#Жизньболь

Начало лета принесло Кате не каникулы, а переезд. Не долгожданную свободу, а тяжелые коробки, слёзы по ночам и вагон поезда, увозящий её из привычного мира. С мамой и новым, чужим отчимом – в холодный, чужой, подавляющий своими громадами Санкт-Петербург. Город встретил её не невскими просторами, а серыми, безликими стенами «новой улучшенной жизни» в престижном, но бездушном районе и тяжёлыми, полированными дверями элитной школы, куда её определили «для лучшего будущего». Будущее казалось тюрьмой.

***

Капли дождя ползут по двойному, почти герметичному стеклу класса, оставляя мутные, извилистые следы, как слезы на грязном лице. Под подоконником булькает и шипит старая чугунная батарея, пытаясь, но не способная прогнать сырой холод, въедающийся в кости. Звонок на большую перемену резко, почти грубо режет тягучую тишину урока. Катя встает последней, опустив голову, стараясь слиться с потоком нарядных, громко болтающих учеников. Здесь она – никто. Не главная сплетница, чье слово значило вес, не дочь уважаемой учительницы, не выскочка, которую замечали. Просто новая. Тихая, незаметная мышка на последней парте без друзей, без истории, без права голоса. Никто не замечает её. И ей... почти комфортно в этой невидимости. На уроках её редко спрашивают – учителя ловят ее пустой взгляд и переключаются на других. На переменах – её удел дальний, пыльный угол коридора с треснувшим окном или столовой, где она, купив пакетик вишнёвого сока, сидит одна, глядя в мутное от дождя окно на мокрые крыши и чужой двор. К концу первого триместра иллюзия незаметности рушится. Местные «крутые» – парочка наглых, скучающих старшеклассников с пустым взглядом – начинают клевать новенькую. Колкие замечания в спину, когда она проходит: «О, призрак материализовался!», громкие, нарочитые смешки, когда она роняет ручку или спотыкается, «случайные» подножки в столовой, от которых подскакивает поднос. Катя теперь чаще прячется в самом дальнем женском туалете, в кабинке со сломанным унитазом и вечно капающим краном – единственном месте, где её не находят. Домой идти не хочется ещё сильнее – там вечные, глухие ссоры матери с отчимом за закрытыми дверьми или их слащавые, фальшивые нежности за ужином, от которых сводит зубы. После уроков она не спешит в пустую квартиру, а бредет на заброшенную детскую площадку возле дома. Сидит на холодных, скрипучих качелях, раскачивается еле-еле, думая о кружках в районном ДК – хоть чем-то залить эту всепоглощающую внутреннюю пустоту. Однажды, когда она уже собиралась уходить, скрипнули соседние качели. Катя повернула голову. Парень. Лет шестнадцать-восемнадцать – трудно сказать. Взъерошенные, словно взрывом приподнятые рыжие волосы, как огненный шар вокруг бледного лица с небольшой россыпью веснушек на носу. Чёрная рубашка с закатанными по локоть рукавами обнажает бледные, в синих, выпуклых жилах руки, испещренные тонкими белыми шрамами. Серые глаза, пустые и острые одновременно, смотрят куда-то сквозь неё, в серое небо. — Чего уставилась? — голос ленивый, хрипловатый, как у курильщика. Он даже не повернулся к ней, продолжая смотреть в пустоту. — Ничего... — Катя фыркнула, отводя взгляд к своим потёртым кроссовкам, чувствуя легкую досаду от вторжения. Парень наконец развернулся к ней, оскалив белые, чуть неровные зубы в улыбке, которой явно не место на этом унылом, промозглом пятачке. Улыбка была вызывающей, почти хищной. — Лан, раз заговорили — знакомься. Саня. — Он протянул руку, не вставая с качели, ладонь вверх, пальцы длинные, тонкие. — Саня... — Катя окинула его ироничным взглядом с ног до головы. — Не очень-то подходит. Меня Катей зовут. — Хах, не я выбирал! — Он поставил локоть на цепь качели, подпер острый подбородок кулаком. Бледная, почти прозрачная кожа, чёткие синие вены на сгибе запястья, костяшки пальцев, резко выступающие под тонкой кожей. Взгляд – изучающий, пристальный, как у хищника, оценивающего добычу. — Катя. Ладно, сойдёт.

