мог вспомнить их смысла. Кто и как его дотащил до спальни было загадкой, но Семенюк был премного благодарен этому человеку или людям. Телефона не оказалось ни в карманах, ни под подушкой, ни на тумбе. Потирая воспаленные глаза, Вова вспомнил, что кинул телефон ещё вчера в рюкзак. Тот, к слову, стоял недалеко от кровати, в метрах трёх буквально, небрежно оставленный кем-то. Осторожно поднимаясь, чтобы не потревожить ни спящую бабушку, ни всё ещё ноющую ногу, парень доковылял до рюкзака. Пара тетрадок, пенал с ручками, повербанк, провода, какие-то обёртки и зажигалки… Телефон нашёлся на дне, разряженный и холодный. Вздохнув, брюнет кинул гаджет на постель, решив, что сейчас он ему не необходим. За окном всё ещё стояла темень. Сложно было определить время. Но по ощущениям ото сна, Вова проспал точно больше десяти часов. От одежды, в которой он уснул, неприятно пахло сигаретами и перегаром, а также потом. Стянув с себя серое худи, оставшись в черной майке с надписью «паспорт дома забыл», Семенюк также небрежно швырнул на кровать и её. Нога болела, голова тоже. Чувствовалась слабость и почему-то злость. Вымученная, беспочвенная. Словно направленная не на что-то мирское, а на что-то более эфемерное. Прокручивать в голове произошедшие события не хотелось, ведь это повлекло бы за собой ещё большее уныние и разочарование. Да только вот разочаровываться не в ком. Злиться на Колю за то, что того беспардонно забрали казалось идиотизмом; злиться на Комкова, что возомнил себя Богом — не Вовино дело; злиться на Кашина, — ха, и вовсе бессмысленно. Вова знал Даню достаточно долго, чтобы просто смириться с его заскоками. Семенюка поражало, как Давид не сходил с ума, постоянно находясь рядом с рыжим хаосом. В конце концов, резьбу у Кашина в последнее время рвало слишком уж сильно, что отталкивало не только Вову. Юра, не стремящийся брать на себя роль спасителя и голоса разума, тоже не особо-то и вникал в чужие драмы, находясь в компании просто потому что так привычнее. Хованскому не нравились выходки Дани, он их не понимал и осуждал, но не желал наступать на это минное поле, предоставив такую возможность Давиду. В конце концов, именно Деймур был другом Кашина, но никак не Хова. Да, Даня и Юра хорошо общались, у них есть свои истории и свои конфликты, но Юра не обладал терпением и пониманием настолько, чтобы попросту спускать с рук чужие проёбы и искать компромиссы. Вова был таким же. В колледже он общался с Даней, потому что тот держал себя в руках и показывал себя обычным, хоть и излишне эмоциональным пацаном, у которого за спиной долгая, печальная история, наполненная ужасом. Семенюку не было дискомфортно до того дня, как Руслан вышел на сцену, расшатав Данино восприятие мира до настоящего краха. Последним гвоздём в крышку этого общения были нападки Кашина на Вову за… Ромадова. То, насколько больно жалил рыжий, не пытаясь хотя бы попытаться выслушать — вот, что было последней каплей. Вове стало откровенно плевать на Кашина и его тараканов именно в тот момент, когда он вылетел из кафе, без слов садясь на переднее пассажирское. Остальная компания, не знавшая и не слышавшая разговора, находилась лишь на грани понимания, не трогая Вову с расспросами. Лишь Коля — ну разумеется! — считал своим долгом успокоить Семенюка, чем раздражал ещё больше. Знал бы Ромадов, что именно его фигура стала точкой невозврата — заткнулся бы. «От него все беды», — вот о чём думал Вова тогда, на периферии наблюдая за Колей, что рассказывал об очередном европейском музее Давиду. Тот слушал, уточнял, наперебой с Юрой вставлял шутки. Весь салон машины был наполнен напускной легкостью, и только Вова со своим постным выражением лица выбивался из общего настроя. Его откровенно бесил тот факт, что абсолютно все уже мысленно женили его с Ромадовым, совершенно не спрашивая мнения самого Семенюка. Была ли для этого почва? Вова не знал. Или не желал признавать. — Не трогай меня слишком часто, — прошипел Вова в кинотеатре в тот же день, как разговор с Кашиным не увенчался успехом. Коля, улыбавшийся ярче полуденного солнца и забирая попкорн с раздачи, непонимающе повернулся на фразу. — Мне неприятно. Ромадов не прекратил улыбаться. Только теперь это выглядело натянуто, нервно. Уголки губ дрогнули, а веки опустились, скрывая погасший блеск. Он ничего не ответил, даже не кивнул, молча пихая в руки Семенюка ведёрко. Они поговорят дома — вот значение этого действия. Но они не говорили об этом. Ни тогда, ни после. Могли обсуждать что-то насущное, что-то тревожащее. Но тема чужих догадок и прямого обвинения со стороны Кашина — табу. Вова лишь в конце киносеанса вкратце донёс компании суть, отрекаясь от любых предположений и дискуссий. Его это не волнует. Он не пидор, не гей и даже не по мальчикам. А ещё, он не пустослов, каким оказался Кашин, что переобулся буквально на глазах. Давид уставше закатил глаза, потому что уже знал и ходил по этой дорожке; Арина вскользь поддержала Вову, а Юра… Юра сам для себя что-то там решил, что вылилось во вчерашний диалог в магазине. Сказать, что Хованский не понимал всей сути трагедии было нельзя. Ему плевать, но он всё видит, всё запоминает, но всегда останется в тени. Ждёт момента, когда его слово будет иметь больший вес, сильнее выбьет почву из-под ног. Просто закинет свою ложку дёгтя в бочку с мёдом, оставив последнее слово за своим слушателем. Но Хова всегда думал наперёд, поэтому последним словом его не удивить. Ебучий серый кардинал.   Уставший размышлять и прикидывать, Вова упал в компьютерное кресло, зажимая кнопку включения на системном блоке. Комната осветилась голубым, стоило монитору показать поле для ввода пароля. Мельком взглянув на время, Семенюк выяснил, что сейчас лишь пять утра. А значит, спал он гораздо меньше, чем предполагалось. Введя несложный пароль, состоящий из дня рождения отца, Вова замер, совершенно не помня, зачем вообще сел за компьютер. Всё было сложно, решений для проблем было всё меньше, неразбериха не то, что в чужой — даже в своей жизни — буквально доводила до нервного подергивания. Сегодня было обязательное посещение вечерней службы, но Семенюк даже не надеялся сегодня на исповедание. Он знал, что ему нужно поговорить с батюшкой, выплеснуть куда-то всё накопившиеся, но страх осуждения был выше. Щелкая мышкой, вбивая очередной пароль и заходя в нужный диалог, Вова выдохнул. У него был ещё один человек, которому он мог бы рассказать поверхностно обо всём дерьме. Владимир Семенюк, 05:03 Привет, не отвлекаю? Парень откинулся на кресле, ожидая, когда сообщение будет прочитано. Он не хотел смотреть видео на ютубе, играть в игры или окунаться в мир музыки. Всё, чего он сейчас желал — разговора. Мира Бойцова, 05:05 привет) не, всё норм. чего не спишь? Мира была младше Вовы на три года. Они знакомы с детства, но близко никогда не общались. Единственной точкой их соприкосновения была церковь и редкие, но весьма душевные обсуждения кино-новинок. О девочке Семенюк знал не много: вроде, она на домашнем обучении, потому что ей некомфортно среди других школьников. Ее родители — хорошие люди, частые прихожане в церкви, а мама вообще раньше пела в хоре. Несмотря на то, что девочка была младше, рассуждала она вдумчиво и серьезно, а её грамотная речь вообще наталкивала на мысль, что Мире минимум двадцать пять. Вове нравилось иногда задерживаться после службы, чтобы перекинуться парой-тройкой фраз с Бойцовой. И хоть та на несколько голов ниже, присутствовало ощущение, что смотрит она немного свысока, но не в негативном ключе. Владимир Семенюк, 05:08 Не против, если загружу тебя немного? Просить кого-то о внимании было стыдно. Словно навязывается человеку, который прямо сейчас закатывает от этого жалкого зрелища глаза. Вова не любил быть навязчивым и очень аккуратно, почти невесомо уточнял у собеседников, есть ли у них время, чтобы поболтать. Только с Хованским это не работало. Юра был сам себе на уме настолько, что сначала ввязывался в дискуссию, а потом просто пропадал, сославшись на лень. И это было не только в переписке, но и в жизни тоже. Уйти в кульминационный момент — фишка Юры, которая вымораживала Вову до скрежета зубов. Достучаться в такие моменты до Ховы было сродни подвигам Геракла, потому что — сюрприз, сюрприз — тот пропадал основательно и до лучших времен. Удивительно, насколько это напоминало иногда Кашина. Мира Бойцова, 05:10 давай, я не против Владимир Семенюк, 05:10 Круто И ведь действительно круто. Слушатель нашелся. Но вот только… как ему передать всю патовость ситуации, опуская достаточно личные моменты? Вова положил руки на клавиатуру, что переливалась разными цветами, и крепко задумался. Мира не была в курсе событий в колледже, едва ли знала о Давиде, Дане, Юре, а о Руслане и Коле вообще никогда ничего не слышала. Она вряд ли поймет масштабы трагедии и бреда, который происходит в жизни Вовы нон стопом. Владимир Семенюк печатает… Вова набирал и стирал саму предысторию. Нужно было как-то объяснить цивильно, что в сентябре поступили новенькие, одного из одногруппников Вовы убили, другой оказался связан с чуть ли не местной мафией, третий вообще сын олигарха, который недвусмысленно катит яйца, все друзья посходили с ума, Вова, кстати, тоже. Насильники, убийцы, наркоманы, вышибалы… нет, обо всём этом просто нельзя сообщать. Владимир Семенюк, 5:22 Прикинь, выпил вчера лишнего, а тошнит так, будто я трехнедельную протухшую рыбу Фугу сожрал😂😂😂 Исповедь — это не самая сильная сторона Вовы. *** Воскресенье, 6:42 Pomme — Ceux qei rêvent — … и ни за что не доживем до пенсии, как Сид и Нэнси, как Сид и Нэнси! Гитарный перебор не утихал последние часов пять. По кухне витал сигаретный дым, свистел чайник, скрипели стулья и три голоса, что тихо пели старые песни. — Юр, — Тася кладет ладонь на струны, прекращая играть. — Ты чего сегодня мрачный такой? Хованский обернулся на девушку через плечо, выдыхая дым в помещение вместо окна. Женя, что насыпала в кружку растворимый кофе, периодически убирая с лица локоны цвета фуксии за ухо, тоже повернулась на Юру, но быстро вернула внимание к напитку. — А бывали дни, когда Юрец