#Жизньболь

На удивление, Рома проснулся первым. Это было странно — обычно Катя ворочалась, что-то бормотала во сне, тянула одеяло на себя, и он просыпался от этого раньше неё. Но сегодня всё было иначе. Солнце уже вовсю светило в окно, пробиваясь сквозь неплотно задёрнутые шторы, а он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. И без одеяла. Совсем. Потому что оно полностью досталось девушке. Катя спала, свернувшись калачиком, укутанная в одеяло с головой, наружу торчали только светлые растрёпанные волосы, да кончик носа. Она тихо посапывала, и вид у неё был такой умиротворённый, такой беззащитный, что у Ромы защемило сердце. Решив её не будить, парень аккуратно, стараясь не скрипеть пружинами, приподнялся на локте, потом сел на кровати. Катя даже не пошевелилась. Он спустил ноги на пол и, осторожно ступая, вышел из спальни. В ванной он умылся холодной водой — это помогло окончательно прогнать остатки сна. Посмотрел на себя в зеркало: взлохмаченные каштановые волосы, сонные глаза, на щеке след от подушки. Улыбнулся сам себе и, наскоро причесавшись пятернёй, направился на кухню. Сегодня он решил, что будет завтрак для всех. Открыл холодильник, достал яйца, масло, нашёл кусок хлеба. Пока шипела яичница на сковородке, он успел нарезать хлеб, поставить чайник и расставить тарелки. Три одинаковые порции — для Кати, для Василисы и для себя. Красиво разложил, посыпал зеленью, которая нашлась в холодильнике. Получилось очень даже ничего. Вытерев руки о полотенце, Рома отправился будить Смирнову. Зашёл в спальню — она спала в той же позе, даже не пошевелилась. Он присел на край кровати, осторожно потряс её за плечо. — Кать, просыпайся, — позвал он тихо. — Завтрак на столе. Специально для госпожи, то есть для тебя. Девушка что-то промычала, сморщила нос, но глаз не открыла. — Встаю… встаю… — пробормотала она сонно, перевернулась на другой бок и натянула одеяло до ушей, явно намереваясь продолжить сладкий сон. Рома усмехнулся, но настаивать не стал. — Вставай, — сказал он, поднимаясь. — Я пока за Василёчком схожу. Он вышел из спальни и поднялся на второй этаж. Подошёл к двери Василисы, постучал костяшками пальцев и, не дожидаясь ответа, приоткрыл дверь. — Тук-тук, — произнёс он, заглядывая внутрь. — Ты спишь? Василиса не спала. Она сидела за своим столом, склонившись над рисунком, и водила карандашом по бумаге. Услышав его голос, она обернулась и улыбнулась той своей тёплой, детской улыбкой. — Я уже давно не сплю, — ответила она. — Завтрак на столе, — сообщил Рома. — Если есть хочешь, спускайся вниз. Ну, или могу сюда принести. — Можешь сюда принести? — оживилась девочка. — Я чуть позже поем. — Могу, — кивнул он и вышел. Спустившись обратно на первый этаж, он зашёл на кухню, взял одну из тарелок с яичницей и снова поднялся к Василисе. Поставил тарелку на её стол, рядом с рисунками. — Вот, — сказал он просто. — Большое спасибо! — девочка благодарно улыбнулась, заглядывая ему в глаза, и сразу же вернулась к своему занятию. — Не за что, — улыбнулся Рома в ответ и покинул комнату, прикрыв за собой дверь. Вернувшись на кухню, он уселся за стол и с аппетитом принялся за свою порцию. Яичница получилась отличная — желток остался жидким, как он любил, края поджарились до хрустящей корочки. Он ел и запивал сладким чаем, чувствуя, как тепло разливается по телу. На кухню, шаркая тапками и потирая слипающиеся глаза, вплыла сонная Катя. Волосы её были ещё более растрепаны, чем утром, на щеке красовался след от подушки, а пижама съехала с одного плеча. Она зевнула, прикрывая рот ладошкой, и плюхнулась на стул напротив Ромы. — С добрым утром, — просипела она сонным голосом и снова зевнула. — С добрым, — отозвался Рома, отрываясь от тарелки. — Как спалось? — Пока не пришла к тебе — ужасно, — честно призналась Катя, протерев глаза и уставившись на него. — А после? Быстро уснула? — поинтересовался он, отпивая чай. — Ну… да, — кивнула она, потянувшись к своей тарелке. — Какие планы на сегодня? — спросил Рома, наблюдая, как она накалывает на вилку кусочек яичницы. Катя подняла на него глаза, и в них заплясали знакомые озорные искорки. — Закадрить тебя, — выпалила она с вызовом. Рома чуть не поперхнулся чаем, но быстро взял себя в руки и усмехнулся. — Ну… Удачи. — Она мне не помешает, — парировала Катя, принимаясь за еду. — Ага, не помешает, — повторил он, не скрывая улыбки. — А ты против что ли? — прищурилась она, вонзив вилку в яичницу. — Нет, не против, — честно ответил Рома. — Ну вот и отлично, — удовлетворённо кивнула девушка и с аппетитом захрустела поджаристым краешком. — Жду с нетерпением, когда ты уже начнёшь выполнять свои планы на сегодня, — поддел он, доедая последний кусок. Катя лишь загадочно улыбнулась в ответ, продолжая жевать. Рома поднялся из-за стола, отнёс свою пустую тарелку в раковину и, вытерев руки, направился в гостиную. Плюхнулся на диван, нашёл пульт, завалявшийся между подушками, и включил телевизор. Пощёлкал каналы, пытаясь найти что-то подходящее под его сегодняшнее настроение — лёгкое, расслабленное, может быть, даже какое-нибудь дурацкое шоу, над которым можно посмеяться. Вскоре девушка тоже доела завтрак. Она отодвинула пустую тарелку, облизала губы, чувствуя приятное послевкусие, и поднялась из-за стола. Подошла к раковине, где сиротливо стояла тарелка Ромы, и остановилась, глядя на неё. «Так уж и быть, помою за тобой» — подумала Катя, и лёгкая улыбка тронула её губы. Она включила воду, взяла губку и принялась за дело. Мыльные пузыри взлетали в воздух, оседали на руках, тарелки звенели, укладываясь в сушилку. Катя двигалась медленно, с каким-то особенным, почти домашним удовольствием, думая о чём-то своём. Вытерев руки о висевшее на крючке полотенце, она поправила волосы, бросила взгляд на своё отражение в тёмном оконном стекле и, удовлетворённая, направилась в гостиную. Рома сидел на диване, уткнувшись в телевизор. Экран мигал, переключая каналы, по которым мелькали обрывки ток-шоу, старых фильмов и рекламы. Катя опустилась рядом, совсем близко, чувствуя тепло, исходящее от его тела. — Что смотришь? — спросила она, чуть склонив голову. — Да ничего пока… Выбираю только, — ответил Рома, не отрывая взгляда от экрана, продолжая нажимать кнопки на пульте. — Выбирай, выбирай… — протянула Катя, а сама повернула голову и принялась рассматривать его профиль. Внимательно, с каким-то новым, жадным интересом. Линия скул, изгиб губ, ресницы, чуть подрагивающие, когда он моргал. Она не могла оторваться. — Ну блин, не знаю даже, — вздохнул парень, пролистывая все каналы по второму кругу. — Всё надоело. Не найдя ничего интересного, Рома сдался, выключил телевизор пультом и повернул голову к Смирновой. Встретился с её взглядом — внимательным, изучающим, тёплым. — А что у тебя ещё