Остерегайся искусства

      Ворота художественного пансионата выглядят так же уныло, как и в день прибытия. В первый раз они хотя бы скрывали за собой надежду на новую, интересную жизнь. Реальность оказалась куда суровее, так что я с уверенностью могу сказать, что все ожидания того не стоили.       Я тонкими пальцами вожу по грязному стеклу, буравя взглядом массивную решётку забора. Солнце в очередной раз выглянуло из-за туч, освещая прилежащую территорию корпуса. Хотелось выйти из аудитории и броситься вниз, бегом минуя лестничные пролёты. Растянуться на траве, среди опавших листьев.       Однажды мой брат сказал: «Если ты хочешь, чтобы твои картины выставляли в музеях, — изобрази то, что творится у тебя на душе».       Он выдал тогда умную мысль, не предполагая, что в этой самой душе и дело.       На тот момент, когда мы только приехали сюда, я рисовала то, что чувствовала и была относительно воодушевлена. А в ответ на всё это получила кучу насмешек, роем клубившихся вокруг меня. Месяца хватило, чтобы убить во мне весь энтузиазм.       Хоть и прошло не так много времени, чтобы сформировать о себе какое-то впечатление, надо мной всерьёз нависла угроза стать местным козлом отпущения. Просто не повезло, и из-за одного придурка приходится уже который раз сталкиваться с косыми взглядами в свою сторону. Об этом даже думать противно, отдает кислотным послевкусием.       В голове так и крутится настойчивое «тебя здесь ненавидят».       История искусств изначально показалась мне довольно сложным предметом, в который обязательно нужно вникнуть со всем старанием. Вместо этого я наблюдала за плывущими по небу облаками, снова загораживающими яркий диск солнца.       Мысли изо всех сил пытались улететь высоко в небо, но тихие смешки за спиной раз за разом тянули их обратно на землю.       Я стараюсь быть уверенной, не обращать внимание на мнение других и ставить себя на первое место. И всё равно ловлю себя на том, что вслушиваюсь в противные голоса. Надеюсь, что не разберу среди них своё имя, слетающее с чужих губ вкупе с безобразной ухмылкой.       Очередной раз лениво моргаю. Не спешу открывать глаза и даже задерживаю дыхание, в попытке выбросить из головы переживания. Полностью это сделать не получается, а вот переключить внимание — вполне.       Сахароза под боком старательно водит карандашом по громко шуршащему листу тетрадки. Я не могу сказать, записывает она лекцию или вырисовывает на полях причудливые узоры, состоящие из множества мелких деталей, и в результате обязательно складывающиеся в одну цельную композицию. Даже если второе, я не сильно расстроюсь: всегда приятно наблюдать за людьми, увлечёнными работой.       Приоткрывая глаза, наблюдаю за тем, как Сахароза размашистыми штрихами выводит тусклый набросок. Она так увлечена, что высовывает кончик языка, низко склонившись над партой.       Мне повезло поселиться в одной комнате с человеком, настолько горящим страстью к своему делу. Невольно просыпается желание и самой учиться усерднее. У меня пока что не возникало проблем с успеваемостью, потому что я с завидной частотой выполняю все задания, но сил после такого совсем не остаётся.       Моя соседка, видимо, чувствует на себе пристальный взгляд, поэтому через пару секунд отрывается от рисунка, сразу же стыдливо прикрывая его ладонью.       — Очень красиво, — я отодвигаюсь от окна и опускаюсь ближе к её уху, шепча это. Сахароза отводит взгляд, но руку убирает, хоть и неуверенно.       Я уже знаю, что она готова меня посвятить в этот маленький мир и делиться своим чувством прекрасного, просто пока что стесняется делать это так откровенно. Поначалу Сахароза резко закрывала скетчбук, стоило мне вернуться в комнату, вне зависимости от того, что было изображено на рисунке. Сейчас же даже сама показывает особо полюбившиеся работы.       Нас пока что нельзя назвать друзьями, но товарищество выходит приятное. С ней я ощущаю себя в безопасности, а иногда и проблески домашнего уюта.       — Спасибо, — отвечает она мне ещё тише. — Я не записывала лекцию, извини, снова отвлеклась…       Тон снова становится стыдливым и я спешу её заверить, что всё в порядке и мы перепишем материал у кого-нибудь ещё. Привычка Сахарозы постоянно извиняться мне совсем не нравится, но это, пожалуй, единственная вещь, которая может смущать в общении с ней.       