#Жизньболь

За окном дышал летний вечер. Солнце уже давно село, но небо на западе ещё хранило слабый, угасающий отблеск зари, переходящий в глубокую синеву над лесом. Комната была залита этим сумеречным светом, мягким и успокаивающим. Из приоткрытого окна тянуло прохладой, ветерок шевелил лёгкую тюлевую занавеску, заставляя её вздыхать и колыхаться, как живая. Полина стояла у окна, облокотившись на подоконник, и смотрела в сторону тёмной стены леса. Мысли текли лениво, плавно, как река в половодье. Летний лагерь, новые знакомые, вожатые, странные ночные посиделки у костра — всё смешалось в голове в один пёстрый, утомительный клубок. Она зевнула, прикрыв рот ладонью, и, наконец, оторвавшись от созерцания ночного пейзажа, подошла к тумбочке. Взяла стакан и сделала небольшой глоток — вода была прохладной, приятно освежающей пересохшее горло — и поставила стакан обратно на место, стараясь не нашуметь. Ещё несколько минут она простояла у окна, вглядываясь в темноту, вслушиваясь в далёкие звуки лагеря, которые постепенно затихали, сменяясь ночной тишиной — стрекотом сверчков да редкими голосами запоздалых гуляк. Наконец, решившись, она отошла от подоконника, забралась на кровать и укрылась тонким летним одеялом. Голова коснулась подушки, веки тут же отяжелели, и сознание поплыло, растворяясь в темноте. Уснула она практически мгновенно, как только свет окончательно погас за окном. Сон пришёл сразу, густой и странный, как кисель. Она сидела на полу своей комнаты — но комната была не совсем её, а какая-то искажённая, словно декорация. Знакомые очертания мебели были, но всё выглядело плоским, ненастоящим. Самое жуткое — она почти не чувствовала своего тела. Руки и ноги казались чужими, ватными, не подчиняющимися командам мозга. Она попыталась пошевелить пальцами — безрезультатно. Паника начала закрадываться в душу, холодная и липкая. Вдруг что-то дёрнуло её за правую руку. Резко, сильно, заставляя обратить внимание. Полина с ужасом уставилась на своё запястье. На нём, впиваясь в кожу, была затянута тонкая, почти невидимая, прозрачная леска. Та самая, какую используют кукловоды, чтобы управлять марионетками. Леска уходила куда-то вверх, в темноту, теряясь в вышине. Дрожащей рукой она дотронулась до другой руки. Та же леска, туго натянутая, впивалась в запястье. Ужас сковал горло. Она попыталась вскочить, побежать, но тело не слушалось. Ноги, опутанные невидимыми нитями, оставались неподвижными. Она была марионеткой. Беспомощной куклой в чьих-то руках. И тогда её дёрнули за руки. Сильно, наотмашь, заставляя подняться на ноги. Она не встала сама — её подняли, как поднимают забытую на полу игрушку. Ноги, подчиняясь чужой воле, сделали шаг, потом другой. Лески вели её, тащили по коридору, который возник словно из ниоткуда. Она оказалась в маленькой комнате, которую раньше никогда не видела. Там стоял туалетный столик с большим, в тяжёлой раме, зеркалом. Перед ним — мягкая, обитая плюшем табуретка. Лески бесцеремонно усадили Полину на неё. Она сидела, глядя на своё отражение в полумраке, и не могла пошевелиться. Через несколько минут, которые тянулись бесконечно долго, в комнату вошла девочка. Примерно её возраста, с ничего не выражающим лицом и пустыми глазами. Её руки и ноги тоже были опутаны лесками, которые заставляли её двигаться механически, дёргано. Девочка подошла к Полине и молча принялась за работу. Она забелила ей лицо густым слоем грима, сделав его похожим на фарфоровую маску. Нарисовала яркие, неестественные румянец на щеках. Подвела глаза чёрным, удлинив их, сделав кукольными. И напоследок, тонкой кисточкой, поставила маленькую, аккуратную родинку над верхней губой. Закончив, девочка так же молча вышла, оставив Полину одну разглядывать в зеркале своё новое, чужое лицо — лицо куклы. «Это мне кажется! Это не по-настоящему! Это сон!» — закричала она про себя, изо всех сил пытаясь проснуться. Она зажмурилась, приказывая себе открыть глаза и оказаться в своей комнате. Но когда она открыла глаза, ничего не изменилось. Она всё так же сидела в этой проклятой комнате. А затем снова послышались шаги. Та же девочка вернулась. В руках она держала белые, почти просвечивающие колготки и пышное, нелепое кукольное платье — бледно-розовое, с оборками, кружевами и тугим корсетом. — Где я? — спросила Полина, и её голос прозвучал глухо, как из-под толщи воды. — Ты в театре, — ответила девочка ровно, без тени эмоций. — А это твоя одежда, — она положила платье и колготки Полине на колени. — Переоденься. — Хорошо, — услышала Полина собственный голос, и с ужасом поняла, что не контролирует его. Её рука сама потянулась к платью. Пальцы, послушные лескам, расстегнули молнию на её собственной пижаме, сняли её. Натянули колготки, продевая ноги в узкие штанины. Затем платье — корсет туго стянул талию, юбка пышными волнами опустилась до колен. Она смотрела на своё отражение — кукла, настоящая театральная марионетка. — Пойдём со мной, — приказала девочка и направилась к выходу. Ноги Полины сами встали и пошли следом. Они миновали коридор, прошли мимо ряда закрытых дверей и остановились перед небольшой, обитой чёрным дерматином дверью. — За этими дверьми находится сцена, — сказала девочка, поворачивая к ней своё пустое лицо. — И что мне там делать? — спросила Полина, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Ей хотелось закричать, забиться, вырваться, но тело оставалось послушной куклой. — У нас спектакль, — ответила девочка, и в её голосе послышалось что-то похожее на нетерпение. — Сейчас твой выход. Она открыла дверь и жестом пропустила Полину внутрь. Сцена была залита резким, слепящим светом софитов. Полина вышла на подмостки и замерла, поражённая открывшейся картиной. На полу, в луже алой, густой крови, лежала девочка. Её голова была неестественно повёрнута, глаза открыты и смотрели в пустоту. Над ней, возвышаясь тёмным силуэтом, стоял мужчина. В его руке, сжимая рукоять, поблёскивал длинный нож. Лезвие было в крови. Началось действие. Лески дёрнули Полину, заставляя её двигаться по сцене, участвовать в этом жутком спектакле. Руки и ноги двигались сами, помимо её воли, выполняя заученные, кукольные па. Она подходила то к одной фигуре, то к другой, говорила слова, которые не выбирала, делала жесты, которые не контролировала. Наступила финальная сцена. Мужчина, тот самый, с ножом, вплотную подошёл к ней. Его лицо было в тени, черты неразличимы. Он приобнял её за талию, притягивая к себе. И в этот момент, резко, без предупреждения, вонзил нож ей в живот. Боль была невыносимой, ледяной и жгучей одновременно. Полина вскрикнула и подняла глаза на своего убийцу. Свет софитов упал на его лицо, выхватывая из тени знакомые черты. — Тоша? — выдохнула она, не веря своим глазам. На неё смотрел Антон. Его зелёные глаза были пусты и холодны, в них не было ни капли узнавания или сожаления. Он ничего не ответил. Только сильнее надавил на нож. Полина закричала, рвясь из этого кошмара, чувствуя, как лески натягиваются до предела, как боль разрывает её изнутри.