есть, кроме телевизора, чем можно было бы занять время? — спросил он, и в голосе его послышались игривые нотки. — Ну почему ты так хорошо выглядишь? — выдохнула она, нахмурившись. — Я не могу сконцентрироваться. Рома улыбнулся, и улыбка эта сделала его лицо ещё более привлекательным. — Потому что ты себя со стороны не видишь, — пояснил он. — Так бы ты вообще дар речи потеряла. Катя прикусила губу, раздумывая. Потом подалась вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума. — Ты не против, если я тебя прямо сейчас поцелую? — спросила она, и в голосе её звучала такая искренняя надежда, что у Ромы сердце пропустило удар. — Зачем спрашиваешь? — он чуть наклонил голову, разглядывая её. — Разве я могу отказать такой милашке? — Судя по вчерашнему, ещё как можешь… — девушка пододвинулась ещё ближе, почти касаясь его коленом. — Ну… А сегодня нет, — мягко ответил он. — Смотрю, твои колени свободны, — Катя опустила взгляд. — Можно я присяду на них? — Пока кто-нибудь другой не занял, можешь. Девушка улыбнулась — широко, радостно, как ребёнок, получивший долгожданный подарок. Она пододвинулась вплотную, перекинула ногу через его бёдра и грациозно устроилась у него на коленях, лицом к лицу. Теперь они были на одном уровне, разделённые только сантиметрами воздуха. — Не знаю, что сегодня прекраснее, — прошептала Катя, поглаживая его по голове, запуская пальцы в мягкие каштановые волосы. — Погода или твои глаза. Рома замер. Он смотрел на неё снизу вверх, рассматривая каждый миллиметр её лица — эти зелёные глаза, сейчас особенно яркие, эти чуть припухшие после сна губы, этот лёгкий румянец на щеках. Улыбка никак не желала сходить с его лица, растягивая губы, заставляя щуриться глаза. — Я не выдерживаю столько комплиментов в свою сторону за такое короткое время. Остановись… — попросил он, и голос его звучал хрипловато, просяще. Он плавно, почти невесомо, провёл рукой по её щеке, коснулся линии челюсти, спустился по шее, чувствуя, как под пальцами бьётся её пульс — часто, взволнованно. — Я думала, что рай — самое счастливое место на Земле, — прошептала Катя, глядя ему прямо в глаза. — Пока не оказалась рядом с тобой. Она наклонилась и чмокнула его в нос — коротко, нежно, с улыбкой, озарившей всё её лицо. Рома выдохнул — шумно, сбивчиво. — Не могу больше просто смотреть и любоваться тобой, — признался он, и взгляд его стал серьёзным, почти болезненным. — Хочу касаться тебя и вечно целовать. И как тебе постоянно удаётся такое творить со мной? — он отвёл взгляд куда-то в сторону, словно стесняясь собственной откровенности. — Честно, не понимаю… Катя мягко, но настойчиво вернула его взгляд к себе, положив ладонь ему на щёку. Большим пальцем она погладила уголок его губ, дразняще, призывно. — Тебя ничего не останавливает, — прошептала она, и шёпот этот был горячим, обжигающим. — Можешь делать со мной всё, что только захочешь. — Кстати, — добавил Рома, перехватывая её руку и целуя запястье. — Ты тоже. Даже не спрашивая. Катя мягко улыбнулась, и эта улыбка была полна такой нежности, такой благодарности, что слова были не нужны. Она поцеловала его в щёку, задержавшись губами на тёплой коже. — Я не могу, — выдохнула она, отстраняясь на миллиметр. — Почему ты такой классный? — Такой же вопрос к тебе, — его голос дрогнул. — Почему ты такая ахуенная? Рома положил ладонь на её щёку, чувствуя, как под пальцами разливается тепло. И, не колеблясь больше ни секунды, потянулся к её губам, накрывая их своим поцелуем. Когда они соприкоснулись, Рома закрыл глаза, разрывая зрительный контакт, чтобы сосредоточиться на главном — на чувствах, на эмоциях, на том, как этот поцелуй разливается по всему телу горячей, сладкой волной. Мир вокруг словно заискрился новыми красками. Время замерло, стараясь изо всех сил растянуть эти лучшие в жизни моменты как можно дольше, насколько это вообще возможно. Поцелуй был долгим, тягучим, полным всей той нежности, что они копили днями, всей той боли, что пережили, всей той надежды, что теплилась в груди. Когда он наконец отстранился, Рома несколько секунд просто смотрел на неё, не веря своему счастью. Смотрел на девушку, сидящую у него на коленях, на её затуманенные глаза, на чуть припухшие от поцелуя губы, на лёгкий румянец, разлившийся по щекам. Она была самым ценным, что у него есть. Он крепко обнял её, прижимая к себе, опустив руки на её лопатки и уткнувшись лицом в плечо. — Спасибо… — прошептал Рома, и в этом шёпоте было всё: благодарность за то, что она есть, за то, что она рядом, за то, что она выбрала его, несмотря ни на что. Девушка сильнее прижалась к Роме, прикрыв глаза. В объятиях было так тепло, так безопасно, так правильно. Но стоило ей закрыть глаза, как перед внутренним взором понеслись миллионы воспоминаний. Кадры сменяли друг друга с бешеной скоростью: их первая встреча в школе, первые разговоры, первые ссоры, первые примирения. Лагерь, кошмары, смерть, воскрешение. Её руки, сжимающие нож. Его лицо, полное отчаяния. Всё это обрушилось на неё лавиной, причиняя почти физическую боль. Она резко распахнула глаза и отстранилась от парня, вглядываясь в его лицо с новым, пугающим пониманием. — Ромочка… — прошептала Катя, и голос её дрожал. — Я… Я, похоже, всё вспомнила. — Да? — Рома подался вперёд, в его глазах зажглась надежда. — Правда? — Правда-правда, — девушка часто закивала, и слёзы уже наворачивались на глаза. — Прости меня, пожалуйста. Прости… — она снова крепко обняла парня, прижимаясь к нему всем телом, а из глаз градом потекли слёзы — горячие, солёные, долгожданные слёзы очищения. — Тише, тише, — Рома растерялся, но быстро взял себя в руки. — Не плачь, всё в порядке… За что ты извиняешься? Ты же мне ничего плохого не сделала. — За всё, за всё извиняюсь… — произнесла Катя сквозь рыдания, и слова её тонули во всхлипах. Она обеими руками обнимала его за шею, прижимая к себе так сильно, будто боялась, что он исчезнет. Рома приложил ладонь к её затылку и мягко прижал к себе, позволяя выплакаться. Ткань его футболки быстро намокла, впитывая солёную влагу, текущую из её глаз. Он не находил слов утешения — все они казались пустыми и ненужными. Поэтому он просто гладил её по волосам, перебирая светлые пряди, и ждал, когда буря утихнет сама. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь её прерывистыми всхлипами. — Всё хорошо… — наконец тихо произнёс он после долгого молчания. — Я рядом. Ничего страшного не произошло. Я рад, что ты всё смогла вспомнить. Не плачь. — Ты не понимаешь, — Катя заговорила тише, постепенно успокаиваясь, хотя голос её всё ещё дрожал. Глаза и щёки покраснели, опухли, дыхание сбилось и теперь раздражало своей неровностью. — Я столько плохого для тебя сделала. — Например? — осторожно спросил Рома. — Я тебя бросила, два раза! — выпалила она, и слёзы снова брызнули из глаз. — Обзывала, грубила… — Ну это да… — Рома не стал отрицать, но тут же добавил мягко: — Но всё нормально, не беспокойся об этом. — Да как мне не беспокоиться? — Катя подняла на него заплаканные глаза. — Я сделала больно любимому человеку. Это непростительно. — Я не хочу это вспоминать, — Рома покачал головой. — Просто скажу, что не злюсь и не обижаюсь на тебя сейчас. Катя смотрела на него, и в её взгляде было столько благоговения, столько нежности. — Можешь меня ущипнуть? — попросила она тихо, и на губах её появилась робкая, неуверенная улыбка. — Ты такой прекрасный, что мне кажется, я вижу это во сне. — Катя, блин, — Рома улыбнулся в ответ, не в силах сдержать эту улыбку. — Опять ты за своё! Он слегка ущипнул её за щёку — совсем легонько, скорее символически. — Теперь веришь, что я тебе не снюсь? — спросил он с лукавой усмешкой. — Или моё восьмое чудо света не может принять это как факт? — Не могу, — честно призналась Катя. — Ты слишком нереальный. Я не верю, что всё это и правда происходит. Ощущение, будто меня и не воскрешали… Она наклонилась и быстро чмокнула его в губы, сразу отстранившись, словно пробуя на вкус реальность. — Нереальный? — Рома приподнял бровь. — Странное сравнение, если честно. Я просто люблю тебя и готов сделать всё, что ты попросишь, в пределах моих возможностей, — он помолчал. — А на счёт воскрешения… Что ты имеешь в виду? Ты чувствуешь себя какой-то неживой или что? — Можно и так сказать, — пожала плечами Катя. — Ну, это не очень хорошо, наверное… — протянул парень. — Наверно, — согласилась она. — Надеюсь, что это просто ложные ощущения, — Рома помялся, потом спросил: — Ам… А тебе удобно так сидеть? На моих коленях, в смысле. — Ещё как удобно, — Катя для убедительности немного поёрзала на нём, устраиваясь поудобнее. — Слушай, — она вдруг сменила тему, глядя ему в глаза с каким-то новым, задумчивым выражением. — А что ты думаешь насчёт свадьбы, там… детей и вот этого вот всего? — Свадьба — это классно, но я не задумывался и не планировал её устраивать пока что… А вот на счёт детей… — он поморщился. — Очень надеялся, что мы никогда не будем говорить об этом. Но, если проще, то я терпеть не могу маленьких детей. Прям вот не выношу их. Меня однажды попросили посидеть с Йоханом, я в первые минуты уже хотел сдохнуть, чтобы не слышать его крики и плач. — Да ладно тебе, — Катя усмехнулась сквозь остатки слёз. — Одно дело, когда ребёнок чужой. Я, если честно, тоже не выношу маленьких детей, которые бегают повсюду и строят из себя королей. Но как представлю своего, родного, маленького такого, беззащитного… — она задумалась, мечтательно глядя куда-то в сторону. — Эх, ладно, — она тряхнула головой, возвращаясь в реальность. — Что мы там делали? — Ну, не знаю… — Рома пожал плечами. — Разве родной ребёнок чем-то отличается от остальных? — он тоже задумался. — Так… А что мы делали? Девушка наклонилась и поцеловала парня в щёку. — Даже не знаю, что мы там делали… Рома тихо рассмеялся и чмокнул её в носик в ответ. — А ещё вопрос, — продолжил он. — Я всё ещё твоя слуга или уже нет? — Как хочешь, — пожала плечами Катя. — А ты как хочешь? — прищурился он. — Дай-ка подумать… — Катя театрально задумалась, приложив палец к подбородку. — Мне бы хотелось, чтобы ты жил тут. Но это уже по твоему желанию. — Да, я не против, — кивнул Рома. — Мне понравилось с тобой жить. Если не считать тот случай, когда ты меня чуть ли на колбасу не порезала… — Ой, ну ты прости меня за это, — Катя виновато улыбнулась. — Ты слишком вкусно выглядишь, просто. — Ага, очень, — фыркнул он. — Да ладно тебе, с кем не бывает, — отмахнулась она. — Со мной такого не бывает. — Э… Ну лишний опыт не помешает, — нашлась Катя. — Какой такой опыт? — насторожился Рома. — Короче, забей. — Забил, — послушно кивнул он. — Что дальше? Катя вдруг подалась вперёд, глядя ему прямо в глаза с тем особым огоньком, который он уже успел изучить. — Теперь давай переспим, — выпалила она без тени смущения. Рома вздохнул, но в этом вздохе не было и намёка на недовольство. — Ты не меняешься… — сделал он свой вывод. — А ты против как будто, — поддела его Катя. — Не против, — сдался он. — Чё, прям на диване? — она обвела взглядом гостиную. — Можем в спальню уйти, если тебе тут не нравится. — Ну, значит, неси меня в спальню, — скомандовала Катя, обвивая руками его шею. В это же время наверху скрипнула дверь. Послышались лёгкие шаги на лестнице, и в гостиную, спустившись со второго этажа, вошла Василиса. Она мельком взглянула на них, сидящих в обнимку, и, не выразив никаких эмоций, коротко бросила: — Я гулять. И, не дожидаясь ответа, вышла из дома, прикрыв за собой дверь. Парень сделал уже привычные движения, чтобы поднять девушку на руки. За последние дни это движение стало почти рефлекторным — подхватить под колени, прижать к себе, ощутить её тепло. Он поднялся с дивана, легко, будто она ничего не весила, и, развернувшись, направился в спальню. Комната встретила их приглушённым светом, пробивающимся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Воздух здесь был чуть прохладнее, чем в гостиной, пахло чистотой и чем-то неуловимо домашним. Рома подошёл к кровати, остановился на мгновение, и, когда Катя совсем не ожидала, подкинул её наверх, но тут же поймал её обратно, прижимая к груди, и его лицо расплылось в широкой, довольной улыбке. Тихий смех вырвался из его груди. — Ещё? — спросил он, и глаза его сияли озорством. — Я чуть в штаны не наложила… — Катя испуганно посмотрела на него, но в этом испуге было больше игры, чем настоящего страха. Она шлёпнула его по плечу, но беззлобно, скорее для вида. — Не расслабляйся, — прошептал Рома и, медленно, с какой-то особенной, тягучей нежностью, опустил её тело на мягкую поверхность кровати. Пружины чуть скрипнули под её весом. А затем он прилёг рядом, на бок, подперев голову рукой, и уставился на неё. Они лежали рядом, глядя друг на друга. Тишина была наполнена чем-то большим, чем просто отсутствие звуков. В ней пульсировало ожидание, волнение, предвкушение. — Так и будем лежать? — спросила Катя, переводя взгляд на потолок. Голос её звучал ровно, но в нём угадывалась лёгкая, дразнящая нотка. — Конечно, — невозмутимо ответил Рома, тоже уставившись вверх. — Кстати, у тебя потолок красивый. — Этот потолок не сравнится с тобой, — парировала Катя, и уголки её губ дрогнули в улыбке. — Да, может быть, я и красавчик, — Рома хмыкнул. — Но потолок, конечно, лучше намного. — Ты сейчас серьёзно сравниваешь себя с потолком? — Катя повернула голову и посмотрела на него с притворным недоверием. — Вполне серьёзно, — кивнул он. — А что? — Действительно, — только и нашлась она, и они оба тихо рассмеялись. Рома резко сел на кровати. Одним движением, схватив футболку