другой? — Посмеялась Женя, добавляя в свою кружку побольше сахара. — Сколько живу с ним, а его постная мина вообще не собирается светлеть. — Андерсен, — с упреком воскликнула Тася, отставляя гитару. — Не дави, а? — Молчу, — девушка подняла руки, не оборачиваясь к собеседнице. Юра никак не комментировал слова подруг. Он вообще был непривычно тихим даже для себя. Находил только силы, чтобы петь песни и курить неприлично много в окно, пока Женя, она же и Андерсен, не шикнет, что они тут скоро все с ангиной слягут из-за одного конкретного курильщика. — Я думаю, — пожал плечами Юра, продолжая тянуть сигарету. — Знаете, будто бы всё заебало. Тася сжала губы в тонкую полоску, пытаясь придумать, что ответить Хованскому. Они жили втроем уже несколько лет в одной квартире, но с поддержкой друг друга всё ещё возникали сложности. Зотовой не хотелось бы обидеть друга неосторожным словом, но ещё больше не хотелось оскорбить молчанием. Андерсен, выставив три кружки с кофе на стол, со стоном опустилась на пуфик, ставя локти на стол и укладывая поверх кистей подбородок. — Юр, мы все заебаны, — сказала она с легким ехидством. — Нам бы побольше информации, а то так корень проблемы не найдем. Хованский выкидывает окурок и слишком громко захлопывает окно, от чего Тася даже вздрогнула, не сводя взгляды с напряженной спины. — Андерсен права, — пробубнила девушка, подбирая к груди острые колени. — Расскажи нам, что произошло. Что-то с мамой? Конечно, они были в курсе, что Юра уехал из дома. И знали, что послужило причиной. — Нет, — отмахнулся парень, садясь на подоконник. — Наверное, просто от людей устал. Каждый день с ними какая-то ебань, если честно. Андерсен протянула многозначительное «у-у-у», качая головой. Периодически Хованский впадал в апатию и терял вообще весь свой настрой. Напускная похуистичность и веселье сменялись долгими разговорами с затяжной паузой, а сон заменялся такими вот посиделками до утра. Иногда они вслух читали классику друг другу, а иногда — устраивали шабаши. Андерсен и Юра были в одном автоклубе, а Тасю к ним занесло вообще случайно. Зотова общалась в одно время с Кашиным, когда тот ездил по всяким лагерям, а потом Даня познакомил Тасю, что приехала поступать, с Юрой. И такая компания показалась девушке даже более близкой. Юра предложил Зотовой жить с ним и Андерсен, чтобы меньше платить за коммуналку, а та и не против. В конце концов, все свободные деньги она относила в свою только-только открывшуюся студию по звукозаписи, куда приводила начинающих музыкантов для записи их песен, поэтому предложение было слишком выгодным. Втроем было комфортно. Андерсен оказалась самой громкой и шутливой в их квартире, хотя по началу даже не смотрела в сторону Таси. Андерсен, несмотря на низкий рост, который делал её похожей на пятиклассницу на фоне Ховы и Таси, была похожа на зажигалку по характеру. Всегда легка на подъем, в меру язвительна. С ней можно было внезапно вписаться в какую-то забавную ситуацию, от которой после смех не утихал бы добрых пару дней. Когда Зотову впервые позвали на съезд рядом с заправкой на выезде из города, где встречались другие знакомые Юры и Жени, девушка чувствовала себя лишней. Но Андерсен быстро исправила положение, схватив её за руку и потянув танцевать около бензоколонки под «I Got Love», которая динамично разрывала сабвуферы чьей-то пятнашки. Тася чувствовала себя до безобразия глупо, пока Женя двигалась так, словно танцует танго с ветром. Некоторые другие ребята из компании одобрительна свистели и хлопали, девушки подпевали. А потом они поехали в некое подобие леса, хоть Тася и пыталась избежать этого. В конце концов, они все были не настолько близки. Но, спустя время, Зотова может признаться, что это был один из лучших вечеров: один из парней, которого звали, кажется Никита Мастеров, достал из багажника машины акустическую гитару; девочки развели костер, пацаны притащили бревна. Кто-то принес сосиски, кто-то — энергетики и алкоголь. И лились напитки в такт смеху и громким песням под гитару, своеобразные танцы сопровождали треском ветвей и свистом, ревели моторы машин, бурлили эмоции. Это были чудесные люди, решила для себя Таисия. — А почему ты — Андерсен? — Смущаясь спросила девушка, когда Женя рассказывала светловолосой девушке Ксюше какую-то историю. — Потому что по её историям можно писать сказки, — ответила за розоволосую подругу Ксюша, прижимая к груди банку драйва. Женя на это лишь хихикнула и кивнула. — А во-он тот парень, — Ксюша кивнула в сторону тощего, угловатого парня с темными волосами, уложенными на бок. — Не Ваня, хотя мы его так зовем. Он Кира. А Ваня, потому что дурак, блять. — Это факт, — кивнула Женя доверительно. — Он один раз костер разжег с помощью выхлопа. Долбоеб, — беззлобно посмеялась девушка. Тася мало что понимала в машинах, но понимала, что это могло бы быть опасным. И Андерсен подтвердила это: — Если бы не удача, то и он, и тачка сгорели бы. И таких мувов за ним дохуя. Он реально дурак, но мы его любим. Хова, сидящий на капоте чужой Ниссан Альмеры, помахал девушкам, отвлекаясь от разговора с тремя парнями, что то и дело сгибались от смеха, толкаясь. — А Юрец, кстати, влюблён в Катюху, — прошептала Тасе Андерсен. — Я на роли свахи. Зотова не поняла, зачем ей эта информация, но кивнула, разрешая продолжить посвящать себя в местные секретики. — Но Катюха встречается с Мишаней, поэтому Юрец сохнет, как лист, но в сторонке, — с важным видом закончила Женя, причмокивая губами. — Он хоть и выглядит дохуя смелым, но когда дела Катьки касается — сдувается на глазах. Двух слов связать не может. Бренчит ей песенки на гитаре, а она даже не знает, что это ей. — Оу, — протянула Зотова, не зная, как реагировать. — Почему вы ей не скажите? — Юрка считает, что за своей любовью, которая ему не принадлежит, со стороны наблюдается лучше, — фыркнула Ксюша, делая глоток энергетика и протягивая банку Тасе. Та взяла жестянку и поблагодарила кивком. — А сам реально как лист высыхает. Уже какой год смотрит на Катюху со стороны, но рядом с ней даже сесть себе не позволит. Принципиальный слишком. — Я ему предлагала ей написать, — вмешалась Андерсен, обнимая себя за плечи. — А он такой «не моё это». Дурак. — Ага, — поддержала мысль Тася, разглядывая банку в своих руках. Ей бы и в голову не пришло, что такой резкий и свободолюбивый человек, как Хованский, какой год страдает от неразделенной любви. Будто бы любовь и Хова — вещи несовместимые. Он никого не может любить, он сам так говорит. А потом, пожив с Юрой пару месяцев под одной крышей, Зотова поняла, что Андерсен не преувеличивала про серенады для Кати. Бывало такое, что Юра просто выходил на балкон со своей старой, доставшейся от прадеда гитарой, садился и начинал играть. И каждая нота оказывалась пронизанной восхищением, печалью, любовью. Юра не пел. Просто играл, иногда сбиваясь и начиная заново. То, что это предназначалось Кате, Тася не сомневалась. Подобные мотивы Хованский наигрывал, когда на очередной тусе, встречая рассвет, Катя, длинноногая брюнетка с острыми чертами лица, укладывала свою голову на Мишу, прикрывая глаза. Мелодия Юры действовала на неё, словно самая сладкая колыбель. А Юра, наигрывая минор, периодически стрелял глазами на девушку, не щадя струны и не сбиваясь. Романтик. — Кто-то просто опять засох по Катьке. Из воспоминаний Тасю вырвал звонкий голос Андерсен. Как, собственно, и всегда. — Хочешь соберемся где-то, чтобы смог снова ею полюбоваться? — Женя улыбалась, а Хованский закатил глаза. Они понимали, что это очень тонкий лёд. Однако, Андерсен не боялась провалиться под воду. Ссорится с Юрой для профилактики было тоже увлекательно иногда. — Сложно завалить лося, — вздохнул Юра, спрыгивая с подоконника. — Почти невозможно завалить медведя, — он пересел на пуфик рядом с Женей, внимательно смотря на её улыбчивое лицо, которое даже не пыталось изобразить сочувствие. — Но нереальнее всего — завалить ебало, да? — Грубо, — со смешинкой фыркнула девушка, щелкая Юру по носу. — Мы с Тасей всё понимаем. Не наёбывай нас. Тася решила не вмешиваться в эту дискуссию, поднимая гитару и усаживаясь поудобнее, чтобы вновь начать играть. Юра молчал, а Андерсен с невозмутимым лицом, глядя прямо Хованскому в лицо, пила кофе. — Я ворвалась в твою жизнь, и ты обалдела, — весело начала Тася, следя за реакцией. Андерсен, с первых нот угадав песню, тут же забыла про раздосадованного Юру, поворачиваясь к Зотовой, подхватывая знакомые строчки и настукивая в такт по столу руками. — Я захотела любви, ты же не захотела, — голос у Андерсен был явно не поставлен, но Тасе было абсолютно плевать. Они все тут неидеальные, чего уж. — Может, я чё не то говорю? Ты послушай, послушай. Я же дарю тебе звезду, продаю свою душу, — вклинился Юра, явно поняв, что разговор на сегодня окончен. Он умел быстро переключаться, оставляя тяжелые размышления на потом. На те времена, когда он, закрывшись с Палаником в одной комнате, сможет обмозговать свои вопросы сам, не прибегая к чужому мнению и помощи. Всегда сам вытягивал и нечего начинать втягивать других. *** Воскресенье, 7:02 La Femme — Si un jour Даня почти не спал всю ночь. Так, подремал пару часиков, пока не зазвонил будильник. Открыв глаза и вздохнув, Кашин нашарил на кровати телефон и отрубил проклятую сирену, чтобы не разбудить мать. Сегодня было слишком много дел, поэтому стоило начать прямо с этой минуты, но в сон клонило неимоверно. Зарываясь в подушку лицом и накрываясь одеялом по самую голову, Даня вспоминал прошедший вечер. Слишком хороший и вдохновляющий вечер, чтобы оказаться реальностью. Их тридцатиминутная беседа поздним вечером субботы слегка затянулась, но на то были причины: приходилось вновь узнавать друг друга, пересказывать последние новости из жизни и ностальгировать по прошлому. Когда на телефоне Руслана показывалось уже три часа ночи, оба молодых человека смущенно улыбнулись. Да уж, встреча действительно затянулась. — Тебя проводить? — Вскользь спросил Кашин. Ему самому придется ждать автобус до дома ещё часа три, в лучшем случае, либо заказывать такси, но телефон ещё час назад уведомил о низком