После этого мы замолкаем: я пытаюсь сосредоточиться на монотонном голосе преподавателя. Он выглядит как олицетворение своего предмета: такой же скукожившийся старик, с именем, заумным, подобно терминам, выписанным на страницы моего блокнота.       Я окидываю взглядом аудиторию, по привычке ища златовласую макушку, такую же, как и моя. Разочаровываюсь, вспоминая, что Итэр теперь учится в другой группе. У него сейчас занятия в этом же корпусе, но отсутствие брата близнеца рядом всё ещё кажется непривычным, после стольких лет бок о бок.       С чувством одиночества к горлу подступает страх. Я гоню его прочь, стараюсь распалить внутри себя храбрость, чтобы не поддаться на провокации обидчика, нависающие надо мной еле доносящимся хихиканьем с задней парты. Знаю: как только появится возможность, получу порцию издевательств. Надеюсь, что преподаватель не будет отворачиваться к доске надолго, — есть шанс получить скомканной бумажкой по затылку.       Мне повезло никогда не сталкиваться с жестокими людьми напрямую до недавнего времени. Я была сосредоточена на творчестве, выбирая для себя его, как путь выражения эмоций. Итэр всегда находился рядом, готовый защитить мой маленький хрупкий мир от внешнего, — большого и страшного.       Сильного воодушевления от обучения в пансионате, в отличии от брата, я не испытывала изначально. Решила, что это просто хорошая возможность сосредоточиться на учёбе в располагающей к этому среде.       Именно поэтому я не знаю как реагировать, когда ощущаю глухой удар мятой бумаги о спину. Сзади слышится приглушённый смех. Волнение накатывает плотной лавиной, снося с ног и не давая выбраться из своих тисков.       — На этом лекция закончена, вы свободны, — чеканит полный безразличия голос преподавателя. Подобно палачу, который с равнодушием отпускает лезвие гильотины, он выносит мне приговор.       Рядом с Итэром было бы не так страшно.       Мне кажется, что даже воздух вокруг меня замирает, пока все остальные не перестают двигаться, торопливо собирая вещи. Что-то подкрадывается со спины, хватая липкими пальцами за шею и дыша огнём в ухо.       — Люмин, ты идёшь? — Сахароза застёгивает рюкзак. Я понимаю, что она ничего не заметила. — Что-то случилось?       — Да, Люм, чего стоишь столбом?       Мне на плечо падает увесистая рука, заставляя колени на секунду предательски подкоситься. В нос ударяет сложный запах парфюма, в виски — пульсирующий ужас.       — Оооо, ноги не держат, когда я рядом?       Есть люди, способные говорить настолько противным тоном, что он преследует ещё много дней после брошенной фразы, витая где-то рядом. Как скунс, запах которого не вывести полностью, — точно также я не могу выкинуть из головы бьющие под дых слова Чайльда.       Каждая моя мышца хочет сгруппироваться так, чтобы уйти от касания. Широкая ладонь обжигает кожу и когда я всё же её стряхиваю, по моему телу проходится крупная дрожь.       Знаю, что если поддамся на провокацию, то лишь поддержу игру. Пустить всё на самотёк тоже нельзя: тогда издевательства ещё больше войдут в привычку. Приходится собрать в кулак все силы, сделать глубокий вдох и выдать самое невозмутимое, на что я сейчас способна:       — Ты что-то хотел?       Вижу на его лице непонимание, проскакивающее всего на секунду, но даже этого мне хватает, чтобы почувствовать себя немного увереннее.       — А что ты можешь предложить?       Губы Чайльда снова растягиваются в зловещей ухмылке, а рука оказывается занесена надо мной, в попытке притянуть ближе. Я не выдерживаю, руша так старательно выстроенную стену спокойствия и отскакивая в сторону.       Внутри что-то передёргивает от одной мысли об увесистой ладони, соприкасающейся с кожей. Не сразу замечаю вскрикнувшую Сахарозу, на которую налетела. Я обеими ладонями хватаюсь за её запястье в поисках защиты.       Также быстро понимаю свою ошибку: она вряд ли сможет мне помочь, я только подставила её под удар.       — Маленькая Люмин меня так сильно боится? — Чайльд скалится как хищник, на его лице отображается нечеловечески жестокая гримаса.       Во мне просыпается совершенно животный ужас. То ощущение, когда не знаешь, чего ожидать. Я не осознаю, что когда отвечаю, лишь больше провоцирую обидчика.       — Да ты ни на что больше и не способен! Только пугать людей и всё! — Выкрикиваю громко, а на глазах выступают слёзы.       