***

Лагерь встретил Рому непривычной тишиной. Не было слышно ни привычного шума детских голосов, ни смеха из соседних корпусов, ни даже пения птиц, которые обычно оживляли утро. Всё замерло в какой-то зловещей, давящей неподвижности. Рома стоял посреди площадки, там, где ещё вчера они с ребятами играли в волейбол и гоняли мяч. Солнце светило, но свет его был каким-то плоским, ненастоящим, не дающим тепла. Воздух стоял неподвижно, ни ветерка, и от этого становилось ещё более жутко. Первое, что он заметил — рядом никого не было. Совсем. Ни одного человека. Но стоило ему сделать шаг к столовой, как из-за угла вывернула группа ребят. Его друзья. Полина, Бяша, Катя, ещё несколько знакомых лиц. Рома обрадовался, рванул было к ним, но что-то в их лицах, в том, как они смотрели сквозь него, остановило. — Полин, — окликнул он, подходя ближе. В горле пересохло, голос прозвучал хрипло, неуверенно. — Слушай, можешь мне помочь? Там это… Он не успел договорить. Полина, даже не взглянув на него, демонстративно отвернулась и, не сказав ни слова, зашагала прочь, в сторону своего корпуса. — Полин? — растерянно позвал он вслед, но она даже не обернулась. Сердце кольнуло неприятным холодком. Рома постоял пару секунд, переваривая случившееся, потом перевёл взгляд на оставшихся. Бяша и Катя стояли у входа в столовую, о чём-то тихо переговариваясь, склонив головы друг к другу. Между ними явно существовал какой-то свой, закрытый для него мирок. Рома глубоко вздохнул, прогоняя неприятное чувство, и направился к ним. Может, они объяснят, что происходит? Может, Полина просто не в духе? — Кать, — позвал он, подходя ближе и стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Бяш. Что случилось? Вы чего? Они обернулись одновременно. И в их глазах он не увидел ничего, кроме презрения и холодной насмешки. Катя. Его Катя, которая всегда была рядом, которая поддерживала в любой ситуации, смотрела на него так, будто видела перед собой пустое место, насекомое, которое стоит раздавить. — Пошёл ты, — отрезала она, и в её голосе не было ни капли прежней теплоты. Бяша молча схватила стоящую рядом кружку с водой — откуда она здесь взялась, он не заметил — и с размаху плеснула ему в лицо. Холодная вода обожгла кожу, потекла по щекам, по шее, затекла за воротник футболки. Рома зажмурился, выставив руки, а когда проморгался и вытер лицо, их уже не было. Они отошли в сторону, присоединившись к другим ребятам, которые, словно по команде, высыпали из всех щелей и теперь стояли плотной стеной, глядя на него с тем же презрением и ненавистью. Их было много. Все, кого он знал. Все, с кем дружил, с кем делил еду в столовой, с кем бегал на речку и сидел у костра по вечерам. Они смотрели на него, и в их взглядах не было ничего, кроме отвращения. Кто-то плюнул в его сторону. Кто-то бросил камешек, попавший в плечо. Другие подхватили, и через минуту на него посыпался град мелких камешков, комков грязи, насмешек и оскорблений. — Придурок! — Никому не нужен! — Иди отсюда! Рома стоял, оглушённый, не в силах пошевелиться. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Обида, жгучая и солёная, подступала к горлу, мешая дышать. Растерянность парализовала мысли. И страх. Тот самый, детский, липкий страх, который он так старательно прятал глубоко внутри. Страх одиночества. Это была его единственная, самая уязвимая слабость, та, что тянулась из самого раннего детства. Рома всегда боялся оставаться один. Не просто не любил, а именно боялся — до дрожи в коленях, до холодного пота, до паники, сжимающей грудь. Поэтому он всегда старался быть в центре внимания, шутить, придумывать приключения, лишь бы с ним были, лишь бы не оставляли одного в этой пугающей тишине. А теперь все, с кем он общался, с кем делил эти летние дни, отвернулись. И не просто отвернулись — они презирали его, издевались, делали всё, чтобы ему стало больно. И самое страшное — всё было максимально реалистично. Каждая деталь: запах нагретой земли, хруст камешков под ногами, холод воды на коже, их голоса, полные ненависти. Это не было сном. Это было явью. Самой настоящей, невыносимой явью. День сменялся днём, а ничего не менялось. Они продолжали его травить. В столовой от него отсаживались, в играх не принимали, на его вопросы не отвечали, только швырялись оскорблениями и смеялись за спиной. Рома худел, почти не ел, не спал по ночам, вслушиваясь в тишину пустой комнаты. Чувство одиночества выедало его изнутри, как кислота. И однажды, не выдержав больше этой пытки, он пошёл к реке. Той самой, где они купались всей гурьбой, где было весело и шумно. Сейчас река была пуста и безмолвна. Тёмная вода манила своей гладью, обещая покой. Он зашёл по колено, чувствуя, как холод обжигает ноги, и остановился, глядя на тёмную глубину. Ещё шаг, другой, и всё закончится. Не будет больше этой боли, этого страха, этого невыносимого чувства, что ты никому не нужен.