заряде аккумулятора. Они сидели в круглосуточном баре, заказав всего лишь по кружке пива. Людей было мало, бармен оказался приятным парнем. На фоне тихо играло что-то восточное, незатейливое. Всё дышало простотой и обыденностью. Даже эти безвкусные оранжевые торшеры рядом со столиками напоминали Дане про дом, маму, спокойствие и уют. Беседа до этого момента была легкой и ненавязчивой, оставляя после себя флёр печальной радости. — Да я на такси, — отмахнулся Тушенцов, отключая остальные будильники за ненадобностью. — А сам-то как? Доедешь? Или тебя подкинуть? Кашин чувствовал себя умиротворенно. С его плеч упала ноша вины и признания, чувство запутанности и вечного избегания. За столь долгую беседу с дорогим сердцу другом, Даня не ощущал ни кома в горле, ни желания бросить всё здесь и сейчас. Кашин — как ему казалось — действительно был спокоен и счастлив. Всего-то лишь от того, что его друг детства больше не казался недосягаемым и неприступным. Руслан оставался Русланом даже спустя долгие пять лет. Простым, немного взвинченным и бесконечно остроумным. С ним было о чём говорить. С ним хотелось говорить. А это так важно: найти в мире человека, с которым искренне хотелось бы говорить. Бесконечно и взахлеб. Чтобы слова кончались, как и мысли в голове. Но ещё ценнее — когда всё, о чём ты говоришь, понимается и принимается. А Руслан понимал Даню, кивая то на ту, то на эту фразу; смеялся с шуток, подхватывая их и доводя до абсурда. Руслан слушал и слышал. — Да не, нормально всё, — улыбнулся Кашин, совершенно не желая прощаться. Мандраж от встречи ощущался трясущимися пальцами и не угасающей улыбкой. Но было и то, что обсуждать не хотелось. Они обоюдно игнорировали то, что между ними произошло ночью, словно ничего такого и не могло бы быть. Тема секса в шутках вызывала нервную ухмылку и опущенный взгляд с обеих сторон, словно что-то слишком личное, постыдное. О чувствах тоже не вышло поговорить. Как-то не клеился в это русло диалог. Вроде, главное уже сказано, но не ощущалось ничего. Эйфория от решимости ушла, оставив после себя лишь недосказанность. Им было о чём говорить, но стены внутри мешали. Руслан ничего не ответил на признание. Он был слишком сбит с толку и от ситуации с предательством Комкова, и от похищения Коли, и от встречи с Машей. Ему было не до возвышенных чувств, когда весь уклад его привычной жизни сыпался с оглушающим треском. А потом, когда отпустили первые, самые сильные эмоции, размышлять уже и не хотелось. Хотелось лениво перекидываться шутками и просто говорить ни о чём, а лучше — слушать. Неважно, что. Еще недавно Руслан был уверен, что было бы неплохо попробовать что-то с Даней. Но находясь с ним один на один последние сутки, слушая его голос и мысли последние пару часов, Руслан не знал, как ему поступить. В его фантазиях за столько лет было много женщин и мужчин, был Андрей и тоска по нему. А сейчас судьба подсовывает ему на блюдечке такого привычного Кашина, который лишь на вид слегка повзрослел, в душе оставаясь тем же пацаном со двора. И при одной только мысли, что именно с ним можно попробовать что-то да придумать — становилось тошно. Дело было и в Дане, и в Руслане, и даже в Андрее. Нойлз всё ещё был приоритетом, хоть и лицо его всё чаще стиралось из памяти, а воспоминания путались. Тушенцов не умел отпускать. И знал бы он, как в этом они с Даней похожи! — Окей, — кивнул Руслан, вздыхая. Не было сил. Титаническая усталость обнимала за плечи, прижимая к груди и вовлекая в сонливость. Надо бы вызвать такси, да даже на это сил особо не хватало. — Тогда спишемся, если дел не будет. — Обязательно, — почти без разочарования выдохнул Даня. — У меня, вроде, вечером дел нет. Если хочешь, то можем снова погулять. Кашин знал, что дела у него есть. Нужно было ещё заехать к Давиду, объясниться перед мамой, поговорить со старыми знакомыми про Настю. Однако, желание ещё раз встретиться с Русланом, убедиться, что всё это — не галлюцинация уставшего мозга, стояло на первых местах по важности. Мир сужался, а мысли сводились к одному и тому же. Даня так устал быть одиноким. — Что насчет Вовы? — Тушенцов звучал отдаленно и задумчиво. Совершенно не впопад. Он вбивал адрес родительского дома, потому что так было ближе. Ехать к Комкову казалось теперь кощунством, хотя запасные ключи добавляли веса на общей связке. Даже вещи из больницы, когда-то давно оставленные у хоста, забирать не хотелось. На собственной съемной квартире было слишком пусто, сколько бы Руслан не закупал туда разного рода мебель и предметы интерьера. Да и не хотелось сегодня ночевать абсолютно одному. — А что с ним? — Не понял Даня. Говорить о Вове было неуместным по его скромному мнению. Отложив телефон, Руслан пару раз зажмурился, потому что заболели глаза. Ему не следовало пить пиво, да и нужно было бы взять с собой лекарства. Но всё осталось на квартире Комкова, а значит, что скататься туда был смысл. Но точно не сегодня. Тушенцов не вынесет этой пытки. «Скатаюсь с Машей, чтобы потом не было проблем», — решил Руслан. Даня всё ещё ждал ответа, немного встревоженно наблюдая за тем, как от усталости и нервов дёргает Руслана. Удивительно, но тиков не было почти сутки. Либо же Даня просто херовый наблюдатель. — Я могу быть в нём уверен? — Тушенцов передернул плечами, а голову его занесло назад, вызвав шипение. — Смотря, в чём, — Даня не решился комментировать состояние шатена, решив, что тот и сам понимает причину. Но вместе с тем, легкая паника не отпускала Кашина, а потому тот отвёл взгляд в сторону, наблюдая за соседним столиком. Там какой-то пьяный мужчина, которому на вид было лет сорок, пил в одиночестве уже где-то час, разговаривая сам с собой. — Не тупи, а, — огрызнулся Руслан. — Я про Колю. Я могу быть уверен в том, что Вова не сделает ему плохо? — С такими родственниками, как у Коли, волноваться нужно как раз-таки за Вову, — не сдержался от колкости Кашин, сверля взглядом мужика. — Если он не еблан, то с ним ничего не будет, — Руслан зевнул, прикрывая рот рукой и жмурясь. — Ну, это с условием, что родаки Коли будут априори не против подобного. — Вот именно, — Кашин вернул своё внимание на собеседника, щелкая пальцами. — Но загвоздка тут ещё вот в чём: они оба — тупые ебанаты. Особенно Вован. Колян просто не от мира сего, без обид. Он пропитан культурой Запада и ему, вроде как, норм. Но вот Вован… — Во-первых, выбирай выражения, — Тушенцов зевнул вновь. — Ты не знаешь Колю, тебе о нём не судить. А во-вторых, что с Вовой не так? Даня приподнял брови, среагировав на первую часть сказанного. Поспорить было не с чем — он действительно не знал Ромадова так, как его знал Руслан. Однако, даже одной пьянки в «Хефнере» — разрази его гром — хватило, чтобы сделать некоторые выводы. Даня был безбожно пьян тогда, да. Не помнил даже, как на чужой квартире оказался и как давно Тушенцов был рядом. Но вместе с этим, он старался поначалу искренне понять Колю, чтобы выяснить, а почему, собственно, именно он стал другом Руслана? Не зря же говорят: скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты. — Вова… — Поморщился Кашин, причмокивая. — Он очень заёбанный. Ну знаешь, будто бы ему оно всё и не надо. — Не понял? — Краем глаза Руслан наблюдал за передвижением таксиста, иногда шмыгая носом и посматривая на время. — Думаешь, он это всё в рофл? — Да не то, чтобы в рофл, — уже и сам запутался рыжий. — Потерянный он, короче. Сам не ебет, чего ему надо. Да и предки его не оценят, а про родичей Коляна вообще думать не надо. Они уберут Вована с дороги, я уверен. — Возможно, — вздохнул Руслан, потирая глаза, что уже болели от света. — Если тебе интересно моё мнение, то эти игры в симпатию ни Ромадову, ни Вове не нужны, — подытожил Даня. — Не выйдет нихуя. С разного поля ребятки. Был ли Даня уверен в своих словах? Сложно сказать наверняка. Он не был уверен ни в Коле, ни в Вове. Семенюк, несмотря на три года общения, оставался тёмной лошадкой в глазах Кашина. Если, допустим, о Юре Даня и мог сказать пару слов, пусть и несвязных, то о Семенюке даже и того не найдется. Скорее, общий портрет поведения, но ничего примечательного. Вова был неоднозначным и дерганым, нервным, скрытным. Переживал по пустякам, часто был не в духе и вообще редко проявлял какую-то активность. А ещё отмахивался от гуляний, ссылаясь на домашку и на то, что ему в общежитие нужно по разным причинам. Семенюк выбивался из общей тусовки, хотя вроде и был рядом, был частью компании. Даня соврал, если бы сказал, что ему комфортно рядом с Вовой. — Хороший из тебя кент, — ухмыльнулся Руслан. — Всегда так своих топишь? Кашин поморщился. Ему хотелось пообсуждать чего-нибудь другое, нежели странные закидоны Вовы или Коли. Он свечку держать не планировал за их взаимоотношения, пусть сами разбираются. Да и много ли он может ещё сказать? Что ему просто неприятен тот факт, что два мужика будут вместе? Что ничего не изменилось после принятия факта собственной влюблённости? Или что ему просто-напросто наплевать? — Нет, — пожал плечами Даня. — Просто факт. Без всякой розовой поеботни и надежд. У Коляна другой путь, который не вяжется ни с Вовой, ни с кем-то из нас. Слишком высоко. Руслан немигающим взглядом смерил Кашина, а потом на его телефон пришло уведомление, что машина подъехала. Отправив водителю «Выхожу», Тушенцов встал из-за стола, убирая телефон в карман штанов. — Ладно, — вздохнул он, хватая со спинки стула куртку, которую ему вежливо одолжил Даня. — Поживем — увидим. Тем более, разбираться пока с их шушерой вообще неуместно. Маша сегодня съездит к Коляну домой, выяснит ситуацию. — Я вижу, вы подружились вновь, — Дане не нравилось, что Петунина крутится рядом с Русланом. Пусть она и значительно помогла сегодня, почему-то доверия она не вызывала. — Рад за тебя. Шатен внимательно проследил за опускающимися глазами Кашина, а после улыбнулся, будто бы совершенно не заметил чужого недовольства, скрытого под маской доброжелательности. — Ну, я тогда пойду? — Зачем-то спросил Тушенцов. — Такси ждет. Даня тоже встал, кивая. Ему хотелось бы приобнять друга на прощание, но это тоже было неуместно. Поэтому он просто