Апогея достигает мой ужас, когда я вижу на лице Чайльда бешенство. Он рывком хватается за воротник моей байки, приподнимая над землёй. Ничего сделать в ответ не получается. Изо рта вырываются лишь испуганные хрипы вместо слов, а неумело сжатые кулаки едва задевают чужие плечи.       Рядом слышится ещё один вскрик Сахарозы и бесполезные уговоры оставить меня в покое. Она крепко впивается в руку Чайльда, но его хватка слишком сильная. Все попытки остаются безуспешными, а я мысленно радуюсь лишь тому, что сейчас рядом с обидчиком нет его дружков-хулиганов. Они бы непременно оттащили Сахарозу и сделали бы с ней невесть что.       У меня начинает темнеть перед глазами от испуга и недостатка кислорода, но даже через эту пелену я вижу, как в один миг лицо Чайльда искажается в гримасе боли.       Он взвизгивает так же противно, как орёт испуганное животное. Пальцы, до треска растягивающие ткань, слабеют, и мне хватает этой секунды, чтобы вырваться. Я громко хватаю ртом воздух, давясь всхлипами, пока Итэр закрывает меня спиной от самого отвратительного человека, которого мне доводилось встречать.       У того разбита губа и я с отвращением смотрю на то, как он ещё больше размазывает по лицу кровь тыльной стороной ладони. Меня снова прошибает неконтролируемой дрожью, на этот раз вызванной переживаниями за брата, потому что Чайльд явно намного превосходит его в силе.       Я хочу оттащить Итера пока не поздно, закричать, позвать на помощь, но не могу сдвинуться с места. Я беззвучно открываю рот и чувствую на губах солёный привкус стекающих по моим щекам слёз.       Мне кажется, что время останавливается, пока я жду, как Чайльд бросится в драку, подобно дворовой бешеной псине, моментально перегрызая глотку врагу. Что-то идёт не так.       Звуки постепенно возвращаются в мой мир. Сахароза всхлипывает в стороне, я чувствую, как она цепляется за моё запястье и тянет на себя. Итэр громко дышит, закипает при взгляде на Чайльда всё больше.       Напряжение виснет огромным молотом, готовым в любой момент рассечь воздух и раздавить всех нас. Это похоже на пузырь, который вот-вот лопнет.       Хлопка не происходит. Чайльд словно маску натягивает, возвращает невозмутимое выражение лица. Это внезапное благоразумие становится моим спасением.       Несколько секунд растягиваются сознанием в перманентный белый шум, в котором медленно вырисовываются сначала контуры окружения, а потом по ним случайными пятнами расползается цвет.       Резко всё перестаёт быть статичным, будто весь мой организм отключился и теперь начинает работать заново, перекачивая кровь с двойной силой. Я хватаю Сахарозу за запястье так крепко, что она крупно вздрагивает и теперь наверняка на бледной коже останется отпечаток моих пальцев.       — Итэр, — кажется, что голос звучит далеко и незнакомо. Словно через терновый куст продирается, надрываясь, — пойдём.       Я вижу, как брат теряет воинственность в своей позе, слушаясь меня. Чайльд выше нас всех на голову, поэтому сейчас, все трое, мы выглядим устрашёнными, нарочно избегающими его взгляда. Не могу сказать, что это неправда.       Пол вторит нашим с Сахарозой шагам громким эхом. Дверной проём сейчас выглядит порталом в другой мир, за которым беззаботно снуют ученики. Удивительно, как такая тонкая грань может отрезать всё происходящее здесь от остальных.       Никто из них не задерживался в аудитории и не задержался бы, даже зная, какая сцена развернётся. Вот оно — нежелание брать ответственность во всей своей красе.       Я не осуждаю, просто утопаю в безысходности, которая следует за всеобщим безразличием.       Итэр смиренно идёт сзади, медленно и тяжело. Мне кажется, что он сотрясает здание каждым своим шагом и винты в мебели бренчат, подлетая в воздух. Понимаю, что это у меня звенит в ушах.       — Беззащитная тряпка, — прилетает мне в спину, острым лезвием входя между рёбер. Ком из обиды и страха образуется в горле и сжимает его с такой силой, что у меня не получается сделать вдох.       Я не хочу оборачиваться, но скрежет ножек парты о деревянный пол так сильно бьёт по воспалённому мозгу, что это случается по рефлексу. Передо мной разворачивается картина, — целое полотно, на котором видно начало битвы. Когда смотришь на древние гравюры с изображением многочисленных войск, их вооружения, животных, всё это кажется ненастоящим. Далёким и не внушающим ужас.       Совсем другое дело наблюдать за тем, как родной брат замахивается для удара по ещё ничего не осознавшему врагу. И я не понимаю: страшно мне из-за горящих хитростью глаз Чайльда или из-за вида родного человека, брызжущего изо рта слюной от ярости.       