***

Целый месяц Катя спешит на заброшенную площадку сразу после последнего звонка, сбрасывая невидимый груз школьной тоски. Саша – единственный, кто говорит с ней. Не как с изгоем или странной тихоней. Поддерживает её едкие замечания про школу. Искренне смеётся её редким, колким шуткам. Сегодня она, завидев знакомый рыжий вихрь вдали, забралась на самую макушку горки-"замка", неустойчиво балансируя на деревянном бортике. — Сааань! — закричала она, размахивая рукой, чувствуя непривычный прилив энергии. Он подбежал легко, ловко вскарабкался по облупившейся лесенке, плюхнулся рядом на прохладное дерево, скинув потрёпанную черную кофту и постелив её на пыльный настил. — Задержался, сорян, — выдохнул он. Достал оттуда бутылку с непонятной, стилизованной под старину этикеткой и банку «Колы». Рядом поставил две маленькие, помятые пластиковые рюмки. — Тут на тебя нарыл кое-что интересненькое. — Что это? — Катя наклонилась ближе, пытаясь разобрать странные, витиеватые буквы на этикетке. Запах кофты Сани – табак, дешевый одеколон и что-то металлическое – ударил в нос. — Коньяк. Настоящий. Сорок градусов. — Он щёлкнул, сняв пластиковую крышку-пробку, вдохнул терпкий, дубовый запах с нотками спирта. — Французский, типа. — Ты... сейчас пить будешь? Прямо тут? — её бровь поползла вверх, но внутри защемило любопытство и азарт. — Тебе предлагаю. — Саня налил в рюмку золотистой, густой жидкости почти до краев, разбавил колой доверху с шипением, поднял её. — За знакомство? За... спасение от скуки? — И одним резким движением опрокинул в себя, сморщившись. Катя закусила губу. Пятнадцать лет... Мама убьёт на месте... Но его насмешливый, оценивающий взгляд, эта атмосфера маленького, опасного бунта против всего... Сердце колотилось. — Ладно... — сдалась она, голос чуть дрогнул. — Наливай. Только чуть меньше. Саня наполнил вторую рюмку чуть меньше, разбавил колой. Катя взяла её, дрожащей рукой поднеся к губам. — Меня мама убьёт... — прошептала она перед тем, как хлебнуть. Огонь разлился по горлу, ударил в нос, заставил закашляться, слезы выступили на глазах. Саня засмеялся, но не зло, а с каким-то одобрением.

***

— Я сочиняю роман! Рома, Рома, Рома-а-ан! — её скрипучий, хриплый от крика визг резал предрассветную тишину спального района. Шесть утра. Серое небо. Катя висела вверх ногами на ржавой перекладине турника, щёки пылали неестественным румянцем, волосы растрепаны. Грохочущая колонка под горкой орала её любимый панк-рок на всю округу. Редкие прохожие – в основном сонные собачники с испуганными болонками – шарахались, бросая осуждающие взгляды. Саня, еле стоя на ногах, снимал это безобразие на старый телефон, его смех сливался с музыкой. Катя, одной рукой цепляясь за холодное, облезлое железо, другой потянулась к почти пустой пятой бутылке дешёвого красного вина, валявшейся на асфальте. Глотнула прямо с горла, поставила обратно и заорала песню, не попадая в такт, срываясь на фальцет. Перевернулась, неуклюже шлёпнулась на деревянный настил горки, поднялась на четвереньки и попыталась съехать вниз головой. Застряла на середине спуска. Вся в песке, с мятой, грязной одеждой, пунцовым лицом, беспомощно болтая ногами. — Помоги, долбаёб... — прохрипела она, беспомощно протягивая руку в его сторону. — Щас, принцесса... — парень отложил телефон, шатаясь, подошел. С трудом, упираясь, вытащил её за ноги. Катя встала, пошатнулась, схватила ревущую колонку и пошла, шатаясь, подпевая на всю улицу, игнорируя свет в окнах. — Алкашку забыла! — крикнул ей вдогонку Саша, подбирая валяющиеся полупустые бутылки. — Да похую! — она махнула рукой, не оборачиваясь, ускоряя шаг. В ближайшем парке её привлекло небольшое, заросшее ряской озерцо. Поставила колонку на мокрую скамейку, скинула толстовку и разбежалась по скользкой траве. Плюх! Ледяная вода обожгла кожу. — Бляяять! Ты совсем ёбнутая? — Саня бросил бутылки, скинул кроссовки, не развязывая шнурков, и прыгнул за ней в черную воду. Вытащил, ругаясь сквозь зубы, дрожа от холода: — Решила к утопленникам присоединиться?! Идиотка! — Мыться пошла... — буркнула Катя, отплевываясь от тины, зубы стучали. — Бесполезно... воняешь дешёвым винищем и болотом, — парень усадил её на скамейку, накинул свою сухую толстовку, пытаясь растереть ей руки. Достал из рюкзака смятые сигареты и мокрую зажигалку. — Будешь? Согреешься. — Гулять так гулять! — Катя выхватила сигарету, затянулась глубоко. Резкий кашель сотряс её тело. Саша усмехнулся, прикуривая свою.