протянул руку для рукопожатия, стараясь улыбнуться как можно шире. Руслан посмотрел сначала на руку, потом на лицо Дани, закатил свои невозможно шоколадные глаза и кивнул в сторону выхода. — Да я потом поеду, — начал протестовать Кашин, но Руслан прошипел тихое «стяни пиздак и пойдем. Жду тебя на улице», уходя из бара. — Борзый… Но, несмотря на напускное возмущение, Кашин таки соизволил расплатиться теми деньгами, что были у него с самой пятницы, и вышел из бара, накинув куртку на плечи. Руслан ждал действительно у самого выхода. Стоило только Дане вдохнуть морозный ночной воздух, как шатен рванул за угол, ничего не объясняя. Растерявшись от такой смены поведения, Кашин подумал, что серьезно зацепил друга словами о Коле и Вове, поэтому сейчас Руслан попытается навалять ему. Но драк рыжий не боялся, а сопротивляться Руслану так вообще бы и не подумал. В конце концов, несмотря на хорошую физическую подготовку и мышечную память, Тушенцов всё ещё проигрывал в силе и технике. Даня бы прихлопнул шатена парочкой ударов, о каком сопротивлении вообще речь? — Рус, — рыжий зашел в подворотню, которую освещали окна первого этажа. Здесь плохо пахло, но вроде было относительно чисто, если не считать десятки бычков, подозрительных луж, от которых, возможно, и шел аромат, а также несколько фантиков, что пригнал сюда ветер. — Не обиж… Тушенцов не собирался драться, но всё-таки напал. Обнял Кашина крепко, утыкаясь лбом в чужое плечо и сжимая ткань куртки. — А я думал, что этого уже и не произойдет, — хмыкнул Даня, тут же пряча Руслана в своих объятьях. — Завались, — попросил Тушенцов, поглаживая чужую спину и вдыхая Данин парфюм. И Кашину ничего не оставалось, кроме как действительно замолчать. Они обнимались не больше минуты, но всё это время Кашина натурально трясло от нового прилива чувств. Эйфория вновь заполнила его до краев настолько, что всё вокруг обесценилось. Хотелось раз и навсегда остаться в этом положении, обнимать ворчащего, тяжело дышащего Тушенцова, прижимая его ближе к груди, чтоб он тоже ощутил. Ощутил, как у Кашина от всего этого началась тахикардия, которую не успокоит ни одна таблетка. Эти объятия были лучшими из всего, что пробовал Даня в своей жизни. Руслан — это больше, чем адреналин, когда драка неизбежна; Руслан — это круче, чем десятый шот текилы; Руслан — это ярче, чем галлюцинации от наркотиков. — Я рад, что ты здесь, — тихо признался Даня, удивляясь собственной сиплости в голосе. — Взаимно, — ответил Тушенцов, отстраняясь. — Вероятно, этот день я запомню не только в плохом ключе. — Я очень надеюсь на это, — усмехнулся Кашин, делая шаг назад. — Так что, погуляем завтра? Тогда Руслан лишь хитро улыбнулся и проверил телефон на наличие уведомлений от таксиста. Время бесплатного ожидания уже давно закончилось, поэтому пришлось написать некому Артёму, чтобы тот подождал ещё буквально пять минут, пообещав хорошие чаевые. А потом Тушенцов достал пачку синего винстона, зажигалку и предложил Дане ещё немного постоять. Они курили молча Руслановские сигареты, иногда переглядываясь и заговорщически ухмыляясь друг другу. — И всё-таки, — прервал молчаливые гляделки Руслан, — я настаиваю, чтоб ты поехал со мной. Нехуй жопу морозить. — Прям настаиваешь? — Даня выгнул одну из бровей, опираясь плечом о стену и докуривая сигарету. — Прям да, — серьезно подтвердил Тушенцов. — И возражений я не приму. Так что выбора у тебя нет. Кашин окинул шатена насмешливым взглядом с ног до головы, ничуть не сомневаясь в том, что тот действительно серьезен. И это грело душу, хотя ничего такого не происходило. Руслан всего лишь проявлял инициативу, но Дане нравилось думать, что Тушенцов просто оттягивает момент разлуки. — О ужас, я, кажется, проиграл, — с сарказмом в голосе сообщил Даня, щелчком выкинув бычок. — Моя гордость не переживет этого удара. — Ещё одно твоё ехидство, и не переживаешь этот вечер уже ты сам, — в тон ответил Тушенцов, выскальзывая из подворотни. — Ты заебал уходить без меня, — крикнул Кашин вслед. И всё-таки, Кашин был по-настоящему счастлив, что потихоньку всё налаживается. Конечно, впереди ещё горы из неразберихи, но Даня был уверен, что теперь ему точно удастся что-то изменить. И начать он решил с мамы. Тяжело поднявшись и протерев глаза, парень протяжно зевнул, разминая параллельно плечи и шею. Взяв в руки телефон, Даня снял блокировку, быстро заходя в ВК и печатая Давиду о том, что им срочно нужно встретиться. Желательно сразу же, как Давид проснется. Идея оставить у Деймура те самые кольца всё ещё казалась удачной и немного сентиментальной. В конце концов, придется же после как-то изъясняться перед другом за такой подарок, но это будет потом. Уперев руки в матрас со смятой черно-белой простыней, Кашин поднялся, прогибаясь в пояснице до характерного щелчка. Уперев руки в таз, парень несколько раз прогнулся, ощущая незначительное напряжение мышц. Как давно он был на турниках вообще? Тело потихоньку дубело. «Займусь этим вечером», — вздохнул про себя рыжий, выискивая взглядом какую-нибудь одежду, которую можно было бы надеть сейчас и не париться. На стуле у окна удачно нашлись спортивные штаны, что не могло не радовать. Неспешно дойдя до вещи, Даня слегка подзавис, выглядывая на улицу. Светлело. Пытаясь анализировать погоду, исходя из того, во что были одеты прохожие, Кашин понял, что там, вероятно, холодно, так что придется нацепить на себя ещё и худи. Оно, кстати, нашлось под стулом, в смятом виде. «Мама, походу, не заходила сюда с пятницы…», — удивился Даня. Будь его суждения не верными, худи бы, как минимум, нашлось на спинке стула. «Она слишком много работает», — с горечью признался парень себе. Периодически ему приходилось напоминать себе о том, что не все в мире такие бездельники, как он. Выходя из спальни предельно тихо, почти крадясь на манер мыши, Кашин стянул с вешалки черную дутую куртку, всовывая ноги в кроссовки, как в тапочки. Ключи неизменно висели на специальном крючке в прихожей, так что тратить время на их поиск не пришлось. Проверив наличие телефона и денег в кармане, Даня как можно тише открыл дверь и выскользнул в подъезд, также бесшумно закрывая дверь за собой, проклиная не смазанные петли. «Этим тоже стоит заняться». Уже в подъезде надев куртку и обувшись по-человечески, Кашин вынырнул на улицу, вспоминая, где он видел круглосуточный цветочный магазин. Его мама и впрямь много работает. *** Amadeo Tommasi — Madame Lulu Одна лампа, свисающая над столом, дарила тусклый свет в этой тесной комнате, где из всей мебели были лишь два стула и металлический стол с крючком. Нет ни окон, ни каких-то информационных элементов, ничего. Холодное, сырое помещение, в котором находиться попросту неприятно. Металлическая дверь тяжело раскрывается, впуская внутрь троих: два мускулистых представителя ФСИН и один заключенный, который, казалось, только и рад, что он оказался в таком положении. — Сядь, — басистый голос явно не собирался быть нежным. Но этого никто и не ждал. Заключенный под стражу послушно исполнил приказ, усаживаясь на тот стул, что был дальше от выхода. От наручников болели и чесались запястья, а от ночи в камере временного содержания у мужчины точно появится бронхит. Когда двое пристегнули ещё одни наручники к крючку, а зубчатый фиксатор перекинулся через шарниры браслетов задержанного, образующих тем самым некую цепь. Двойная защелка прочно скрепила сидящего со столом, а два представителя власти вышли, не проронив ни слова. Сидя в оглушающей тишине, оставленный в одиночестве осматривал голые стены, не зная, чем бы себя занять. Потянув на пробу цепи от наручников, мужчина выяснил, что стол приварен к полу, так что в движениях он ограничен. Занять себя было нечем, кроме как размышлениями о своем дальнейшем выживании в условиях камеры. То, что его посадят — это неоспоримый факт. Если, конечно, начальство не подсуетится и не договорится за облажавшуюся душу. Дверь вновь раскрывается, впуская в камеру мужчину в строгом костюме. Он высок и плечист, на переносице держались очки в толстой оправе. — Не сгнил тут без удобств? — С порога спросил мужчина, когда дверь за ним захлопнулась. — Приятная встреча, — ухмыльнулся заключенный, откидываясь на стуле и всем своим видом демонстрируя превосходство. Даже в этой ситуации нужно оставаться королем вечеринки. — Всё язвишь, Данечка? — Мужчина вразвалку подошел к свободному стулу, опуская на холодную поверхность стола толстенную черную папку. — И как только ты дожил до своего возраста с таким языком? — Это язык вытаскивал меня из кучи передряг, — звучало двусмысленно. Именно так, как оно и должно было звучать. — Не думал, что частные сыщики теперь записываются в адвокаты, Сереж. Краев Сергей Михайлович был той еще занозой в заднице пару лет назад. Комков приложил немало усилий, чтобы однажды выйти на этого человека, который знатно помог сутенёру в одном непримечательном, но очень скользком вопросе.  — Именно поэтому из нас двоих думать буду теперь я. А ты захлопни клюв, если не желаешь провести всю свою и без того дерьмовую жизнь на шконке, — мужчина, названный Сережей, раскрыл папку, что буквально рвалась от количества бумаг. — На твоей улице праздник. Залог внесен. Через пару часов тебя отпустят за неимением доказательств. — И кто же такой щедрый? — Даня склонил голову набок, с хитростью в глазах поглядывая на старого знакомого. — Вопросы задашь, когда выйдешь отсюда, — осадил Комкова мужчина. — А теперь, ты расскажешь мне всё, что знаешь. Прослушек здесь нет, а если бы и были, то оно уже и неважно. Ты без пяти минут на свободе. Комков ухмыльнулся вновь, облизывая свои губы и дергая руками, вызывая лязг наручников. Видимо, он ошибся, когда подумал, что его спишут так легко со счетов… Ромадовы не дураки, чтоб терять такую рабочую лошадку – Даня это знал. Также, как и знал, что брось его Виталик — Комков бы не побрезговал рассказать действительно нужным людям, где его прячут настоящий компромат, а не те фантики, которые раскопали малолетние бездари. А там, может, ему бы и срок скосили. Но, раз уж помощь пришла быстрее, то нужно ловить волну, а щёлкать еблом — бесплатный бизнес-урок.  — А что с Уткиным? — Комков трет запястья, на которых отчетливо виднелись следы от стальных браслетов.  Кто и с кем договорился за него — было загадкой. Однако, Комков теперь определенно в долгу. И неясно, какими суммами и чьими душами расплачиваться. Два уже знакомых сотрудника ФСИН вернулись в камеру, но теперь уже воздух вокруг них не сгущался и не трепетал от тревоги. Комкова отстегнули. Первым же делом, мужчина потер запястья, сморщившись. Краев не спешил отвечать на вопрос, предпочтя сначала вывести сутенёра в более безопасное место.  — Он не станет проблемой, — ухмыльнулся Сергей, открывая перед Комковым решетчатую защитную дверь в коридоре, за которой была уже обычная, входная. Пару движений — и они стоят на улице. — Но не наглей. Второго шанса проскочить не будет. Это тебе я гарантирую.  Комков понимающе кивает, ни на минуту не убирая с лица улыбку ликования и самоуверенности. Достав из кармана белой шубы, над которой смеялись представители ФСИН всю ночь, нелестно отзываясь о хозяине такой вещицы, пачку сигарет, Даня учтиво предложил покурить своему спасителю, но тот отказался. Сраный зожник. — Я залягу на дно, не переживай. — Уверил Комков, прикурив. Они даже и двух метров не прошли от выхода из отдела. — А как будет возможность — вернусь в «гнездо». Если, конечно, от него хоть что-то осталось.  Была в этом некая печаль для Дани. Несмотря на тяготы, грязь и рвущуюся совесть, Комков намертво сросся с делом, где оказался нужен и полезен. Пусть и, к сожалению, сам себя он выше «мудака» не оценивал, находясь на должности самого настоящего барыги и сутенера.  — Думаю, ты теперь явно не тот человек, которого там хотят видеть, — покачал головой Краев. — Ты заставил руководство понервничать, знаешь? Они себе места не находят, прямо сейчас носясь с документацией и обзванивая своих. Казалось, бывший хост ничуть не удивился услышанному. То, что он заставил Ромадовых шевелиться — хорошее достижение. В конце концов, сам Даня много лет потел на их благо, пусть эти свиньи теперь и отплачивают. — А я не «свой»? — С намёком спросил Комков. — Поверь, я им необходим. Как минимум потому, что слишком много знаю. Возможно, даже больше, чем само руководство. — Сутенер многозначительно пожал плечами, иронично ухмыляясь. Краев не дебил, всё понимает и без уточнений. — И список связей у меня тоже приличный, к разочарованию руководства.  Даниил был уверен в своей значимости на сто процентов. Он единственный, кого впустили в самое сердце всего этого подпольного бизнеса, сделав почти одним из важнейших пунктов. Вычеркнуть такого персонажа не выйдет, хотя Комков знал, на что способна верхушка ради спасения своей жопы.  — Почему бы им просто не устранить тебя, как надоевшую игрушку? — Сергей безразлично поглядывал на курящего мужчину перед ним, еле сдерживаясь, чтобы не скривиться от пафосности. — Ты один из сотни, Дань. За тебя нет смысла бороться. — Поживем – увидим, доживем – узнаем, — пожал плечами бывший хост.  Ощущение того, что это даже не кульминация, было слишком явственным. Кому-то было выгодно, чтобы Комков был на свободе, но кому? Сережа тоже ничего про это не знал, либо делал вид. Послушный пёсик не станет палить своего хозяина, всё верно. Взглянув на «адвоката» еще раз, Даниил подумал, что вся система сгнила окончательно, раз теперь можно за пару-тройку часов высвободить эльфа-торговца, чьи руки по самые плечи в крови. — Ты всё тот же… – с толикой разочарования и иронии заметил Краев. — Корона жмет, всё ещё в дерьме, но виду не подаешь, — мужчина вздохнул, поправив очки. — Ты ж имел шансы нормальным быть, я знаю. И чего тебя так занесло?  — И это ты тоже знаешь, — бычок летит под ноги сыщику. —  Я делаю ту работу, которая способна предоставить мне гарантии безопасности.  От сказанного Сергей сначала опешил, а после расхохотался неестественно. Господи, да этот юноша — безумец! Его только что посланник Бога вытащил из тюрьмы, а он говорит про безопасность в том дерьме, которым занимается! Уму непостижимо. Даниил лишь ухмыльнулся на такое поведение Краева, не спешив комментировать такую реакцию. Но вопрос оставался незакрытым.  — На кого мне молиться и работать? — Тон Комкова и его поза перешли в более собранную, серьезную и «рабочую» форму: развязная поза и ухмылка исчезали, руки сложены спереди, а лицо каменное и непроницаемое. — В конце концов, время — деньги, и вряд ли тебе, продажному старикашке, заплатят за то, что ты тут со смеху складываешься.  Краев покачал головой, всунув Дане папку, которую ранее демонстрировал в камере допроса. Комков, не теряя времени, тут же её раскрыл, бегло читая информацию.  — Тут всё, что тебе надо знать, — заключил Сергей, наблюдая за сосредоточенностью мужчины. — Контакты, расписание встреч, биография и твои новые документы. Через три дня ты вылетаешь в Турцию, там тебя встретят. Действуй по протоколу, который я тебе передал. И, Комков, держи в уме: тебя купили. И это твой последний шанс. Никто не хочет инвестировать в неудачника.  Хост хмыкнул, встречая до боли знакомые фамилии. За одну он зацепился сильнее остальных: Нойлз. 

***

Листва кизильника, осыпавшаяся от нежного предательства погоды — будто жаркое лето в одночасье сменилось прохладной осенью, — шептала на фоне восходящего солнца. Середина ноября притворялась этим годом бабьим летом, жестокой и красивой иллюзией, будто зимы с ее жгучим, кожу стягивающим морозом — не будет вовсе. Темноголовые дубы, сплетаясь ветвями в немой колоннаде, уходили вдоль насыпных аллей, расходящихся в разные стороны от раскинувшегося, будто в дремоте, поместья Ромадовых. Время здесь текло вязко, почти ощутимо. То ли из-за нетронутых лесов, не пропускавших внутрь шум и быстротечность чужой жизни, то ли из-за слишком хорошо устроенного быта, этого гулкого спокойствия, похожего на забвение. Лазурь неба медленно окрашивалась в нежные, розовато-голубые тона, а птичий щебет звенел невидимым хором — где-то там, куда взгляд не достигал. На бескрайние просторы леса, теснившегося к белому камню дома, лениво опускался предрассветный туман — позже он неизменно превратится в холодную росу, в слезы на паутине. Птицы, не улетевшие на юг, перекликались в чащобе, и этот звук был похож не на жизнь, а на тихую, настойчивую тревогу. Вячеслав, застывший на застекленной веранде с недопитым американо, наблюдал, как неспешно, со скрипом, просыпается его мир. Основные фонари угасли еще сорок минут назад, и теперь территорию освещали лишь декоративные огоньки, жалкие звезды, повторявшие изгибы паукообразных троп. Домработники уже высыпали на улицу, бездушно орудуя метлами и воздуходувками, сметая ту самую листву, что так красиво шептала. Глава семейства не сомкнул глаз, прекрасно зная, что расплата в виде ватной головы и давящей боли в затылке уже на подходе. Мигрень была его верной спутницей, а бессонница — навязчивой любовницей. Но сегодня причина была веской. Слова, брошенные накануне Коле, жгли изнутри, как проглоченная зола. Неправильные, злые, сорвавшиеся с цепи. И этот жест — резкий, отцовский, — от которого до сих пор немели его собственные пальцы. Он не хотел этого. Не хотел терять последние крупицы доверия в глазах сына. Их отношения и без того висели на тонкой, оборванной нити, но винить мальчика Вячеслав не смел. Он просто не знал, как к нему подступиться, этот отец-неудачник, сколотивший состояние, но растерявший язык любви. Он хотел дать сыну все, чего был лишен сам, и в этом «всем» утопил самое главное. — Ты чего тут? — прошептал голос за спиной, хриплый от бессонницы. Вячеслав увидел её в отражении на стекле — призрак в серебристом шелке. Кристина. Халат пеньюара мягко обтекал знакомые изгибы, но сама она казалась чужой: распущенные, спадающие на плечи волосы, лицо, осунувшееся за несколько мучительных суток, взгляд, утонувший где-то в глубине. Она тихо прошла по деревянному настилу и опустилась в кресло цвета зеленого чая — устало, почти бесшумно. Эта минута молчаливой близости, обнаженной перед рассветом, была интимнее первой брачной ночи. Женщина, не позволявшая себе показаться даже горничной без безупречной укладки и щита макияжа, сейчас была разбита и прекрасна в своем крахе. — Переживаю я, — выдавил Вячеслав, облизнув пересохшие, потрескавшиеся губы. Он и сам был немногим лучше: помятая рубашка, расстегнутая на три пуговицы, спутанная борода, руки, не слушавшиеся, мелко дрожащие. Он чувствовал себя слишком старым для такой боли. — Так нельзя. Кристина лишь кивнула, поджав под себя ногу. Она знала — тоже перегнула палку. Но слова, как ножи, не возвращаются назад. Все эти умные книги по воспитанию, прочитанные еще до рождения Коли, теперь казались жалкой макулатурой, годной разве что для розжига камина. И всё же где-то в глубине теплилась горькая мысль: воспитывать мужчину должен мужчина. Что она, женщина, могла знать о пути сына? Только страх за него. — Он недавно к себе зашел, — тихо поделилась она, глядя в сереющее окно. — Всю ночь в гараже просидел. В своей машине. Вячеслав снова кивнул, и глыба вины на его плечах стала еще тяжелее. Он ломал голову, пытаясь понять — в какой именно момент он упустил Колю? Когда его мальчик превратился в этого замкнутого, колючего незнакомца? Дело было даже не в «плохой» компании, а в леденящей душу апатии в глазах сына, в том, как безразлично он наблюдал, как его собственная жизнь несется под откос. — Мы же всё для него сделали, да? — голос Вячеслава сорвался в шепот, в мольбу, обращенную к единственному союзнику в этой тихой войне. И с ужасом он осознал, что они с женой — в одной тонущей лодке, оба беспомощны. — Образование, путешествия… Ни в чем не отказывали. Что же пошло не так? — Свобода, данная на блюде, — тоже тюрьма, — безжизненно ответила Кристина, поежившись от внезапного сквозняка, будто дыхнувшего из прошлого. — Может, проблема в том, что это мы ему всё дали. А он не платил. Не боролся. Не ценит, потому что не знает цены. Вячеслав тяжело вздохнул. Ему хотелось кричать, спорить, но слова застревали в горле комом. — Нам-то было нелегко. Всё сами, с нуля, — всё же возразил он, машинально потянувшись