***

Проснулся Бяша от странного ощущения — что-то было не так. Солнечный свет, обычно заливавший комнату по утрам, отсутствовал. Вместо него — полумрак, густой и давящий. Бяша приподнялся на локте и первым делом посмотрел по сторонам в поисках соседей по комнате. Но рядом никого не было. Кровати стояли пустые, заправленные, словно здесь никогда никто не жил. Он перевёл взгляд на стены и похолодел. Это были не те стены, к которым он привык. Не светлые, окрашенные в приятный зелёный цвет стены лагерной комнаты. Чёрные. Гладкие, холодные, без единого окна, без единого плаката или рисунка. Стены, от которых веяло сыростью и заброшенностью. Бяша резко сел на кровати, лихорадочно оглядываясь. Небольшая комнатка. Чёрные стены. Одна дверь. И больше ничего. И вдруг его осенило. — Стоп… Это же… Он вскочил с кровати так резко, что едва не упал, запутавшись в одеяле. Ноги дрожали, сердце бешено колотилось где-то в горле. Чёрный гараж. То самое место, о котором ходили страшные слухи, которого он всегда избегал, обходил за версту. Место, где, по рассказам ребят, происходили жуткие вещи. Место, куда никто не ходил добровольно. — Может, он открыт? — прошептал Бяша вслух, и собственный голос в этой гнетущей тишине прозвучал пугающе громко. Он подбежал к двери — единственному выходу из этого чёрного, воняющего сыростью и железом помещения. Дёрнул за ручку. Закрыто. Дёрнул сильнее, вкладывая всю силу, но металлическая дверь даже не шелохнулась. Заперто намертво. — Б-блять… — выдохнул он, отступая на шаг. Паника сдавила грудь ледяными тисками. — Что делать-то? М-может, тут есть окна? Он снова заметался по комнате, вглядываясь в чёрные стены, ощупывая их дрожащими руками в поисках хоть какого-то просвета, щели, чего угодно. Но стены были глухими, монолитными. Ни окон, ни вентиляции, ни единого намёка на связь с внешним миром. И тут со стороны входа послышались шаги. Мерные, тяжёлые, неспешные. Кто-то шёл по коридору, приближаясь к его двери. Бяша, не раздумывая ни секунды, бросился к кровати и залез под неё, вжавшись в холодный бетонный пол. Пыль и паутина лезли в нос, но он боялся даже чихнуть. Шаги стихли прямо у двери. Щёлкнул замок, и дверь со скрипом отворилась. Бяша зажмурился, прижимаясь лицом к холодному полу. Он слышал, как неизвестный вошёл внутрь, как остановился посреди комнаты, осматриваясь. Тишина длилась бесконечно долго. — Твою мать! — раздался голос, и от неожиданности Бяша вздрогнул всем телом. — Где ты?! А, я понял! Ты хочешь поиграть в прятки?! Ну, сейчас мы поиграем! — голос неизвестного стал игривым, почти весёлым, но от этого веселья кровь стыла в жилах. — Чур, я вожу! Шаги приблизились. Неизвестный ходил по комнате, заглядывая в углы, переставляя какие-то предметы, и Бяша с ужасом понимал, что его убежище — под кроватью — самое очевидное место. Он слышал, как скрипят половицы прямо над его головой. И вдруг шаги стихли прямо у кровати. — Я, кажется, знаю, где ты, — произнёс голос совсем рядом, почти над ухом. Бяша замер, перестав дышать. Он вжался в пол так сильно, будто хотел сквозь него провалиться. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с пылью, он беззвучно молился всем богам, которых знал, прося только об одном — чтобы это прекратилось, чтобы он проснулся.