сзади за ворот, он стянул её через голову и отбросил в сторону. Обнажённый торс, бледный, но с рельефом мышц, проступившим от постоянной физической активности, открылся её взгляду. Он пододвинулся ближе, затем приподнялся и, перекинув через неё ногу, навис сверху, опираясь на локти по обе стороны от её головы. Он смотрел на неё сверху вниз, и взгляд его медленно, неспешно скользил по её лицу. Начал с губ — чуть припухших, манящих, — затем поднялся к глазам, зелёным и сейчас особенно ярким, потом опустился ниже, на шею, на ключицы, и остановился на одежде, которая, очевидно, мешала им обоим. — Тебе помочь, или сама справишься? — спросил он, и голос его стал ниже. Катя с вызовом посмотрела на него. — Я могу и сама справиться. Она приподнялась на локтях, и Рома чуть отстранился, давая ей пространство. Её руки потянулись к подолу футболки, и она одним плавным движением стянула её через голову. Ткань упала куда-то на пол, открывая его взору белый кружевной лифчик, который так контрастировал с её бледной кожей. — Вау, — выдохнул Рома, и в этом коротком слове было столько восхищения, что Катя невольно смутилась. — Что? — похлопала она глазками, притворяясь непонимающей. — Ничего, — улыбнулся Рома и, не в силах больше ждать, наклонился к её шее. Он целовал её жадно, но нежно. Губы касались нежной кожи, спускаясь от мочки уха к шее, от шеи к выступающим ключицам, которые от худобы казались ещё более хрупкими и беззащитными. Он «награждал» эти участки тела мягкими, трепетными поцелуями, задерживаясь на каждом, вдыхая её запах, чувствуя, как под его губами бьётся её пульс. Катя откинула голову назад, прикрыв глаза. Она полностью отдалась этим ощущениям, растворяясь в них. Одна её рука легла ему на затылок, пальцы мягко перебирали короткие каштановые волосы, гладили, поощряли. От каждого поцелуя по её коже пробегали табуны мурашек, тело отзывалось дрожью, дыхание сбивалось. В это время пальцы Ромы, такие же нежные и трепетные, как его губы, путешествовали по её телу. Они быстро, но в то же время бережно пробегали по всем открытым участкам — касались плеч, спускались по рукам, гладили талию, едва касаясь, дразня, распаляя. Закончив череду беспрерывных поцелуев, Рома поднял голову и снова посмотрел на неё сверху вниз. Её глаза были затуманены, губы приоткрыты, дыхание участилось. Его взгляд опустился ниже, на бёдра, всё ещё скрытые тканью домашних шорт. Рука его потянулась к ним, пальцы нащупали край и медленно, очень медленно, начали стягивать их вниз. — Или тоже сама? — остановился он на полпути, и в его голосе звучала та же дразнящая, провокационная нотка. Катя открыла глаза и посмотрела на него. В её взгляде смешались нетерпение и нежность. — Не останавливайся на достигнутом, — выдохнула она. — Намек понял, — улыбнулся Рома. Он продолжил. Медленно, сантиметр за сантиметром, он стягивал шорты, открывая её длинные, стройные ноги. Ткань скользила по коже, и каждый миллиметр этого движения отдавался дрожью в обоих. Наконец шорты сдались, соскользнули с щиколоток и упали на пол, присоединившись к остальной одежде, образовав аккуратную кучку у кровати. — Не, ну потолок реально красивый, — повторила Катя, не отрывая взгляда от белой поверхности над ними. В её голосе звучала какая-то детская, почти наивная задумчивость. — Согласен, — кивнул Рома, тоже глядя вверх, но мысли его были далеко от побелки и лепнины. — Да, — протянула девушка мечтательно. — Надо будет такой во всех комнатах сделать. — Помочь? — предложил парень, и в голосе его послышалась лёгкая усмешка. — Если не трудно. — Да вроде нет, — пожал он плечом, насколько это было возможно в их положении. — Ни разу не делал потолки, честно говоря. — Я тоже, — призналась Катя и, помолчав, спросила: — Чё дальше делать будем? — Не знаю, — Рома задумался, и на его губах заиграла хитрая улыбка. — Наверное, домой пойду. — Ты же у меня жить согласился, — Катя даже приподнялась на локте, чтобы посмотреть на него. — Да? — притворно удивился парень. — Не помню такого. — Как будто это ты несколько дней назад память потерял, — фыркнула она. — Вообще-то это ты была, — напомнил Рома. — Ну да, я, — согласилась Катя и, помолчав, задала следующий вопрос, глядя ему прямо в глаза: — У нас будет что-то типа трали-вали? — Трали-вали? — Рома нахмурился, силясь понять. — Я не умею такое готовить. А что? — Ну значит, трали-вали не будет, — сделала вывод Катя и, не меняя выражения лица, выдала: — Ебаться будем или на потолок смотреть? Рома не выдержал и рассмеялся — коротко, отрывисто, но искренне. — Ну так а че ты лежишь и что-то про потолок говоришь, если ебаться хочешь? Она пожала плечами. — Ну реально же красивый. — Ну вот с потолком тогда сама как-нибудь свои трали-вали приготовишь, — парировал Рома, но в его голосе не было ни капли обиды, только игра. — Но ты лучше любого потолка, — Катя посмотрела на него с такой нежностью, что у него перехватило дыхание. — А ты любых обоев тогда уж, — нашёлся он. — Уф, спасибо, — девушка приподнялась и быстро поцеловала его в губы. — Никогда не думала, что меня с обоями будут сравнивать. — С потолком тоже самое, — ответил парень, когда она отстранилась. — Кстати, — он задумался, и его рука, лежавшая на её плече, начала медленно поглаживать кожу, спускаясь к локтю и обратно. — Всё же, как мне тебя называть? Тебе не всегда идут милые прозвища, а «Катя» слишком банально. — Я не знаю, — Катя прикрыла глаза, наслаждаясь его прикосновениями. — Называй, как нравится. — Я сам не знаю как, — признался он. — Придумай что-нибудь, если хочешь. Рома задумался, переводя взгляд с её глаз на губы, с губ на разметавшиеся по подушке светлые волосы. — Звёздочка? — примерил он. — Лучик? Чудо моё? — он покачал головой, понимая, что ни одно слово не передаёт того, что он чувствует. — Потом придумаю… — Потом так потом, — согласилась Катя и, положив руку ему на щёку, притянула ближе. Она приподнялась, насколько позволяло положение, и начала медленно покрывать его шею влажными, тягучими поцелуями. Её губы касались кожи там, где бился пульс, спускались к ключице, поднимались к мочке уха, заставляя его кожу покрываться мурашками. Пока его шея горела от её поцелуев, руки Ромы сами собой пробрались ей за спину. Пальцы нащупали тонкую застёжку лифчика. Одно движение, щелчок, и ткань ослабла. — Думаю, нам это не понадобится, — прошептал он, одним движением освобождая девушку от этой вещи и отбрасывая её в сторону, к остальной одежде. Он отстранился на секунду, чтобы посмотреть на неё — расслабленную, с затуманенными глазами, с чуть припухшими от поцелуев губами. И вдруг заметил какую-то вялость в её движениях, какую-то лёгкую заторможенность. — Ты какая-то вялая сегодня, — заметил он, поглаживая её по плечу. — Не выспалась что ли? — Если только