к остывшей чашке. — У тебя давление, не пей, — мягко, но твердо остановила его Кристина. — Пойдем, я сделаю чай. А насчет нас… мы были другими. У нас не было выбора. В её голосе звучала целая жизнь, прожитая в гонке, — стоило не сидеть здесь, а взбираться на новые вершины, доказывая миру и себе свою значимость. — Мы так пахали именно для того, чтобы у него выбор был! — Вячеслав откинулся в кресло, хотя каждое мускульное волокно в его теле было натянуто струной. — А люди… Люди во все времена одинаковы. Ищут боль, наступают на те же грабли. — Вот именно. И что бы ни случилось — это его выбор, — Кристина пальцами, будто чужими, откинула прядь волос. Её некогда яркие кудри теперь лежали на плече блеклым, безжизненным водопадом. — Бесполезно ломать его через колено. Он уже не ребенок. Пусть набьет своих шишек. — Но мыслит-то он по-детски! Наивно, инфантильно! И поступает соответственно! — голос Вячеслава сорвался, и он снова облизнул губы, пытаясь смочить сухость отчаяния. — Ты же знаешь, с кем он связался, что творил… Думаешь, может, правда отправить его куда подальше? У Лазаревых в Европе есть связи, в закрытом университете. Исправится. Кристина бессильно пожала плечами. Она вспоминала свою юность — тот же бунт, ту же злость на родителей, то же желание вырваться из-под их крыла. И осознание, пришедшее слишком поздно, горькое, как полынь: они были правы. Не во всём, но главный путь указали верно. Слушай она их тогда, может, и жизнь сложилась бы… иначе. — Для начала… — начало этой фразы далось ей невыносимо тяжело. Она, с легкостью менявшая бизнес-стратегии и игравшая на бирже, всегда терялась в тонкостях материнства. Не потому что была плохой матерью. Из страха. Страха упустить окончательно, нанести последнюю, непоправимую рану. Бегая на совещания, в командировки, она наивно верила, что так — безопаснее. Что наемные гувернантки и учителя заменят сыну мать лучше, чем она сама. — Для начала поговори с ним. Ты для него всё же авторитет. Если не выйдет… тогда будем думать про Лазаревых. — И какая стратегия? — прищурился Вячеслав. — Оградить его от этой… швали, — её голос внезапно зазвенел сталью. Она запустила пальцы в волосы, сжимая их у корней, будто пытаясь вырвать навязчивую мысль. — Из этих его дружков из колледжа ничего путного не вырастет. Они его разденут до нитки, оберут, как липку, а он им еще спасибо скажет. Я таких знаю. — Как знать… — глухо произнес Вячеслав, понимая, что этот разговор лишь раскалывает его голову сильнее. Ночные бдения не принесли ответов, лишь подтвердили мучительную догадку: его вина в том, каким стал Коля, ничуть не меньше вины самого сына. Кристина могла бы вывести из кризиса целую корпорацию, но семейную трагедию — никогда. Не тот склад души. Слишком расчетлива для боли, слишком рациональна для отчаяния. — Пойдем, — встрепенулась Кристина, поднимаясь. Движение было все так же грациозным, вымученно-безупречным. — Сделаю чай. В полдень меня ждут в городе, срочное совещание. Надо хоть в человеческий вид привести себя. Вячеслав проследил, как она, превозмогая усталость, выпрямляет спину. Её сила, всегда его восхищавшая, сейчас вызывала лишь щемящую жалость. — Я думал, ты останешься. Поможешь поговорить. Кристина коротко, беззвучно хмыкнула и отмахнулась, запахивая халат, затягивая пояс покрепче — будто облачаясь в доспехи. — Оставлю это на вечер. Думаю, к тому времени и он, и я… будем готовы к разговору. На её губах дрогнула что-то вроде улыбки — печальной, безответной. Она знала, что не будет готова никогда. Ею двигал страх. Животный, леденящий страх перед собственным ребенком, чьи детские глаза когда-то искали мать в каждом шорохе, а находили лишь безупречно улыбающихся гувернанток. И не было ей оправданий. Лишь это вечное, ноющее, как больной зуб, чувство вины. Она представляла, как лежит на смертном одре, а Коля стоит в дверях. Придет ли? Будет ли прощаться или отвернется? А может, просто исчезнет из их жизни, как когда-то они сами исчезли из его, повторив холодный сценарий своих родителей? Выберет расчетливый брак, погрузится в бизнес, вычеркнет стариков из памяти? Но это уже случилось. Коля уже выбрал кого угодно, только не их. Чья вина? Кто виноват в том, что их мальчик три месяца пропадал в том аморальном, опустившемся мире? И остался бы там, если бы не громкий скандал. Хотя, если быть до конца честной, Кристину мало волновало, с кем целовался ее сын. Главное — что он жив. И вроде бы здоров. Но разве о таком будущем она мечтала, засыпая в объятиях Вячеслава? Разве не о тепле, о смехе, о доверии? Теперь от тех грёз осталась лишь осенняя листва за стеклом, беззвучно падающая в холодную траву.

***

Маша Петунина знала свою слабость — её неудержимо тянуло к плохим, во всех смыслах этого слова, мужчинам. Когда осознание смерти Юлика обрушилось на неё, подобно снежной лавине, сметающей под своей тяжестью весь привычный мир, девушка наконец позволила себе подумать всерьез: хватит. Пора завязывать с теми, чьи пальцы хоть как-то пахнут наркотиками. Сама она не употребляла, но стала созависимой — заложницей чужой болезни, её безвольной и отчаянной соучастницей. Она искренне хотела разорвать этот порочный круг. С двенадцати лет, если память не изменяла, её «серьёзные» отношения больше напоминали цирк уродов. И если первую, самую светлую любовь ещё можно было списать на юношескую неопытность, то в сознательном возрасте оправдывать падение в очередной токсичный капкан — верх глупости и инфантилизма. Сколько бы Маша ни копала в себе, ответа на вопрос «Почему я?» не находилось. Её любили родители. Её окружение, пусть и не всегда, старалось держаться в рамках. Не было в её жизни ни травмы, ни пустоты, которая могла бы толкнуть её в объятия парня с грязными шприцами в кармане. «Дело случая», — сказали бы одни. «Недолюбленность. Желание быть спасительницей», — прошептали бы другие. Засыпая на чёрной коже сиденья отцовской Audi, Маша лениво растягивала жгучую резину самоанализа. Они ехали на кладбище. Время близилось к одиннадцати. В этом был свой чёткий, почти ритуальный график. Последнюю горсть земли на гроб бросили в одиннадцать пятьдесят восемь. Маша помнила это с болезненной чёткостью, потому что в тот же миг вклюла песню, которую так любил Юлик. И теперь, когда его смерть намертво срослась в её сознании с этой цифрой и с замедленной «Lovely» Билли Айлиш, она не позволяла себе нарушить ритуал. Каждое воскресенье, ровно в одиннадцать пятьдесят восемь, на ещё не осевшую землю ложатся свежие, кроваво-алые розы. Юлик так и не запомнил, что Маша терпеть не может розы, принося их каждый раз, когда чувствовал себя виноватым. Теперь розы носила она, взвалив на свои плечи и его вину, и свою. «Виновато-красный» — так можно было бы назвать этот новый, пронзительный оттенок её горя. Руслан всё ещё не был в сети, когда Маша отправила ему восьмой кружок за сегодня. Первые три — бессвязный лепет о том, как прошло утро: тяжёлый подъём, смазанная стрелка, любимая укладка, новый парфюм, отдающий бананом и красным деревом — то ещё извращение, по её скромному мнению. Потом были кружки из машины: то её собственное потухшее лицо в камере, то мелькающий за окном город. Непонятно почему, но ей отчаянно хотелось делиться этим именно с Тушенцовым, хотя они всего пару дней как, да и то случайно, возобновили общение. Раньше такие эфиры улетали подружкам, в чат с Юликом или прямиком в «Избранное». Зрелище было жалкое, и Маша это осознавала, но никогда не запрещала себе чувствовать. Не притворяться, не прятать опустошение за улыбкой и не изобретать велосипед, лишь бы заглушить вопиющее чувство несправедливости. Когда до Яблоневого участка оставалось пару километров, девушка потерла глаза. И лишь через секунду до неё дошло — она ведь ещё даже не на месте, а тщательно выведенные стрелки уже расплылись, тушь осыпалась пеплом, а аккуратный cat-eye превратился в грязный smokey. — Да бля-я, — выдохнула Маша с тихой яростью к самой себе. Виной всему было тотальное моральное истощение, не покидавшее её с момента похорон. Казалось, самая простая рутина теперь давалась в десять раз тяжелее, хотя объективно мало что изменилось: исчезла необходимость ждать кого-то к ужину, закупать в два раза больше средств для бритья, любить кого-то всем нутром, до физической боли. Почему она тогда, в тот день, сорвалась и призналась в симпатии Руслану — загадка. Они с Юликом поругались с утра. Но разве это было поводом кидаться такими словами? Конечно, нет. Петунина часто не понимала своих порывов, а теперь, после смерти Юлика, даже казавшиеся незыблемыми устои рушились, как карточный домик. — Остановите, — девушка похлопала ладонью по спинке переднего сиденья. — Я дальше пешком. — Вас проводить? — Водитель бросил на неё непроницаемый взгляд, но тут же притормозил на обочине, уже в самом сердце кладбищенской тишины. — Не надо, — Маша, схватив букет из двадцати шести роз, вышла из машины, небрежно хлопнув дверцей. Хотелось просто идти. Дышать. Медитировать на ходу. В кармане бежевого тренча не нашлось наушников, но Петунину это не остановило. Кругом — гробовая тишина, которую ей отчаянно хотелось разорвать в клочья. Идя вразвалку, ссутулившись и не заботясь о виде, она включила музыку прямо с телефона. Плевать, что подумают другие. Вороны, казалось, думали так же, проносясь с хриплым карканьем чуть ли не над самой землёй. Лана Дель Рей с её «Young and Beautiful» идеально ложилась на душу, как старая, ноющая рана. Кладбище понемногу наполнялось людьми, но шумно не было. Присутствия живых почти не ощущалось — будто каждый, переступивший эту границу, оставлял душу там, у могил. Здесь природа замирала, время текло иначе, скрывая миллионы оборвавшихся судеб. Но одиночества не чувствовалось, даже налетающий ветер не заставлял ёжиться. Из-за оград выглядывали мраморные плиты и почерневшие кресты, где-то их скрывала пожухлая трава, а где-то — яркий ковёр из свежих цветов. На некоторых фотографиях уже выцвели лица, на других и вовсе не осталось опознавательных знаков. Маше, не обладавшей избыточной эмпатией, становилось щемяще жаль такие забытые могилы. «Кладбища нужны