***

Антон открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя в знакомый потолок своей комнаты. Всё было на своих местах: тумбочка с очками, стул с небрежно брошенной одеждой, закрытая дверь. Обычное утро. Но что-то было не так. Тишина. Слишком густая, давящая тишина. Антон сел на кровати, потянулся к тумбочке, нащупал очки и надел их. Привычный мир приобрёл чёткость. Он встал, подошёл к двери и осторожно приоткрыл её. Высунул голову в коридор. Никого. Пустота. Ни звука, ни шороха, ни чьего-либо дыхания. Коридор уходил в обе стороны, теряясь в полумраке, и везде было одинаково пусто и безжизненно. Антон почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это было очень странно. В лагере всегда кто-то был. Даже рано утром можно было услышать шаги дежурных, голоса просыпающихся ребят, звуки из столовой. Но сейчас — ничего. Он вышел из комнаты и медленно, стараясь ступать как можно тише, направился по коридору. Его ноги сами принесли его к двери, за которой жила Полина. Петров остановился, прислушался. Тишина. Постучал — сначала тихо, потом громче. Никто не ответил. Сердце неприятно ёкнуло. Антон взялся за ручку, нажал — дверь оказалась не заперта. Он толкнул её и вошёл внутрь. И замер, не в силах пошевелиться. Комната Полины была разрушена. Нет, не просто не прибрана — разрушена. Стены, там, где раньше висели её рисунки и фотографии, теперь были забрызганы алыми, уже подсохшими пятнами. Кровь. На кровати — там, где она должна была спать, — тоже были следы крови, тёмные, жуткие, пропитавшие простыни и одеяло. Окно было разбито, осколки стекла усеивали подоконник и пол, поблёскивая в тусклом свете. А в стене, прямо над изголовьем кровати, торчал нож. Вонзённый по самую рукоять, он, казалось, всё ещё дрожал, будто только что был брошен чьей-то безжалостной рукой. Антон смотрел на эту картину, и мир вокруг него сужался до размеров этой комнаты. Дыхание перехватило, в глазах защипало. По его личику, ещё такому детскому, несмотря на все его странности, покатились первые капли слёз. Он не выдержал. Он выбежал из комнаты, не в силах больше смотреть на это. Ноги сами понесли его дальше, к другой двери. Оля. Он должен проверить, как Оля. Дверь в её комнату была заперта. Антон бил в неё кулаками, кричал, но никто не открывал. Тогда, не помня себя от ужаса, он навалился на дверь плечом, потом ещё и ещё. Дерево затрещало, и дверь с грохотом распахнулась. Внутри было то же самое. Кровь на стенах. Кровь на кровати. Пустота. Ни Оли, ни её вещей, ни единого намёка на то, что здесь вообще кто-то жил. Только эти жуткие алые пятна, кричащие о чём-то страшном, непоправимом. Антон закричал. Короткий, отчаянный всхлип, больше похожий на вой раненого зверя. Он не останавливался. Он бежал дальше. К Роме. К Бяше. В каждую комнату, в каждый угол, где могли быть его друзья. Везде одно и то же. Кровь, разруха, пустота. Никого. Он метался по коридорам, забегал во все двери подряд, но находил только следы чьей-то страшной, жестокой расправы и ни одной живой души. Все, кого он знал, все, кого любил, исчезли. Осталась только кровь и эта гнетущая, бесконечная тишина. Задыхаясь от бега и слёз, ничего не видя перед собой от застилающего глаза ужаса, Антон снова оказался у двери Полины. Он вошёл внутрь, как во сне. Подошёл к стене, туда, где всё ещё торчал нож. Протянул руку, обхватил холодную рукоять и, не думая, не колеблясь ни секунды, выдернул его из стены. Лезвие блеснуло в скудном свете, и Антон, глядя прямо перед собой невидящим взглядом, вонзил его себе в грудь. Боль была невыносимой. Острой, ледяной, разрывающей. Антон почувствовал, как тёплая, липкая кровь заливает грудь, как она течёт по животу, по ногам. Река крови. Сил не осталось совсем. Ноги подкосились, и он начал оседать на пол. Всё перед глазами поплыло, краски смешались, звуки исчезли, осталась только темнота, затягивающая его в свою бездну.

***

Проснулась Смирнова так же, как и заснула — в одиночестве. Странное чувство — она не видела никаких снов, и создавалось такое ощущение, будто девочка и вовсе не спала. Просто легла, закрыла глаза, а через мгновение открыла их — и уже утро. Время исчезло, растворилось, пролетело незаметно. Катя повернула голову и посмотрела на соседнюю кровать. Та по-прежнему пустовала. Аккуратно заправленная, нетронутая, она выглядела как декорация, как напоминание о том, что её соседка так и не появилась. Вздохнув, Катя села на кровати, свесив ноги. Тело было ватным, мышцы ломило, словно она не спала, а всю ночь таскала мешки. Она встала и, стараясь не думать о плохом, переоделась в чёрные спортивные штаны и чёрный топ. Волосы, растрёпанные после сна, она тщательно расчесала и собрала в высокий конский хвост, убрав их с лица. Умывшись холодной водой в ванной, Катя почувствовала себя немного бодрее. Она вышла в комнату и машинально бросила взгляд на часы, висевшие на стене. Циферблат показывал 15:43. — Интересно, — пробормотала Катя, и её брови удивлённо вскинулись. — Почему меня никто не разбудил? Она проспала почти до вечера. Весь день пролетел мимо неё. Странно. Очень странно. Есть совсем не хотелось — желудок словно сжался в тугой комок, отказываясь принимать пищу. Поэтому Катя решила просто посидеть и почитать, скоротать остаток дня за книгой. Она подошла к тумбочке, взяла недочитанный роман, который ей кто-то дал, и, устроившись на кровати, открыла его там, где заложила страницу. Она погрузилась в выдуманную вселенную, в чужие приключения и чужие страсти, стараясь не думать о своих проблемах, о пропавших друзьях, о пустой кровати