чуть-чуть, — выдохнула Катя, продолжая целовать его шею, поднимаясь всё выше, к подбородку, к уголку губ. — Я скоро утону в твоих поцелуях… — прошептал парень, и на губах его заиграла счастливая, почти блаженная улыбка. Он слегка наклонил голову, подставляясь под её поцелуи, давая ей полную свободу. Каждое прикосновение её губ отзывалось внутри приятным, тягучим теплом. — Тонуть не надо, — Катя отстранилась и посмотрела на него с улыбкой. — Ты мне ещё нужен. — А могу поинтересоваться, зачем? — спросил он, и в его глазах заплясали чёртики. — Люблю тебя потому что, — просто ответила она. — Терять не собираюсь. Рома задумался. Взгляд его ушёл куда-то в сторону, в угол комнаты, и мысль, пришедшая в голову, была неожиданной даже для него самого. — Интересно, — начал он вслух, размышляя. — Ты бы быстро нашла мне замену? Он замолчал, уставившись в одну точку, и на лице его отразилась глубокая задумчивость. Потом он тряхнул головой, возвращаясь в реальность. — Извини, отвлёкся… — он снова посмотрел на девушку, улыбнулся и чмокнул её в носик. — Замену? — Катя нахмурилась, и в зелёных глазах её вспыхнуло что-то похожее на обиду. — Никто не сможет заменить тебя. — Кто знает, кто знает… — протянул Рома, но, увидев её серьёзное лицо, сдался. — Ладно, забей. Его рука медленно, с какой-то торжественной неспешностью, провела по её телу — от плеча, по груди, по животу, останавливаясь на самых чувствительных местах. Когда ладонь накрыла грудь, он замер на мгновение, чувствуя, как под его пальцами бьётся её сердце — часто, бешено, в унисон с его собственным. Он начал медленно сжимать и разжимать пальцы, сминая мягкую, податливую плоть, оставляя на нежной коже следы от своих ладоней. Каждый раз, когда он сжимал, она тихо выдыхала, и этот звук был лучшей музыкой для его ушей. Рома замер на мгновение, его взгляд скользнул по обнажённому телу девушки, распластанному перед ним на смятых простынях. Свет из окна падал на её бледную кожу, высвечивая каждый изгиб, каждую впадинку, каждый старый шрам, который только делал её ещё более прекрасной в его глазах. И в этот момент в голове всплыли её слова, сказанные совсем недавно, горячим шёпотом: «Тебя ничего не останавливает, можешь делать со мной всё, что только захочешь». Ничего не останавливает. Кроме, разве что, его собственных внутренних барьеров — тех невидимых стен, которые он выстроил внутри себя годами, привыкнув сдерживаться, контролировать себя, не позволять желаниям брать верх над разумом. Но сейчас эти стены дрожали, трещали по швам под напором того, что он чувствовал, глядя на неё. Желание, горячее и первобытное, боролось с осторожностью, с боязнью сделать больно, с вечным вопросом «а правильно ли я поступаю?». Глаза его загорелись. Он почувствовал, как возбуждение нарастает, как нетерпение сжимает внутренности, требуя немедленного действия. До воплощения задуманного оставался всего один шаг — один жест, одно движение, отделяющее его от той самой гармонии, о которой он столько мечтал. Дыхание участилось, пульс застучал в висках, заглушая остатки сомнений. Он развёл её ноги в стороны — медленно, почти благоговейно, чувствуя, как она доверчиво подчиняется его движениям. И в этом жесте было не просто желание, а нечто большее: желание разделить это блаженное удовольствие на двоих, сделать так, чтобы хорошо было им обоим, чтобы этот момент стал их общим, незабываемым. Плотно прижавшись к ней, он почувствовал жар её тела, его биение, её дыхание, ставшее таким же частым, как и его собственное. И когда их тела наконец соединились, когда он плавно, осторожно протиснулся в неё, по его телу прокатилась буря ощущений — таких острых, таких невероятных, что на мгновение потемнело в глазах. В этот момент им никто не мог помешать. Никакая медсестра, никакие другие жители этого дома, которые могли в любой момент вернуться, никакие незваные гости, которым вдруг взбрело бы в голову заявиться. Весь мир сузился до размеров этой комнаты, до этой кровати, до них двоих. Рома запустил руку в её мягкие, белокурые волосы, перебирая пряди, наслаждаясь их шелковистостью. Он замер на несколько секунд, глядя в её глаза, такие зелёные и сейчас такие распахнутые, доверчивые. А затем прильнул к её губам. Поцелуй был долгим, тягучим, полным той нежности, что переполняла его сердце. Её сладкий аромат снова ударил в голову, дурманя, заставляя забыть обо всём на свете. В этот момент Катя вся напряглась. Её тело, только что расслабленное и податливое, вдруг стало жёстким, словно деревянным. Она зажмурилась, и перед её внутренним взором, словно киноплёнка, замелькали сцены из прошлого — те страшные, грязные моменты, когда её принуждали, когда не спрашивали, когда делали больно. Страх и паника, внезапные, как удар под дых, охватили её с головой, сковали мышцы, сдавили грудь. Но как только она почувствовала его губы на своих — не жадные, не требовательные, а нежные, любящие, — напряжение начало спадать. Страх отступил, сменяясь знакомым, тёплым чувством безопасности. Она расслабилась, выдохнула, и её ладони, только что сжимавшиеся в кулаки, опустились ему на плечи, мягко прижимая ближе, зарываясь пальцами в кожу. Рома, однако, заметил эту вспышку. Эту секундную нервозность, это напряжение, которого он никак не ожидал в такой момент. Что-то кольнуло его изнутри, и он резко оборвал поцелуй, отстранившись, чтобы заглянуть ей в глаза. — Ты чего…? — спросил он, и в голосе его звучало искреннее беспокойство, смешанное с лёгкой тревогой. Катя мягко улыбнулась ему. — Ничего, — прошептала она. — Всё прекрасно. Не обращай внимания. Она приподнялась и сама поцеловала его — коротко, но убедительно, словно запечатывая свои слова. — Как скажешь, — выдохнул Рома с облегчением, когда их губы разомкнулись. Улыбка тронула его губы. Откинуть свои переживания после её слов оказалось удивительно легко. Хватило нескольких секунд, одного взгляда в её спокойные, любящие глаза, чтобы все сомнения улетучились. Он снова погрузился в процесс, двигаясь медленными, ритмичными толчками, находясь в полной гармонии с ней, с этим моментом, с этой удивительной связью двух людей, чьи сердца бились в унисон, скреплённые невидимой, но крепкой нитью судьбы. Он опустил ладони на её руки — гладкие, несмотря на все шрамы и старые порезы, покрывавшие их, словно карта пережитых страданий. Он начал медленно поглаживать их, большими пальцами водя по внутренней стороне запястий, по линиям жизни, по каждому рубцу, словно пытаясь загладить всю ту боль, что ей пришлось пережить. Катя откинула голову назад, прикрыв глаза. Тонкая шея открылась его взгляду, и он не удержался, коснулся её губами, чувствуя, как бьётся под кожей пульс. Из её уст начали доноситься тихие, едва слышные стоны — такие сладкие, такие естественные, что у него внутри всё