***

Звон бокалов, хриплый мужской смех, густой, въедливый запах перегара, дешёвого табака и чего-то затхлого. Катя, крепко вцепившись в руку Саши, как в якорь, спускалась по скрипучим, липким ступеням в подпольный бар. Полумрак, липкий под ногами пол, граффити на стенах – черепа, змеи, нечитаемые теги. — Не ссы, с тобой ничего не случится, — он пытался успокоить, большим пальцем успокаивающе водил по её костяшкам, но его пальцы тоже были холодными и влажными. — Выпьем по одной, потусим чуток – и домой. Обещаю. — Я не ссу, — защищалась Катя, чувствуя, как дрожат колени, а сердце колотится о ребра. — Просто... не по себе. Тут мрачно. Саня фыркнул, толкнул тяжелую, обитую железом дверь. Их встретила оглушительная волна шума, густого сизого дыма и десятков мужских глаз, повернувшихся к входу. Низкие своды, грубые деревянные столы, за ними – мужики всех мастей с кружками пива и стопками чего-то мутного. В углу дымили кальяны, распространяя сладковатый дурман. Все взгляды уставились на парочку – особенно на юную, испуганную Катю в её потрёпанных широких джинсах и растянутой кофте. — Весело... — прошептала она, уткнувшись взглядом в грязный пол, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Ещё как, — Саша уверенно, с напускной бравадой, повёл её к барной стойке, заказал две порции чего-то крепкого, мутного и пахнущего аптекой. Катя прижалась к нему спиной, чувствуя на себе тяжёлые, оценивающие, чужие взгляды, как физические прикосновения.

***

— Ты перед сном молилась, Дездемона? — ехидная ухмылка расползлась по пьяному, обрюзглому лицу мужика в засаленной кепке. Летящая карта – пиковый король – шлёпнулась на липкий стол перед Катей. — Козырь? — она подняла бровь, разглядывая карту с показным безразличием, хотя внутри всё сжалось. — Кидок, малышка. Конец игры, — он развёл руками с театральным вздохом, оглядываясь на своих. Катя расслабленно откинулась на спинку шатающегося стула, закинула ноги в грязных кроссовках на край стола – прямо рядом с его полупустой кружкой пива. Небрежным, точным движением покрыла короля своим козырем – пиковым тузом. — С тебя восемь штук, дядя, — сказала она сладким, ядовитым голоском, наслаждаясь его ошарашенным, постепенно краснеющим лицом. — Ёб твою мать, проиграл девчонке! — его друг загрохотал, хлопая его по плечу, явно довольный зрелищем. Быстрые, тяжелые шаги сзади. Саша, вернувшийся из туалета, смотрел на стол, на купюры в Катиной руке, на её довольную, вызывающую ухмылку. — Я на пять минут отошёл! Ты чё тут устроила?! — он был вне себя, глаза горели. — Карты? Серьезно?! — Пока одни тратят время на срач, другие делают деньги, — Катя невозмутимо пересчитала мятые купюры, сунула их в карман джинсов. — Нудный ты, Сань. — Ебануться! — парень схватил её за руку выше локтя, больно сжал, потащил к выходу, не обращая внимания на смешки и комментарии. — Ещё увидимся, пацаны! Будьте осторожны с девчонками! — крикнула Катя через плечо, вырывая руку. Группа мужиков провожала её смехом, свистом и одобрительными возгласами: «Крута, девка!»