рядом. Слова складывались в предложения, предложения — в картины, и постепенно реальность отступала. Она не сразу заметила, что что-то изменилось. Тихий, едва уловимый скрежет. Катя подняла голову от книги, прислушалась. Вроде тихо. Она снова уткнулась в страницы. Но скрежет повторился, став чуть громче. И тогда Катя поняла: стены двигаются. Очень медленно, почти незаметно, но неумолимо они сжимались, надвигаясь друг на друга, уменьшая пространство комнаты. Катя заметила изменения только тогда, когда её шкаф, стоявший у одной стены, с глухим стуком столкнулся со спинкой её кровати. Она вскинула голову, и сердце её пропустило удар. Стены двигались. Они надвигались на неё со всех сторон. В панике Катя вскочила с кровати, выронив книгу, и бросилась к двери. Руки тряслись, когда она дёргала ручку, но дверь даже не шелохнулась. Она метнулась к окну, с силой дёргая раму, но та тоже не поддавалась. Закрыто, будто её приварили к стене. А стены всё приближались. Вот уже кровати — её и пустую соседскую — столкнулись друг с другом с громким, деревянным треском. Пространство сжималось, становилось тесным, давящим. Катя осела на пол, прижавшись спиной к стене, и в ужасе смотрела, как комната уменьшается. Ноги не держали, сил не осталось. Она не знала, что делать. Паника душила, сдавливала горло ледяными пальцами. На глаза начали наворачиваться слёзы — застилая всё вокруг мутной пеленой. Она подползла к тумбочке возле кровати — единственному предмету, который ещё не был раздавлен. Судорожно открыла ящик, запустила туда руку в надежде найти хоть что-то — ножницы, вилку, любой предмет, которым можно было бы разбить проклятое окно. Но ящик был пуст. Абсолютно пуст. Как и все остальные. Стены ускорились. Они двигались быстрее, неумолимо сокращая расстояние. Катя вжалась в угол, и вот уже стены коснулись её, прижали к окну. Холодное стекло врезалось в спину, а две стены с двух сторон надавили на плечи, сжимая, не давая пошевелиться. И вдруг движение прекратилось. Катя замерла, боясь дышать. Стены остановились, застыли в сантиметре от неё, оставив крошечное пространство. Смирнова облегчённо выдохнула, в голове мелькнула надежда — может, сейчас они разъедутся обратно, может, это просто сон, кошмар, который вот-вот закончится. Прошло пять минут. Десять. Полчаса. Ничего не происходило. Стены не двигались, но и не расходились. Катя осталась зажатой в этом каменном мешке, прижатой к ледяному стеклу. Тело ныло невыносимо. Хотелось сменить позу, распрямить затекшую ногу, пошевелить плечом, но малейшее движение упиралось в твёрдую, безжалостную стену. Из глаз градом текли слёзы, размазываясь по щекам, капая на чёрный топ. Дыхание было частым, прерывистым, со всхлипами. Сердце колотилось с огромной скоростью, готовое выскочить из груди. Хотелось кричать. Хотелось царапать эти чёртовы стены до крови, до мяса, до обнажившихся костей. Хотелось биться головой об твёрдую поверхность, чтобы мозги превратились в кашу, лишь бы это прекратилось. Но она могла шевелить только одной рукой и одной ногой — остальное было плотно зажато. Собрав остатки самообладания, Катя попыталась успокоить дыхание, взять себя в руки. Глубокий вдох. Выдох. Ещё раз. Мысли понемногу начинали проясняться. Она сосредоточилась на единственной подвижной ноге. Стекло было прямо за спиной. Если она сможет ударить по нему… Собрав все силы, Катя со всей дури долбанула ногой по стеклу. Но из-за крошечного пространства размах был минимальным, удар получился слабым, почти бесполезным. Она не сдавалась. Снова и снова она била, вкладывая в каждый удар всю свою злость, всё отчаяние, всю надежду. — Я выберусь… — шипела она сквозь зубы, бормоча себе под нос, как заклинание. — Выберусь, чёрт побери! Она немного спустилась пониже, насколько позволяло пространство, чтобы изменить угол удара. Теперь она била по стеклу локтем. Раз за разом. Стук. Стук. Стук. И наконец — долгожданный звук. Трещина. Маленькая, едва заметная, но она появилась на гладкой поверхности стекла. Воодушевившись, Катя с новыми, удвоенными силами принялась долбить в одну точку, не жалея ни руки, ни локтя, ни последних остатков сил. Трещина росла, расходилась паутинкой, и вместе с ней росла надежда на спасение. Вскоре она смогла сделать маленькую дыру. Тонкая трещина, появившаяся после бесчисленных ударов локтем, наконец прорвалась, и в стекле образовалось крошечное отверстие, из которого потянуло спасительным, свежим воздухом. Катя на секунду замерла, чувствуя, как этот воздух, пахнущий травой и свободой, касается её разгорячённого лица. Но расслабляться было нельзя. Она приподнялась, насколько позволяло пространство, и, сменив позицию, начала стучать ногой. Удары были тяжёлыми, отчаянными — она била пяткой, била носком, била всем, чем могла. Стекло громко хрустело, осыпаясь мелкими осколками внутрь комнаты и наружу, на землю. Трещины расползались по всей поверхности окна, как паутина. Катя расширяла проход, не жалея ни ноги, ни обуви, ни сил. Наконец, после очередного особенно сильного удара, кусок стекла вывалился наружу, и перед ней образовался более-менее вместительный проход. Достаточно широкий, чтобы протиснуться. Катя высунула одну ногу наружу, ощутив под подошвой кроссовка твёрдую, мокрую от росы землю. Подтянулась, просунула вторую ногу, перенося вес тела на внешнюю сторону подоконника. И в этот момент резкая, пронзительная боль обожгла правое колено. Она вскрикнула, закусив губу, и посмотрела вниз. На торчащем осколке стекла, оставшемся в раме, алел свежий след её крови. Красная, яркая капля медленно стекала по