переворачивалось. В голове у неё в этот момент было пусто — ни одной мысли, ни одного страха, только чистые, первозданные ощущения. Эти звуки лишь подкидывали масло в огонь, раздувая его желание до немыслимых пределов. Он входил в неё всё глубже и глубже, сопровождая каждое движение поцелуями, лёгкими покусываниями шеи, плеч, ключиц — всех тех мест, от которых она особенно остро реагировала, выгибалась, прижималась к нему ещё сильнее. Он чувствовал, как внутри нарастает жар. Это ощущение было знакомым, но сейчас, в этот момент, оно казалось особенно острым, особенно невыносимо сладким. Во время очередного касания губами её нежной кожи, когда он на секунду прикрыл глаза, наслаждаясь моментом, волна накрыла его с головой. Он слегка растерялся, смутился, не зная, как она отреагирует, что подумает. — Бля, всё… — успел выдохнуть он едва слышно, прежде чем горячая жидкость обильно вырвалась наружу, и мир на мгновение взорвался мириадами искр. Катя уже не слышала его тихих слов. В этот момент её тело жило своей жизнью. Она почувствовала, как мышцы внутри неё сократились в сладкой судороге, как спина непроизвольно выгнулась, прижимаясь к нему ещё теснее, как по коже табунами побежали мурашки, оставляя после себя дорожки из чистейшего наслаждения. Буря эмоций захлестнула её с головой — удовлетворение, нежность, благодарность и та самая безграничная, всепоглощающая любовь к этому парню, который сейчас тяжело дышал, прижимаясь к ней. Она лежала, восстанавливая дыхание, чувствуя, как по телу разливается приятная, расслабляющая истома. Комната медленно возвращалась в фокус, обретала свои очертания. — Ахуеть… — тихо выдохнула Катя, и в этом коротком слове было всё.

***

В маленькой комнате, служившей одновременно и кельей, и убежищем, царил полумрак. Плотные шторы были задёрнуты, пропуская лишь узкие полоски света, в которых танцевали пылинки. Полина — или та, кем она теперь стала, — сидела на жёстком деревянном стуле у окна, устремив взгляд куда-то вдаль, сквозь стены, сквозь время. Её крылья, сложенные за спиной, казались в этом сумраке не светлыми, а какими-то пепельно-серыми, уставшими. Она машинально перевела взгляд на старинные часы с маятником, тикавшие в углу. Стрелки показывали время дневной молитвы. Вздохнув, девушка поднялась, и движение это далось ей нелегко — правое крыло, то самое, что ещё недавно было ранено, отозвалось тупой, ноющей болью. — С двойней тебя, Катя, — прошептала она одними губами, и в этом пожелании, обращённом к подруге, которая даже не знала, что та где-то рядом, было столько тепла и горечи одновременно. Аполлинария вышла из комнаты и направилась к лестнице, ведущей на колокольню. Каждый шаг отдавался эхом в пустом пространстве церкви, пахнущей ладаном, старым деревом и вековой пылью. Кровавый след тянулся за ней по каменным плитам — тонкая, едва заметная дорожка, оставляемая раненым крылом, которое никак не желало заживать до конца. Она поднялась по крутой винтовой лестнице, толкнула тяжёлую деревянную дверь и вышла на площадку колокольни. Ветер тут же набросился на неё, растрепал волосы, заставил крылья вздрогнуть. Внизу, далеко-далеко, раскинулась деревня — маленькая, уютная, с её покосившимися домиками, зелёными садами и тонкими ниточками дорог. Аполлинария подошла к колоколам. Её пальцы, ещё помнившие тепло человеческой кожи, теперь казались почти прозрачными, когда она коснулась холодного металла. Она быстро вспомнила, что к чему. И начала. Первый удар — низкий, гулкий, разнёсся над деревней, заставив встрепенуться птиц в ближайших кустах. Второй — чуть выше, третий — ещё выше, и вот уже над всей округой поплыла красивая, завораживающая мелодия. Колокольный звон лился, переливался, заполняя собой каждый уголок, проникая в дома, в души, в сердца. Он был и торжественным, и печальным одновременно — словно сама Аполлинария выплёскивала в него всё то, что не могла выразить словами. Она играла, не замечая времени, не чувствуя боли в раненом крыле. А когда закончила, опустила руки и замерла, слушая, как последние отголоски звона тают вдали, уносясь к горизонту. Она посмотрела на своё крыло — там, где ещё недавно зияла глубокая рана от стрелы, теперь натянулась тонкая, почти прозрачная розоватая кожица. Заживает. Всё заживает. Всё проходит. Она развернулась и медленно, держась за перила, спустилась вниз. Кровавый след, тянувшийся за ней по каменным плитам, стал чуть заметнее — видимо, напряжение во время игры заставило рану приоткрыться. Но боли не было. Была только странная, щемящая пустота внутри. — Иногда завидую людям… — прошептала Полина себе под нос, и слова эти, тихие и горькие, повисли в воздухе, смешиваясь с запахом ладана. Из тени, из-за массивной колонны, вышел Михаил. Его лицо, изрезанное морщинами, было спокойным и печальным одновременно. — Ты ведь больше не станешь полноценным человеком, Рафаил, — сказал он тихо, но каждое слово падало в тишину, как тяжёлый камень. — Я знаю, Михаил, знаю… — отозвалась Аполлинария, не оборачиваясь. Она смотрела на залитый солнцем пол у входа, на игру света и тени. — Тебе нужно отдохнуть и набраться сил, — продолжил старик. — Ты ранена. Не надо тревожиться о земном сейчас. Отдохни. Девушка молча кивнула, принимая его слова, но не соглашаясь с ними до конца. Отдых — это то, что она могла позволить себе позже. А сейчас… Она направилась в одну из комнат, расположенных на первом этаже. Там было окно — широкое, с низким подоконником, выходящее на ту сторону, где стоял дом Кати. Аполлинария подошла к нему, отодвинула тяжёлую штору и распахнула створки. Свежий воздух ворвался внутрь, пахнущий травой, цветами и свободой. Она села на подоконник, свесив ноги наружу. На мгновение замерла, глядя на ярко-голубое небо, по которому плыли редкие белые облака. Потом слегка оттолкнулась руками от подоконника, расправила крылья и сделала несколько мощных, плавных взмахов. Воздух послушно подхватил её, понёс над землёй. Она летела низко, почти касаясь верхушек деревьев, и через минуту уже была у дома Кати. Опустилась на крыльцо, стараясь ступать бесшумно, и бережно положила у двери одну-единственную лилию — белоснежную, с нежными лепестками, символ чистоты и надежды. На деревянных досках крыльца, там, где она стояла, появилась небольшая лужица крови — рана на крыле снова дала о себе знать. А в эту лужицу, кружась в медленном танце, упало белоснежное перо. Оно опустилось на алую поверхность и замерло, словно маленький кораблик в кровавом море. Аполлинария улыбнулась — той самой, своей прежней, тёплой улыбкой, которую так любили её друзья. Потом резко взмахнула крыльями, поднимая тучу пыли и сухих листьев, и взмыла в небо, направляясь обратно к церкви, оставив после себя лишь лилию, пятно крови и белое перо, тихо лежащее на крыльце.