живым, а не мёртвым», — успокаивала она себя, стараясь не вглядываться в «беспризорные» холмики. На похоронах, когда венки были уложены, а большинство разошлось по машинам, у могилы остались трое: мама Юлика — Дарья Николаевна, Маша и водитель. Отец, Александр — Саша, как разрешалось называть его Маше, — стоял в десяти метрах, недвижимо вглядываясь в горизонт. Он дрожал мелкой, непрекращающейся дрожью, особенно заметной по губам и сжатым в кулаки рукам. Он не проронил ни слова за всю церемонию, а на прощальный поцелуй ему потребовалось больше десяти минут, после чего он и вовсе отстранился от рыдающей толпы. Он держал осанку, сжимал челюсти, но его взгляд мог бы сломить даже вековой дуб. На чужие страдания Маше было невыносимо смотреть. Но и свои выставлять напоказ — тоже. «Приеду домой — там и разревусь. Сегодня я не в силах принимать утешения от таких же сломленных», — думала Петунина, вздрагивая от пронизывающего ветерка и нервного изнеможения. Истерика подкатывала комом к горлу, но она держалась, сама не понимая, для кого устроен весь этот безмолвный спектакль. На поминках было чуть легче. Приглушённый шепот, просьбы передать водку, стук приборов, скрип лавок. Кто-то начинал всхлипывать, потом скулить. И это неизменно вызывало новую волну слёз, от которых хотелось зажать уши. Маша сидела между роднёй Юлика, и на её плечо то и дело падала чужая голова, мокрая от слёз. Абстрагироваться удавалось всё хуже, но она знала: начни она плакать сейчас — не остановится. Не чувствуя вкуса, она на автомате проглатывала кутью, запивая противным киселём и изредка разбавляя этот скудный паёк стопкой водки. Потом кто-то завёл разговор о детстве Юлика, о курьёзных случаях. Какая-то тётка с огромной бородавкой на щеке включила с телефона шансон. Маша не поняла зачем, но вечер от этого стал чуть менее тяжким. Возможно, помогла и третья стопка. Через три часа, когда очередь включать музыку дошла до неё, она задумалась. Насколько уместно ставить плейлист, который они собирали вместе с Юликом, среди консервативных родственников? Помутнённый шоком мозг отказывался работать. Была одна песня, идеальная, но Юлик ненавидел её — своё старое, наивное творение, которое мечтал забыть. — Дайте минутку, — прокашлялась Маша, чувствуя на себе десятки ожидающих взглядов. Зайдя на страницу Юлика ВКонтакте, она пролистала аудиозаписи, открытые для узкого круга. Пальцы замирали то на одном, то на другом треке, но в итоге она нашла тот самый — нежеланное дитя его творчества. И вот, тихий гитарный перебор и мечтательный, немного неуверенный голос перекрыли гул голосов. Маша крепче сжала телефон, откинулась на стуле и закрыла глаза, вслушиваясь во вступление — семпл из «Достучаться до небес», фильма, который Юлик знал наизусть, цитируя каждый кадр. «На небе только и разговоры, что о море и о закате… Там говорят о том, как чертовски здорово наблюдать за огромным огненным шаром… Как он тает в волнах…» Маша сделала глубокий вдох, готовясь услышать голос того, по кому истосковалась каждая клетка. Она гнала воспоминания прочь ежеминутно, но плотины разума дали течь. Родители Юлика узнали голос сына с первых нот: мама побледнела, отец опустил взгляд. Улыбки исчезли. Но Маша этого не видела. Она вспоминала. «Сохрани меня в памяти лучших моментов, Если я умру от наркотиков, для тебя не лучших, наверное… Но для меня лучших, вроде бы…» А лучших моментов было много. Она вспомнила, как они смешно и трогательно пытались научить Юлика готовить. Он боялся плиты, боялся пересолить, поэтому чётко следовал инструкциям, постоянно переспрашивая у Маши. Сваренные им макароны с фаршем казались ему шедевром мишленовского уровня. Он радовался тогда так искренне, по-детски. «Скажи мне, малая, Ты хоть иногда будешь скучать по моему голосу? Когда меня тупо не станет, Я буду скучать по запаху твоих волос…» С Юликом она спала, как убитая. Ненавидящая делить пространство, она сжилась с ним удивительно легко. Он был больше, теплее, пах дорогим парфюмом и глупо, но смешно шутил. Он обнимал во сне, как большой плюшевый мишка, не давя, давая отодвинуться. И если просыпался раньше, вёл себя тише мыши. Он не готовил завтраки, но наливал ванну с солью, заказывал её любимый латте без сахара и круассаны, а потом тихо решал её вчерашние «проблемы» — будь то поиск нового стилиста или пропавшего с прилавков мороженого. Как она ценила эти мелочи. То, что он помнил. То, что выделил под её подарки целую комнату в родительском доме и сам там убирался. «Мне говорил дядя Арслан в Дагестане, то, Что однажды настанет то время, Когда меня больше не будет так парить, то, Что меня кто-то и в чём-то обманет…» Юлик для неё всегда казался ребёнком. Её бесила его поверхностность, нежелание вникать, даже некомпетентность в вещах, о которых он говорил с апломбом. Они ссорились громко, надрывно, будто это конец. Её злило, когда он лез со своим мнением без спроса. Но в этом было его участие. Он дурачился и шутил плоско, но если видел, что Машу что-то гложет, подключал все связи, лишь бы она не грустила. Он был рядом. Всегда. И это было главное. «Дай мне одно, лишь одно обещание, то, Что запомнишь обо мне лишь хорошее, то, Что бухнешь за меня на прощание и забудешь всё то, Что в нас было не схоже…» Его зависимость была тем самым подводным камнем. В их привилегированном мире слухи разносились быстро, и вести о «увлечениях» Онешко быстро дошли до её родителей. Первой реакцией было отрицание. На разговоре с матерью Маша яростно защищала Юлика, приводя абсурдные, но железные для неё аргументы. Да он! Да никогда! В гневе она выпытывала правду у самого Юлика, с криками и оскорблениями. Он стоял, понурившись, как провинившийся щенок, и клялся, что это в прошлом. Его отправляли в реабилитационные центры. Иногда по его же желанию, когда он приходил в себя после очередного запоя. Глядя в уставшее лицо Маши, он падал на колени, клялся, что это в последний раз. Но проходили дни, недели, и он выл волком в стенах клиники, умоляя забрать его домой, к ней… Родители сдавались. А через пару недель звонили Маше, спрашивая, давно ли их сын у неё. Лечение не помогало. У него не было той внутренней стали. Его мотивация таяла при первой же ломке, возвращая всех в ад. Депрессия накрывала обоих. Измученные, они могли не разговаривать сутками. Юлик пропадал на долгие сроки, возвращаясь пьяным, с трясущимися руками, красными глазами и диким страхом в них. Маша навсегда запомнила тот химический, блевотный запах из его рта. Его трясло, мучили кошмары наяву. В такие ночи она спала урывками, прислушиваясь к его частому, поверхностному дыханию. Тахикардия была для него обычным делом — расплата за образ жизни, стремительно катившийся в бездну. — Машенька, — тёплая рука мягко легла на её запястье, вырывая из оцепенения. Мама Юлика. Тёмные волосы в небрежном хвосте, лицо без намёка на косметику казалось вырезанным из серого воска. Потухший взгляд, отражение её собственной боли, который Маша узнавала, будто в зеркале. — Ты как, доченька? От этого «доченьки» в горле встал колючий ком. Больно. Невыносимо больно. Маша не нашла слов, лишь кивнула, попытавшись вымучить подобие улыбки. Получилось настолько неестественно и страшно, что Дарья Николаевна чуть отпрянула. Она понимала. В этом горе они были сестрами. — Нам всем сейчас нужна поддержка, — её бесцветный голос смешался со звучащей из телефона песней сына. И это стало последней каплей. Маша почувствовала первую, предательскую слезу, за которой рухнет всё. — Поэтому мы всегда, даже ночью, будем рады тебе. Маша резко смахнула слезу, но следом побежала вторая, третья… Потом её прорвало. Дарья Николаевна, плотно сжав губы, обняла её, позволяя рыдать. Но Петунина перешла на настоящую истерику: с визгом, топанием ногами, с битьём кулаками по своим коленям, будто капризный, обезумевший от горя ребёнок. «Плевать! Мне плевать на всех них! Они не знали его такого! Не имеют права горевать так, как я!» — эти мысли стыдили её, но выгнать их из головы было невозможно. Ей хотелось, чтобы каждый из них увидел и понял необъятность её потери. Дальше было как в тумане. Её успокаивали, говорили что-то, но звуки доносились будто из-под воды. В этом состоянии она провела почти сутки, рыдая без перерыва. Родители, забравшие её, старались изо всех сил, но их поддержка была чужой. Не теми словами, не так держали. Они… словно обесценивали его смерть. Это бесило. Хотелось домой. К нему. Её сердце разрывалось на части. Голова раскалывалась, глаза пылали и слезились. Никогда ещё она не чувствовала себя такой одинокой, будучи окружённой людьми, реагировавшими на каждый её вздох. Она казалась неутешной. Всё, что напоминало о нём, хотелось уничтожить. Она рвала и снова склеивала фотографии, пинала их парные толстовки, носила его старый свитер и тут же срывала с себя, потому что запах уже выветрился. Неясно было, на кого направлена вся эта ярость. На мир. На судьбу. На себя. На него. Время не лечит. Оно лишь учит жить с дырой в груди. Маша поняла это, когда дни стали похожими друг на друга. Если и случались проблески, за ними всегда следовало ещё большее опустошение. Психотерапевты помогали на день-два. А потом боль возвращалась, отчётливее прежнего. Из этого лабиринта не было выхода. Единственным убежищем стали или его могила, или его комната. Она возненавидела его любимые духи, музыку, шутки. Но ловила себя на том, что говорит его словами. Имитация жизни — не жизнь. До могилы оставалось метров сорок, но Маша остановилась, захотев курить. Песня сменилась на «Беспокойник — Снова». Переключить рука не поднялась. Наверное, кто-то, пройдя мимо, счёл бы её невоспитанной, попросил бы выключить «дебильник» и не тревожить покой и чужое горе. Но Петуниной было плевать. Она похлопала по карманам и с запозданием вспомнила, что одноразка осталась в машине. «Ладно, держимся», — подумала она и пошла дальше. В конце концов, у неё была с собой пачка его сигарет — тех самых, что он курил, и которые она теперь приносила ему каждое воскресенье. Сама она курила редко, только в особых случаях. А каждое воскресенье теперь и было тем самым, особенным случаем.