***

— Выйду ночью в поле с конём... — чистый, неожиданно сильный и глубокий голос Саши разносился над тихой лесной поляной, заглушая стрекот цикад. Пальцы уверенно перебирали струны старой акустической гитары. Катя, кутаясь в его слишком большую толстовку, смотрела на него, приглушённо подпевая знакомые строчки. В руке – пластиковый стаканчик с тёмной жидкостью (виски с колой). В зубах – сигарета, дым сизыми клубами струился в прохладный вечерний воздух, смешиваясь с запахом хвои и сырой земли. — Не знала, что ты так поёшь, — улыбнулась она искренне, затушив окурок о подошву. — Голос... классный. — Много чего не знаешь, Катька, — он хитро ухмыльнулся, чокнувшись с её стаканом. Звук пластика был глухим. — Надеюсь, узнаю, — Катя сделала глоток, чувствуя разливающееся по телу тепло и легкое головокружение. Лес вокруг казался дружелюбным, таинственным. — Надейся. Время есть, — он убрал гитару в потертый чехол, допил остатки из стакана. — У меня — да. У тебя — не факт, старик, — она засмеялась, подтягивая колени к груди. — Восемнадцать всего, не хорони! — фыркнул он. — Удивляюсь, как тебе со мной не скучно. Три года разницы-то... Целая пропасть. — Либо я старая душой, либо ты – вечное дитя, — пожала плечами Катя, улыбаясь. — Ты в курсе, что дождь обещали? — она потянулась за телефоном в карман джинсов. — Обещают одно, а получаем... — Саня мрачно ткнул пальцем в экран своего потрескавшегося телефона, показывая прогноз: +14 и красная иконка ливня. — ...это. Классика. — Пиздец, если зарядит по-настоящему, — Катя посмотрела на свою тонкую кофту без капюшона, потом на его такую же легкую куртку. — Зонта нет, естественно. — Могли б в палатку, если б нашли наш лагерь... — Саня оглядел знакомые, но внезапно ставшие одинаковыми в сумерках сосны и ели. Они поставили палатки у небольшого лесного озера, ушли на пару часов погулять за грибами... и заблудились. Уже часа три бродили по еле заметным тропинкам, круг замыкался. — Мы... вроде оттуда шли? — неуверенно ткнула Катя пальцем в сторону особенно темной чащи. — Ладно, у тебя GPS есть? Сеть ловит? — Саня с надеждой посмотрел на её телефон. — Ловит одну палочку и «Е»! Вечно в этом лесу! — она оживилась, открывая приложение карт. Карта грузилась мучительно медленно. — Вон, кажется... там точка! Туда! — указала направление, где, по мнению карты, должно было быть озеро. — Веди, капитан! — Саня взвалил гитару на плечо, подобрал пустую бутылку из-под виски и пошёл за ней в сгущающиеся, холодные синие сумерки.

***

— Сань, тише, а? Колонка. Голова трещит, как после кувалды, — Катя сморщилась, потирая виски, глядя на грохочущую колонку в его руке. Музыка била по нервам. — Не вопрос, — он убавил звук почти до минимума, отложил её на ржавые качели. — Это тебя так после вчерашнего? — в его голосе сквозила не то чтобы забота, а скорее любопытство и легкая насмешка. — Доза была приличная. — Больше ни капли, клянусь, — пообещала она, зевнув так, что челюсть хрустнула. Во рту стоял противный привкус паленой водки и сигарет. — Слушай, у меня кое-что есть... взбодрит, — Саня расстегнул потрёпанную нагрудную сумку, порылся в глубине, достал маленький прозрачный, замятый по углам пакетик с белым, мелкокристаллическим порошком. Выложил его на ладонь. Катя замерла, глаза округлились, дыхание перехватило. Она знала, что это. Видела в фильмах, слышала шепотки в школе. — Это... то, о чём я думаю? — прошептала она, подтянув ноги к себе на сиденье качели, как бы съёживаясь. — Не экстрасенс, — фыркнул он, не глядя на нее, доставая из кармана потрёпанную тысячерублёвку. Расправил купюру на колене, аккуратно высыпал тонкую, ровную дорожку белого порошка. Движения были привычными, отточенными. — Может... не надо? — голос Кати дрогнул, но в нем не было силы запрета, только слабый страх и то самое проклятое любопытство. — Живём один раз, Кать, — он бросил ей вызов взглядом, холодным и оценивающим. — Я могу себе позволить. Иногда. — Зажал пальцем одну ноздрю, наклонился, резко втянул порошок через свернутую купюру. Резко встряхнул головой, дикая, неестественная улыбка озарила его лицо. Зрачки мгновенно расширились. — Не фонтан, но... бодрит. Словно током дернуло. — Он протянул пакетик и купюру. — Попробуешь? Один разок? Для смелости? Чтобы голова прошла? Катя смотрела на белый порошок. Внутри всё кричало: «Нет! Уйди! Опасно!». Но его взгляд, этот химический запах, витающий в воздухе, эта атмосфера запретного плода, обещающего забытье... Руки дрожали, когда она взяла купюру. — Один раз... — прошептала она, голос почти пропал. «Была не была», — пронеслось в голове, когда она зажмурилась, наклонилась и резко втянула порошок. Холодная, обжигающая волна ударила в носоглотку, потом разлилась странным, тревожным, но мощным теплом по всему телу, мгновенно протрезвив голову и заставив сердце бешено колотиться. Мир на секунду стал ярче, острее. И страшно притягательным.