прозрачной поверхности, и это зрелище почему-то отрезвило её больше, чем вся предыдущая борьба. — Сука! — вырвалось у неё зло и отрывисто. Катя редко материлась. Воспитание, характер, привычка — что угодно, но она всегда старалась сдерживать язык. Но сейчас был тот особый случай, когда грубое слово вырвалось само, как выдох, как сброс всего того напряжения, что копилось внутри. Она имела на это право. Стиснув зубы, стараясь не обращать внимания на ноющую, пульсирующую боль в коленке, которая теперь отдавала в всю ногу, девочка продолжила выбираться. Осторожно, миллиметр за миллиметром, она перекидывала тело через подоконник, следя, чтобы не задеть другие острые края. Ещё одно ранение сейчас было бы катастрофой. Комната, как она заметила ещё раньше, находилась на первом этаже, поэтому спускаться пришлось недолго. Она почти благополучно спустилась на землю — почти, потому что при приземлении больная нога подвернулась, и она едва не упала, удержавшись за край подоконника. — Слава яйцам, — прошептала девочка, выдыхая с таким облегчением, будто сбросила с плеч тяжёлый груз. Она устало опустилась на колени прямо на траву, не обращая внимания на холодную росу, пропитывающую штаны. Тело тряслось от пережитого ужаса и выброса адреналина, сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но она была свободна. Свободна от этих чёртовых стен, от этой комнаты-ловушки. Через некоторое время, переведя дух и собравшись с силами, Катя встала с колен, поморщившись от боли в раненой ноге. Отряхнула мокрые штаны, откинула с лица прилипшие волосы. И взгляд её сам собой зацепился за то самое окно. Ненавистное окно, чудом не ставшее её могилой. Оно зияло дырой в стене, осколки поблёскивали в лунном свете, а на одном из них всё ещё темнело пятно её крови. И так захотелось по-детски, по-дурацки показать ему язык. Высунуть язык, скорчить рожу и уйти гордой походкой в закат, туда, где небо уже начинало светлеть в предчувствии рассвета. И напевать себе под нос что-нибудь глупое и весёлое. Но девочка лишь отвернулась от окна и в недоумении замерла. Вместо привычного пейзажа она увидела стену. Большую, серую, бетонную стену. Гладкую, холодную, без единого окна или двери, уходящую куда-то вверх, в темноту, где не было видно ни потолка, ни неба. Сердце пропустило удар. Катя медленно, с противным скрипом в шее, повернулась обратно. Там, где только что была стена дома, посередине которой зияло разбитое окно, теперь стояла точно такая же бетонная стена. Серая, глухая, без единого намёка на проём. Окно исчезло. Дом исчез. Всё исчезло. Она покрутилась вокруг себя, и ужас ледяными пальцами сжал внутренности. Она находилась в каком-то просторном, бесконечном помещении. Сером, пустом, безжизненном. Пол, стены, потолок — всё было одного цвета, цвета пепла, цвета смерти. Только на одной из стен, далеко впереди, темнела такая же серая дверь. Единственный выход. Или вход. Или ловушка. Нахмурившись, Катя заставила себя двигаться. Ноги, ватные и непослушные, понесли её к двери. Каждый шаг отдавался гулким эхом в этом бесконечном пространстве, звук уходил куда-то вдаль и не возвращался. Она подошла, протянула руку, дёрнула за холодную металлическую ручку. Дверь медленно, со скрипом, открылась. Катя застыла на пороге. Её глаза округлились, расширились от ужаса, зрачки сузились до точек. В следующей комнате — уже не такой огромной, но всё такой же серой и пустой — прямо посередине, под потолком, висело тело. Маленькое, бездыханное, оно слегка покачивалось, будто от невидимого ветра. Толстая верёвка, серая и грубая, была затянута вокруг тонкой шеи, глубоко впиваясь в кожу. Голова была неестественно склонена набок, лицо — синюшное, с вывалившимся языком и остекленевшими, широко открытыми глазами, которые, казалось, смотрели прямо на неё. Катя узнала это лицо. Оля. Милая, добрая, весёлая Оленька, с которой они ещё недавно… С которой… Прямо под висящим телом валялся опрокинутый стул. Он лежал на боку, словно его отшвырнули в спешке. Из глаз Кати снова хлынули слёзы. Теперь это были не просто капли — это были водопады, потоки, застилающие всё вокруг мутной пеленой. Она прикрыла рот рукой, чтобы не закричать, не зарыдать в голос, но солёная жидкость затекала в горло, смешиваясь со слюной, и её тошнило от этого вкуса. На противоположной стене она заметила ещё одну дверь. Такую же серую, такую же манящую и пугающую. Сделав осторожный шаг, Катя медленно обошла висящее тельце. Она старалась не смотреть на него, но взгляд сам цеплялся за синие пальцы ног, за болтающиеся руки, за тень, которую отбрасывало тело на серый пол. Она прошла, открыла дверь и вошла в следующую комнату. Посередине стоял стул. Обычный, деревянный, ничем не примечательный стул. На нём сидел Бяша. Вернее, то, что от него осталось. Ополовиненный. Разрубленный пополам вдоль, от макушки до паха. Одна половина туловища склонилась немного вправо, другая — влево, и между ними открывался весь внутренний мир мальчика. Катя видела мозг — серый, извилистый, влажно блестящий. Видела горло, разрезанное вдоль, с виднеющейся трахеей. Видела рёбра — белые, обломанные, торчащие в разные стороны. Лёгкие — розоватые, сморщенные, уже начинающие темнеть. Кишечник — длинные, скользкие петли, свисающие из разверзнутого живота. Позвоночник — белый столб, рассечённый ровно пополам. Почки, печень, желудок — всё это было выставлено напоказ, как в анатомическом театре. Под стулом разлилась огромная лужа почти чёрной, густой крови. Она уже начала подсыхать по краям, но в середине всё ещё поблёскивала влажно, отражая тусклый