***

Massive attack, Horace Andy — Angel Время медленно тянулось к полудню. Растягивая каждую затяжку до упора, будто выцеживая из неё последнюю каплю терпения, Деймур хмуро вглядывался в пустоту, пронзая взглядом стены домов и линии улиц. Небо, словно тяжёлое свинцовое покрывало, затягивалось тучами; синоптики сулили грозу, а столбик термометра едва ли посмеет подняться до пятнадцати градусов. От этой серой безысходности раскалывалась голова, отгоняя даже тень сна. Ныли старые шрамы — немые летописцы былых битв, скрипели суставы, а во рту стояла постоянная, горькая сухость. Арина ещё спала. Давид не смел будить её до часа дня, да и дел на этот унылый день особых не намечалось. Можно было бы, конечно, выбраться с ней в свет — Кашин как раз звал. Но не было ни душевных сил, ни денег, чтобы притвориться человеком, которому место среди людей. Усталость накатывала тяжёлой, солёной волной, смывая последние остатки воли. Всё в его жизни шло наперекосяк, хотя изо дня в день он твердил себе обратное. Бытовуха, серая и неумолимая, как жернова, медленно перемалывала зерно их отношений. Разлады в кругу друзей отнимали последнее желание покидать крепость этих четырёх стен. Не клеилось с правами, а из соседней комнаты, сквозь тонкую перегородку, доносился пьяный, захлёбывающийся храп деда — вечный, постылый саундтрек его существования. Резкий звон — алюминий о керамику — прозвучал вместо будильника. Давид шмыгнул носом, с силой прочистил горло и дал себе несколько драгоценных секунд, чтобы впустить в сознание тяжесть нового дня. Место рядом уже остыло, но на подушке ещё держался сладковатый, тонкий шлейф её духов, похожий на призрак утраченного рая. Звуки утреннего ритуала Булановой в квартире — шарканье тапочек, бульканье закипающего чайника — согревали душу, пока сквозь них не прорвался тот самый, знакомый до боли храп. «Хоть не вскочил с утра водку хлестать», — с горькой благодарностью подумал Давид, заставляя себя подняться с постели. Запах затхлости, старой пыли и немытой жизни уже не резал его обоняние, притупившееся от привычки. Но какое-то жгучее, глубокое стеснение перед Ариной за это своё логово он чувствовал всегда. Ему претила сама мысль, что такая девушка — его, Ариша — дышит этим воздухом. Его корёжило от воображаемой картины, где она однажды, с тихой решимостью в глазах, заявит, что хочет остаться здесь жить, искренне уверяя, что «всё не так страшно». Но Давиду было страшно. Именно этот страх и стал тем первым, глухим толчком, что заставлял его взгляд тоскливо скользить то в сторону заветной машины (страстной, почти детской мечты), то в сторону объявлений о съёмных квартирах. Машина была мечтой, но тёплый, уютный причал, где Арине было бы по-настоящему хорошо, казалось миссией важнее. Каждый раз, когда Арина переступала порог его мира — мира, где даже воздух был пропитан неприязнью к вечно пьяному деду, — Давида охватывало почти мистическое неверие. Как такая девушка — с женственностью, сплетённой в тугую, утончённую косу, и с характером, твёрдым, как кремень, — выбрала именно его? Он ломал голову, пытаясь найти причину, благодарил неведомых богов за каждую минуту её присутствия и не находил ответа. Это звучало сопливо и банально, но лишь рядом с ней он мог сбросить тяжёлые латы вечной обороны, превратившись в того плюшевого медвежонка, растерянного ребёнка или ещё кого-то, кем ему никогда не позволяли быть. Ей можно было абсолютно всё. Видеть его слабость. Собирать его по осколкам в те вечера, когда мир разлетался на части. Слышать невысказанную боль, касаться самых уязвимых, ноющих мест. Порой она без слов забирала у него его грубый меч, щит, снимала насквозь пропотевшие доспехи, чтобы самой встать на его защиту. И эта её тихая, невероятная искренность топила его сердце, как тёплый весенний лёд, заставляя снова и снова рваться сквозь любые стены невозможного — только чтобы блеск в её глазах никогда не угасал. И как бы ни был силён Деймур физически, лишь рядом с Ариной он не раз падал на колени, обхватывая её тонкие, почти хрупкие ноги, и трясся беззвучно, от рыданий, которые так и не могли вырваться наружу. Он разучился плакать. Слишком грубо, по-зверски отёсан жизнью, чтобы позволить себе такую человеческую слабость, и слишком живой изнутри, чтобы не чувствовать её каждую секунду. Деймур никогда не был героем. Он тянул лямку своего существования из последних, окровавленных сил, удивляясь, как их хватает ещё и на то, чтобы тянуть за собой других. Он знал — за ним пойдут. Но в этом и была трагедия: сам он давно и безнадёжно заблудился в собственных потемках. И маяком в этой кромешной тьме были лишь смутные мечты о другой жизни — об образце семьи, не изуродованном оборванными обоями, пьяными дебошами, слезами жены и брошенными в углу детскими игрушками. Он отчаянно хотел стать лучше. Видя в зеркале лишь агрессивную, неуклюжую физиономию гопника, неспособного даже на простейший экзамен, он жаждал превратиться в нечто значительное, серьёзное, достойное. Его круг общения, его образ жизни, его прошлое — всё вызывало тихий укор и вопросы, на которые не было ответов. Когда-то, выходя из жестоких передряг с залитыми кровью, ничего не видящими глазами — иначе решать конфликты его научили слишком поздно и слишком жёстко, — Давид мнил себя непобедимым богом. А потом встретил Арину. И в её присутствии всё это величественное рухнуло, обнажив слабого, больного щенка, которого оставили одного в клетке со взрослыми медведями. Их первая встреча что-то надломила в самоуверенном юноше, заставив потом часами бродить по району в немом диалоге с самим собой. В нём проснулся страх. Давид ненавидел это чувство, хотя всегда знал, что именно страх двигает одних вперёд и парализует других. Но это был новый, всепоглощающий страх. Страх перед её невозможными, слишком глубокими глазами, перед смущённой, искренней улыбкой и тихим, словно шелест листвы, смехом. Он воспринимал её как бесценную картину в самом запретном музее мира: тронь — и тебя сметут за вандализм, навсегда вычеркнув из её реальности. Давид никогда не был романтиком. Не умел соперничать в изяществе слов и жестов с местными ловеласами, чьи списки побед давно перевалили за полсотни. Поэтому он приближался к своему экспонату, к своей Луне, к этому невероятно нежному и пугающему чуду косо, криво, неумело, с животом, скрученным в тугой узел от волнения. А Арина… Арина просто разрешила быть рядом. Сначала провожать до дома. Потом — иногда гулять вместе. Мысленно он вёл её не по замызганному асфальту, а под белоснежную арку, по пути отчаянно пытаясь с себя стряхнуть этот обросший синяками и шрамами вид, облачиться во что-то, что визуально могло бы ей подойти. Позже он понял главное: они оба в броне. Но идут рука в руке, скинув тяжёлые перчатки. Она — та, чья воля не легче его собственной, чьи мысли так же отягощены тяжестью мира. Она не хрупкий фарфор. Она — соратник. Он бы отдал за неё жизнь. Но парадокс был в том, что именно она подарила ему эту жизнь. Настоящую. Тот самый редкий, хрупкий и бесценный шанс — просто быть человеком. Не главным, а равным.  Взяв в руки телефон, Давид немного размял шею и зашел в диалог с Кашиным. Тот ещё спал, по написав накануне другу десяток сообщений, которые больше выглядели как бред сумасшедшего: Даню кидало из крайности в крайность, его натурально изматывало что-то, о чём он пока не спешил говорить прямо. Однако, Деймур был рад, что сообщения друга были, в целом, почти не тревожные: поговорил с Русланом, чувствует себя лучше, хочет что-то менять, задумал ремонт и зовет на это дело Давида.  Парень улыбнулся, печатая сухое «ок» и откладывая телефон. Пока хватит ему коммуникаций с Кашиным.