***

— С днём рождения меня... — тихий, чуть хриплый от вечного кашля курильщика голосок плыл над ночной, безлюдной площадкой. Качели под ней скрипели под ритмичным, монотонным покачиванием. Дым сигареты тонкой струйкой струился в прохладный, предрассветный воздух. В окнах её квартиры – темнота. Шаги по мокрому асфальту. Качели резко остановились. — Чего дома не празднуешь, именинница? — Саша кивнул на темные, безжизненные окна её квартиры на пятом этаже. — Торт, гости, мама с отчимом? — Скучно там... — Катя горько усмехнулась, затягиваясь, стараясь скрыть горечь. — Как в музее восковых фигур. Только скучнее. Парень протянул руку. Катя удивлённо посмотрела на его ладонь. — Сюрприз есть. Настоящий. — В его глазах – азарт и что-то... тревожное, скрытое. Катя пожала плечами, приняла руку. Скинула окурок в переполненную урну. Он повёл её не к дому, а к знакомой, мрачной пятиэтажке-заброшке на краю района, которую они иногда использовали как убежище. Взобрались по обшарпанной, заваленной мусором лестнице на последний, пятый этаж. Саня толкнул незапертую дверь в пустую, воняющую плесенью квартиру. Катя ахнула, застыв на пороге. Посреди голого бетонного пола расстелено старое, но чистое одеяло. На нём – настоящий пир горой: пачки чипсов, шоколадные конфеты в ярких обертках, пирожные из магазина, фрукты, пачки сухариков и даже небольшой торт на подложке с единственной розовой свечкой посередине. Рядом – две бутылки. — Ахуеть... — прошептала она, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Она бросилась к нему, обняла Сашу крепко. — Спасибо... Правда. Не ожидала. — Всё для именинницы, — он уселся на одеяло, разувшись. — Спеть хотел, но... не в тему тут. Атмосфера не та. Катя села рядом, счастливая, растерянная улыбка не сходила с её лица. — Это ещё не всё, — Саня повернулся к ней, лицо стало серьезным. — Закрой глаза. И повернись спиной ко мне. Катя послушно повернулась, закрыла глаза, чувствуя внезапное волнение. Чувствовала, как он пододвигается ближе, слышала шуршание его сумки. — Руки протяни. Ладошками вверх. Она протянула дрожащие руки. Его руки обвили её сзади за талию. В её ладони легло что-то неожиданно тяжёлое, холодное, маслянистое на ощупь, явно металлическое. — Открывай. Катя открыла глаза. В руках – чёрный, угрожающе блестящий пистолет с коротким стволом. Вес заставлял руки опускаться. — Саня... — её голос сорвался на шепот. — Где ты его взял? Это же... Это настоящее! — Подарок. Настоящий. Чтобы носила с собой. На всякий случай. Защищалась, если что, — он усмехнулся, отстраняясь, беря клубнику с тарелки, как будто подарил безделушку. — Чтобы никто не смел тронуть. — Спасибо, но... — она смотрела на оружие с ледяным ужасом, смешанным со странным, гипнотическим любопытством. Отвести взгляд было невозможно. — Что "но"? — он нахмурился, перестав жевать. — Ничего... — Катя осторожно, как хрустальную вазу, положила пистолет на одеяло, словно боялась, что он выстрелит сам по себе от прикосновения. — Он... не заряжен? — Не бойся, сам не выстрелит, — Саня поймал её испуганный взгляд. — А носить... я придумаю. Пока – в сумку, на дно. Заверни в футболку. Завтра принесу кобуру потайную. — Ладно... — Катя медленно, будто во сне, убрала пистолет в свою повседневную сумку. Холод металла жёг ладонь даже через ткань, оставляя ощущение нереальности. — Пригодится, — сказал Саша уверенно, откусывая пирожное. — Поверь мне. — Спасибо... — Катя взяла своё пирожное. Сладость крема во рту смешалась со вкусом металла, пороха и первобытного страха. — За заботу. Правда.