свет. Запах здесь стоял отвратительный — тошнотворная смесь железа, внутренностей и чего-то сладковато-гнилостного. Катя зажала нос и рот рукой, чувствуя, как желудок подкатывает к горлу. На этот раз она обошла мёртвого друга быстрее, почти бегом, стараясь не смотреть, не вдыхать, не думать. Следующая дверь. За ней она увидела Антона. Он лежал на полу в позе звезды — раскинув руки и ноги в стороны, глядя невидящими глазами в потолок. На нём была школьная форма — белая рубашка, тёмные брюки, галстук, съехавший набок. Вся рубашка в районе живота была пропитана кровью и усеяна множеством маленьких, аккуратных дырочек. Следы от ножа. Десятки, может быть, сотни ударов. Кто-то превратил его живот в решето. Слёзы градом лились из глаз Кати, размывая картинку. Ей хотелось одновременно двух вещей: убежать отсюда, обратно в первую комнату, закрыть глаза и заткнуть уши, чтобы не видеть, не слышать, не чувствовать этого кошмара. И одновременно — поскорее пройти все оставшиеся помещения, узнать самое страшное, чтобы это наконец закончилось. И тут она почувствовала это. Странное, леденящее ощущение, будто кто-то чужой, холодный и безжалостный, берёт контроль над её телом. Мышцы перестали слушаться, ноги сами сделали шаг к следующей двери. Ещё шаг. Ещё. Рука, не её рука, потянулась к ручке. Катя с ужасом наблюдала за этим со стороны, не в силах пошевелиться, не в силах закричать. Следующая комната ударила по обонянию с такой силой, что Катю едва не вырвало. Здесь стоял просто чудовищный, невыносимый запах — смесь разложения, крови, внутренностей и смерти, спрессованная в этом замкнутом пространстве до концентрации, от которой слезились глаза и першило в горле. На потолке была горизонтальная железная палка, закреплённая на цепях. На ней висели крючья — большие, мясницкие, с острыми загнутыми концами. Такие штуки обычно используют, чтобы вешать туши животных. Целые туши или их части. Здесь это было не животное. На каждом крючке висела часть тела. Справа, в самом конце, на массивных крюках, продетых сквозь щиколотки, висели две ноги. Они слегка покачивались, и Катя с ужасом заметила, как с них, капля за каплей, срывается тёмная, густая кровь, падая в железное корыто внизу. Слева, точно так же, висели две руки — тонкие, девичьи, с пальцами, на одном из которых поблёскивало знакомое колечко. Дальше, на крюках поменьше, висели внутренности — длинные, скользкие кишки, свисающие до самого пола. На отдельном крюке, проткнутое, как кусок мяса, висело сердце. Оно ещё не остановилось — Катя видела, как оно слабо подёргивается, сжимается в последних судорогах, выплёскивая остатки крови. Но единственное, на что могла смотреть Смирнова, что притягивало её взгляд невыносимой, чудовищной силой, была голова. Она висела на самом высоком крюке, продетом сквозь шею. Волосы — чёрные, длинные, знакомые — свисали вниз грязными, спутанными прядями, с которых тоже капала кровь. Глаза были закрыты, лицо бледное, как мел, но черты… Эти черты Катя узнала бы из тысячи. Полина. Её лучшая подруга. Девочка стиснула зубы так сильно, что челюсть свело судорогой. Она не позволила себе зареветь в голос. Только тихие, сдавленные всхлипы вырывались из груди, пока ноги, повинуясь чужой воле, несли её под висящими останками. Кровь капала на плечи, на голову, на лицо, тёплая и липкая, но Катя не чувствовала ничего, кроме ледяного, всепоглощающего ужаса. Рука сама потянулась к двери. В следующей комнате стоял диван. Обычный, мягкий диван, обитый тканью в цветочек. Точно такой же диван стоял в спальне её мамы. Катя узнала бы его где угодно — по просиженному месту, по валикам, по вытертому подлокотнику. На этом диване лежала женщина. Одетая в домашнюю одежду — старый халат, растоптанные тапочки на ногах. Лицо её было синим, неестественно раздутым, а из уголка губ тянулась тонкая струйка белой, засохшей пены. Глаза были открыты и смотрели в потолок мутным, остекленевшим взглядом. В одной руке, безвольно свесившейся с края дивана, была зажата пустая упаковка от таблеток. Названия не было видно — этикетка отсутствовала, будто её специально сорвали. Катя наконец вернула себе контроль над телом. Чуждая воля отпустила, оставив её наедине с этим зрелищем. Ноги подкосились, и она в истерике повалилась на колени. Подползла к дивану, к матери, не чувствуя боли в разбитой коленке, не чувствуя ничего, кроме этого ледяного, всепоглощающего ужаса. — Мамочка… — прошептала она, и слово это прозвучало так жалобно, что разрывало сердце. Одной рукой, дрожащей и холодной, она поправила чёлку на лбу женщины. Убрала прилипшую прядь, огладила синий, ледяной лоб. И вновь, без предупреждения, чужая воля вернулась. Ноги сами поднялись с серого пола, сами понесли её к следующей двери. Катя билась внутри себя, пытаясь остановиться, но тело не слушалось. Рука застыла над ручкой последней двери. Пальцы дрожали от напряжения — Катя всеми силами пыталась остановить их, не дать им прикоснуться к холодному металлу. Мышцы предплечья напряглись до дрожи, до боли, до судороги, но победить блондинке не удалось. Пальцы медленно, неумолимо обхватили прохладную ручку. Вторая рука поднялась и толкнула дверь. На удивление, напротив следующей двери, Катя увидела сидящего к ней спиной Рому. Он был одет в свою любимую олимпийку — ту самую, чёрную, с белыми полосками на рукавах — и в простые спортивные штаны. Он сидел на чём-то, чего не было видно, ссутулившись, и смотрел куда-то в стену перед собой. Живой. Целый. Не тронутый. — Рома… — тихо позвала девочка, и имя это вырвалось из горла хриплым, сдавленным