***

— Да я сам в ахуе, если честно, — тихо сказал парень, и из его уст вырвался короткий, почти беззвучный нервный смешок — такая разрядка после того напряжения, что только что схлынуло. Он медленно, осторожно высвободил себя из девушки, чувствуя, как прохладный воздух комнаты касается разгорячённой кожи. Перевёл взгляд на Катю — она всё ещё лежала в той же позе, с широко распахнутыми глазами, в которых застыло выражение лёгкого шока от такого неожиданного, но такого прекрасного поворота событий. Её грудь вздымалась часто-часто, дыхание никак не желало выравниваться. — Ты как? — спросил Рома, и это был первый вопрос, пришедший в голову. Он понимал, что слова сейчас неуместны, что никакие слова не опишут того, что только что произошло, но молчание было ещё более неловким. — Ахуенно, — выдохнула Катя, и это было первое, что пришло в голову ей. Слово ёмкое, точное и абсолютно искреннее. Она приподнялась на локтях, светлые волосы рассыпались по плечам. — А ты как? — Также, — с улыбкой ответил он, и в этой улыбке было столько тепла, столько нежности, что у неё внутри всё растаяло. Девушка нервно посмеялась — коротко, отрывисто, всё ещё не веря до конца в реальность происходящего. Она села на кровати, подтянула колени к груди и обхватила их руками. В комнате повисла та особенная, тягучая тишина. — Эм… Ну… — Катя замялась, подбирая слова, и выдала: — Может, в душ сходим? И тут же мысленно хлопнула себя по лбу. Фраза прозвучала до ужаса двусмысленно, особенно после того, что только что было. Щёки её вспыхнули румянцем. Рома кашлянул, пряча усмешку. — Да уж… Кто первый тогда? — Давай ты? — предложила Катя, глядя куда угодно, только не на него. — Ну, давай…? Он поднялся с кровати, натянул первое, что попалось под руку, захватил смену одежды и, бросив на неё быстрый взгляд, вышел из комнаты. В ванной шум воды заглушил все звуки, давая возможность побыть наедине со своими мыслями, переварить случившееся, улыбнуться самому себе в запотевшее зеркало. Мылся он быстро — горячая вода смывала не только пот и усталость, но и остатки напряжения, оставляя после себя приятную, расслабляющую лёгкость. Спустя совсем немного времени он уже стоял на пороге спальни, вытирая мокрые волосы полотенцем. — Иди, — сказал он просто. За то время, что его не было, Катя успела немного прийти в себя, отойти от только что пережитого шторма эмоций. Она надела нижнее бельё — чтобы хоть немного прикрыться, чтобы не так смущаться, когда он вернётся. Услышав его голос, она поднялась, взяла свою одежду и, кивнув, быстро проскользнула мимо него в ванную. Рома остался один. Он постоял посреди комнаты, прислушиваясь к звукам льющейся воды, к тишине дома, к собственному сердцу, которое постепенно успокаивалось. Но сидеть и ждать, перебирая в голове детали, было невыносимо. Нужно было чем-то занять руки, отвлечь мысли. Он вышел из спальни и направился на кухню. Там, открыв холодильник и заглянув в его недра, он сразу понял, что будет готовить. Сырники. Простое, знакомое с детства блюдо, которое не требовало ни рецептов, ни долгих раздумий. Творог, яйца, мука, сахар, щепотка соли — всё это уже было в мыслях, пока руки доставали продукты и раскладывали их на столе. Он работал быстро, уверенно, наслаждаясь процессом. Смешивал ингредиенты в миске, лепил аккуратные круглые сырнички, выкладывал их на разогретую сковороду, где они начинали аппетитно шипеть и пузыриться, покрываясь золотистой корочкой. Запах жареного творога и ванили разносился по кухне, смешиваясь с ароматом утра. Он был так увлечён процессом, что не сразу заметил, как дверь ванной хлопнула и в коридоре послышались шаги. Катя, чистая, с влажными после душа волосами, в домашней одежде, заглянула на кухню. За столом, подперев голову рукой и уставившись в одну точку с философским выражением лица, сидел Александр. Его призрачная фигура казалась особенно прозрачной в утреннем свете. На подоконнике, свернувшись клубочком и лениво наблюдая за происходящим одним глазом, устроилась Ежевика. А у плиты, колдуя над сковородкой, стоял Рома. — Что готовишь? — спросила Катя, подходя к нему и заглядывая через плечо. — Сырники, — ответил парень, переводя взгляд со сковороды на неё. — Любишь? — Да, — с улыбкой сказала девушка и, облокотившись о столешницу, приготовилась наблюдать за его действиями. В этом было что-то невероятно уютное, домашнее, настоящее. Услышав положительный ответ, Рома мягко улыбнулся и снова сосредоточился на еде, ловко переворачивая сырники лопаткой, чтобы они не подгорели. — А сейчас будешь? — спросил он, бросив на неё быстрый взгляд. — Буду, — Катя продолжала улыбаться, и улыбка эта была тёплой, счастливой, той самой, которую он так любил. — Фу, — раздалось недовольное со стороны стола. Александр скривился, демонстративно закатил глаза и, пробурчав: — Ненавижу сладкие парочки, — поднялся и, растворившись в воздухе, улетел в другую комнату, оставив после себя лишь лёгкое дуновение холодка. На кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипением сырников на сковороде да довольным мурлыканьем Ежевики. Рома и Катя стояли рядом, и в этой обыденной, ничем не примечательной сцене было столько счастья, сколько не вместила бы ни одна самая роскошная картина мира. — Садись тогда, — бросил Рома через плечо, ловко переворачивая очередную партию сырников. — Скоро они будут готовы, — он сделал паузу, прислушиваясь к чему-то, потом добавил: — А нет, постой. Там, пока ты в ванной была, какой-то шорох за дверью слышал. Проверь, пожалуйста, что это. Катя отлепилась от столешницы, на которую облокачивалась, и, шлёпая босыми ногами по полу, направилась к входной двери. Щёлкнул замок, дверь со скрипом отворилась. На крыльце, на старых, выцветших от времени досках, её взору предстала странная картина: белоснежная лилия, нежная и хрупкая, лежала на деревянной поверхности. А рядом, прямо в алой жидкости, покоилось белое перо — такое лёгкое, что, казалось, малейший ветерок мог бы унести его прочь. Катя нахмурилась, разглядывая эту композицию. В голове пронеслись десятки вопросов, но ни на один не находилось ответа. Она осторожно, двумя пальцами, взяла цветок, стараясь не касаться крови. Постояла ещё секунду, вглядываясь в пустоту двора, но там никого не было — только ветер шевелил листву да где-то вдалеке лаяла собака. Заперев дверь, она вернулась на кухню, неся свою находку перед собой, как нечто очень ценное и одновременно пугающее. — Интересно, кто это принёс… — пробормотала она, усаживаясь за стол и принимаясь разглядывать цветок со всех сторон. Рома обернулся, чтобы посмотреть, что она там