шёпотом. Имя, произнесённое ею, эхом разнеслось по помещению, отражаясь от серых стен, уходя куда-то вдаль и возвращаясь обратно призрачным, многократно повторённым звуком. Мальчик повернул голову. Увидел её. И на его лице расцвела улыбка — такая знакомая, такая родная, такая тёплая, что у Кати на мгновение сжалось сердце. Глаза его засверкали, в них вспыхнул тот самый огонёк, который она так любила. Но почему-то его лицо сразу же скривилось. Улыбка сползла, сменившись гримасой глубокой, щемящей грусти. Брови сошлись к переносице, в глазах появилась боль. — Ромочка, что происходит.? — спросила Катя, стоя на одном месте, боясь сделать лишнее движение. Пятифан поднялся со своего места. Медленно, как-то неестественно плавно. Он посмотрел на девочку, и в его взгляде было столько боли, столько отчаяния, что у неё защемило сердце. Он выглядел чем-то глубоко опечаленным, раздавленным. Руки он держал в карманах штанов, словно боялся выпустить их наружу. Смирнова решила подойти к нему. Сделала один маленький шаг навстречу. — Стой! — выкрикнул Рома, и голос его прозвучал громко, резко, панически. Он выставил руки вперёд, останавливая её, и в этом жесте было столько страха, что Катя замерла, подчиняясь. — Рома, объясни, пожалуйста… — взмолилась она, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. Она послушно остановилась, не двигаясь с места. И тут произошло нечто страшное. Всё его тело дрогнуло. Судорога прошла по плечам, по спине. Губы, секунду назад сжатые в горестную линию, расплылись в широкой, неестественной улыбке. Глаза засияли, но сияние это было не тёплым и любящим — оно было безумным, пугающим, нездоровым. На секунду блондинке даже показалось, что перед ней стоит сбежавший пациент психбольницы — настолько безумно выглядели его глаза, настолько дикой была эта внезапная перемена. — Катенька… — пропел он, и голос его стал другим — ласковым, тягучим, но с какой-то вибрацией, от которой по коже бежали мурашки. — Катюша… Подойди ко мне ближе. Не бойся. Он говорил ласково, но глаза… Глаза горели безумным огнём, и от этого контраста кровь стыла в жилах. Девочка оставалась стоять на месте. Она не могла пошевелиться. Ноги приросли к полу. И тогда Пятифан утробно зарычал. Низкий, вибрирующий звук вырвался из его груди, и он резко рванул на неё. Громкий хлопок. Катя в панике присела на корточки, закрыла глаза и заткнула уши руками. Слёзы текли по щекам, она вся тряслась, ожидая чего-то страшного, невыносимого. Прошла секунда. Другая. Тишина. Она приоткрыла один глаз, боясь увидеть его перекошенное безумием лицо в сантиметре от своего. И увидела лежащий труп Пятифана. Он лежал на спине, раскинув руки. В его голове, чуть выше правого глаза, зияло аккуратное, круглое отверстие. Пулевое. Насквозь. С другой стороны головы не было — только кровавое месиво, разлетевшееся по серому полу. Руки Кати задрожали. Рот приоткрылся. Она как рыба, выброшенная на берег, беззвучно открывала и закрывала его, не в силах произнести ни звука, не в силах даже закричать. Слёзы безостановочно текли по щекам, капали на пол, смешиваясь с кровью. Возле головы Ромы расплывалась большая алая лужа. Она росла, растекалась во все стороны, подбираясь к её коленям. Катя, не веря своим глазам, не веря в происходящее, аккуратно подползла к мёртвому возлюбленному. Протянула дрожащую руку и опустила палец в тёплую, липкую кровь. Красная жидкость обволокла кожу. Настоящая. Реальная. Девочка беззвучно тряслась в истерике. Всё её тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь. Рука, та, что касалась крови, полностью погрузилась в лужу, пальцы сжались в кулак, сжимая эту страшную субстанцию. От бессилия, от горя, от невыносимой боли Катя упала лицом прямо в кровь. Тёплая, солёно-металлическая жидкость залила глаза, рот, нос. Она повернула голову и оказалась лицом к лицу с Пятифаном. Его глаза были всё ещё открыты, широко распахнуты, и смотрели в никуда. А лицо так и застыло в той самой безумной гримасе, навечно. И вдруг голос. Он раздался не снаружи, а внутри, в самой глубине сознания. Он перекатывался по внутренней стороне черепа, звучал то в левом ухе, то в правом, то где-то в затылке, заполняя собой всё пространство головы. — Продолжишь ли ты путь свой… — голос был бесполым, холодным, бесстрастным, как сама вечность. — Или же останешься в луже грязной крови, оплакивать бросивших тебя друзей? Слова врезались в мозг, заставляя мысли на секунду остановиться. Катя замерла, вслушиваясь в этот голос, который был нигде и везде одновременно. Она перевернулась на спину, оторвав лицо от кровавой лужи. Взгляд её упал на закрытую дверь, из-за которой она пришла. Туда, где остались Оля, Бяша, Антон, Полина, мама. А впереди была только эта комната и ещё одна дверь, ведущая в неизвестность. Катя привстала на колени. Подползла к телу Ромы. Наклонилась и двумя пальцами, дрожащими и красными от крови, закрыла ему глаза. Навсегда. Оставила прощальный поцелуй на его холодной, уже бледнеющей щеке. Громкий, дрожащий вздох вырвался из груди. И вот она уже стоит на подрагивающих коленках. Выпрямилась. Блондинка была абсолютно вся в крови. Волосы слиплись от неё, лицо, шея, одежда — всё было залито алым. Она походила на призрака, на вышедшее из могилы привидение. Кинув последний взгляд на лежащее тело — на того, кого любила больше всего на свете, — она подошла к последней двери. Дёрнула за ручку. Открыла. Оттуда шёл белый, яркий, ослепительный свет. Он заливал всё вокруг, не давая разглядеть, что там, за порогом. Только свет. Чистый, слепящий, бесконечный. Шаг в неизвестность. Темнота.