принесла. Увидев в её руках лилию, он сначала удивился, потом его лицо приняло странное выражение — смесь ревности и недоверия. — То есть… — начал он, и голос его звучал уже не так тепло, как минуту назад. — Тебе кто-то оставил цветок под дверью, и ты не знаешь, кто это? — он отвернулся обратно к плите, но продолжил, и в каждом слове сквозила обида. — Какой из кавалеров или ухажёров? У тебя их много? Катя вскинула брови, не веря своим ушам. — Ага, целая толпа за окном стоит, — ответила она с таким густым сарказмом, что его можно было резать ножом. — Ты себя слышишь? Что за бред ты несёшь? Какие кавалеры? — А я откуда знаю, какие? — Рома пожал плечами, не оборачиваясь. — Может, сначала со мной спишь, а потом к другим бегаешь. Катя закатила глаза, но решила подыграть. — Ага, сегодня очередная встреча в девять. Со мной пойдёшь или дома посидишь? — Ещё чего, — фыркнул он, снимая сковороду с плиты. — Может, ты дома посидишь, а я с ним поговорю? — Ну иди, поговори с пустотой, раз так хочешь. — Ага, — он разложил сырники по тарелкам. — А подарок под дверью тоже пустота принесла? — Нет, дух святой принёс, — отрезала Катя, начиная терять терпение. — Ясно, — буркнул Рома и, поставив перед ней тарелку с горкой румяных сырников, а вторую — напротив своего места, бросил короткое: — Приятного аппетита. Безэмоционально, сухо, словно обращался к случайному прохожему. — Тебе того же, — процедила Катя сквозь зубы. Она отложила цветок на край стола и с какой-то агрессивной решимостью принялась за еду. Вилка вонзалась в сырники, отправляя их в рот один за другим, но вкуса она почти не чувствовала. «Ага, щас. Я ещё оправдываться буду ни за что» — думала она, жуя. Она демонстративно фыркнула, но Рома, занятый своими мыслями, даже не обернулся. А в голове у парня тем временем пронеслась мысль, от которой настроение рухнуло окончательно. Он отломил половину сырника, отправил в рот, прожевал, но вкуса не почувствовал. Аппетит пропал так же внезапно, как и появился. Он сидел, уставившись в тарелку, и тупо ковырял вилкой ни в чём не повинную еду, не в силах заставить себя проглотить ещё хоть кусочек. Катя, заметив эту перемену, оторвалась от своей тарелки. В её глазах мелькнуло недоумение, потом понимание, потом снова недоумение, смешанное с лёгкой иронией. — Стоп, — произнесла она, и в голосе её зазвенели насмешливые нотки. — Ты серьёзно думаешь, что у меня есть кто-то помимо тебя? Она вскинула брови, всем своим видом показывая, насколько абсурдным кажется ей это предположение. От глупости происходящего ей хотелось рассмеяться в голос, но она сдерживалась. — Предполагаю, что да, — нехотя отозвался Рома, глядя куда-то в сторону. — Но всё же не могу это утверждать только по цветочку, что кто-то оставил. — Предполагает он, — тихо, но с отчётливой иронией произнесла Катя, уткнувшись взглядом в тарелку. — С каждым разом узнаю о себе всё больше и больше информации. Мысли её тем временем текли в другом русле: «И какой гений решил оставить у меня под дверью цветок, так ещё и обосрать крыльцо в крови? А мне потом за ними убирать…» Рома, видимо, тоже устал от этой бесполезной пикировки. Он вздохнул и, сдаваясь, произнёс примирительным тоном: — Ладно… Предположим, что кто-то ошибся домом. Он окончательно отодвинул от себя тарелку с нетронутыми сырниками. — Доешь, пожалуйста… — попросил он, подвигая тарелку к ней. — Или выкинь, или в холодильник убери… В общем, сделай с ними что-нибудь. Катя вздохнула, но на этот раз не от раздражения, а от какой-то странной, щемящей нежности к этому человеку, сидящему напротив. — Давай доем, — сказала она мягко, пододвигая к себе вторую тарелку. На губах её заиграла улыбка — тёплая, успокаивающая. «Записку бы оставили или хотя бы убрались за собой. Ну что за люди пошли…» — думала она, отправляя в рот очередной сырник. — Доедай… — Рома покосился на неё, и в его голосе проскользнула тень прежней теплоты. — Надеюсь, не лопнешь. — Надейся, — с вызовом ответила Катя и с удвоенным аппетитом продолжила поглощать угощение. Рома смотрел, как она уплетает один сырник за другим, как её щёки аппетитно двигаются, как глаза довольно щурятся, и не выдержал. Лёд в его груди растаял, и на лице появилась улыбка. — Ну хоть кому-то нравится… — пробормотал он, уже совсем беззлобно. Он откинулся на спинку стула, чувствуя, как напряжение отпускает. — Есть какие-нибудь дела важные, которые надо сделать? Мне скучно. Катя отправила в рот очередной кусочек сырника, прожевала и, проглотив, вдруг замерла с вилкой на полпути к тарелке. В голове что-то щёлкнуло, какая-то запоздалая мысль, и она подняла глаза на Рому. — Кстати, не знаешь, где Василиса? — спросила она, и в голосе её появились нотки беспокойства. Рома, всё ещё сидевший за столом и бесцельно крутивший в пальцах вилку, пожал плечами. — В своей комнате должна быть, разве нет? — Нет, — Катя покачала головой. — Она вроде куда-то уходила. — Да? — Рома удивился. — Я даже не заметил… — он задумался, почесал затылок. — Ну, я хз где она там… Катя отложила вилку и посмотрела на него уже серьёзно, без тени прежней игривости. — Может, поищешь её? А то мало ли… — Ой, да что с ней может случиться? — отмахнулся парень, но в его голосе не было уверенности, скорее попытка успокоить самого себя. — Большая девочка вроде, дорогу до дома должна знать. — Мало ли кто по улицам шляется, — Катя нахмурилась, и в зелёных глазах её зажглось настоящее беспокойство. — Я беспокоюсь за неё. Рома посмотрел на неё, на это искреннее, материнское волнение, и сдался. Он вздохнул, поднимаясь из-за стола. — Окей… — он потянулся, разминая затёкшие плечи. — Только честно, без понятия, куда мне идти. — Может, она тут где-нибудь неподалёку бродит? — предположила Катя. — Может быть, — Рома пожал плечами и, не говоря больше ни слова, направился в прихожую собираться. Он натянул кроссовки, накинул лёгкую куртку, проверил, на месте ли телефон в кармане. Уже стоя у порога, готовый дёрнуть ручку и выйти, он обернулся к Кате, которая, застыв в проёме коридора, всё ещё сжимала в руке надкусанный сырник, а у её ног тёрлась, выгибая спину, Ежевика. — Так, а мне просто убедиться, что с ней всё в порядке, или домой привести? — спросил Рома. — Давай домой её, — твёрдо сказала Катя. — Понял, принял, постараюсь сделать, — кивнул Рома. Он дёрнул дверную ручку, и та послушно открыла проход на улицу. Свежий воздух ворвался в прихожую, пахнущий травой, нагретой за день землёй и далёкими запахами леса. Рома шагнул за порог, и дверь за ним мягко закрылась, отсекая его от домашнего уюта и отправляя на поиски потерявшейся Василисы.