У меня перед глазами образовывается плотная пелена, пока я стою, не в силах отвернуться. Смотрю, но не вижу. Остаются только очертания и вспышки цветов. На лице Чайльда расплываются красные кляксы.       Он практически не поддаётся импульсу, лишь немного отступая назад. Мгновенно ощетинивается, отражая на дне пустых зрачков холодную решимость и осколок прячущейся за ней пустоты.       Итера бьют намного сильнее, настолько, что слышится противный хруст. Он похож на раскалывающийся на части надо мной потолок. Я пытаюсь вырваться из кокона оцепенения, но теперь меня удерживают уже физически.       Сахароза хватает меня за руки, выталкивает в коридор и кричит своим высоким голосом, как иголкой пробивая слух.       Дверной порог и правда дарит ложное чувство спокойствия, когда меня заставляют через него переступить. Всё что я успела увидеть — это удары. Много ударов, заставляющие брата издавать болезненные звуки.       Рядом оказываются люди, влетающие в аудиторию цветными стрекозами. Они отделяют меня от картины вырисовавшейся в итоге, а я и не пытаюсь прорваться туда.       Нежелание знать, что случилось с Итэром, душит удавкой, и я трепыхаюсь в кольце рук Сахарозы уж слишком неправдоподобно и вяло. Голова ощущается котлом, в котором перемешались всевозможные мысли в один безвкусный суп.       Мне стыдно, потому что из-за страха я прямо сейчас отступаю, оставляя близкого человека одного в момент, когда он во мне может нуждаться больше всего. Шок от происходящего высасывает это чувство, заменяя уверенностью, что всё будет хорошо.       Сахароза ведёт к противоположной от аудитории стене, усаживая на неудобную узкую скамейку. Возможность прислониться спиной к твёрдой поверхности сейчас ощущается острой необходимостью.       Мне кажется, что я впадают в состояние транса, потому что дышать внезапно становится легче, а душащие мысли отступают. Холод бетона бодрит, проникая даже через толстую ткань байки. Сахароза маячит рядом, поднося в моим губам противно скрипящий пластиковый стаканчик с не менее отвратной водой.       Я почти давлюсь, когда в дверях появляется Чайльд с опухшей скулой и размазанной по губе кровью в сопровождении беловолосой молодой учительницы. С замиранием сердца жду, пока оттуда не выйдет мой брат. Считаю секунды и только когда удаляющиеся шаги и вовсе исчезают в лестничных пролётах, ко мне приходит осознание.       В этот раз Сахарозе не удаётся вовремя меня удержать и уже через пару мгновений передо мной открывается та картина, на которую я боялась взглянуть минутой ранее. Итэр сидит на парте, живой, что не может не радовать. Рядом с ним взволнованно возится незнакомый мне парень.       Из воспоминаний мне удаётся выскоблить его смутный образ, опираясь на собранные в высокий хвост ярко-красные волосы. Такой же первокурсник, учится в группе Итера. Сейчас неуклюже прижимает к его носу платок, быстро пачкающийся стекающей кровью.       Брат смотрит виновато и меня изнутри гложет тоже самое чувство. Сахароза вбегает несколькими секундами позже, замирая чуть поодаль.       — Я уже попросил, чтобы позвали кого-нибудь ещё, — голос незнакомца звучит ровно, но я всё равно могу уловить сочувствие и попытку быть мягче, — на всякий случай. Возьмём его под руки с двух сторон и доведём до медпункта. Всё не так плохо как выглядит. Уж жить точно будет.       Я подхожу ближе, киваю в знак благодарности и жестом прошу отодвинуть от носа кусок ткани, чтобы оценить ситуацию. Выглядит пугающе из-за обилия крови. Около глаза синеет и набухает гематома.       — Итэр, это… — Не понимаю, что именно пытаюсь сказать. Я нахожу руку брата, сжимая его ладонь своей.       — Всё нормально, — Я вижу, что это враньё по тому, как он щурится от боли в попытках заговорить.       — Молчи, тебе и так сильно досталось. — Я стараюсь вложить в свой голос столько поддержки, сколько могу, перебирая его пальцы, чтобы хоть немного отвлечь. Разворачиваюсь к другому парню, замечая на его лице молчаливое сочувствие. — Спасибо.       — Не стоит, нельзя игнорировать такие вещи. Кто знает, чем всё могло закончиться. — Его выражение лица не теряет серьёзности, но я вижу в этом куда больше отточенного самоконтроля, чем настоящего равнодушия. — Я Дилюк.       — Люмин.       На этом наш разговор обрывается вошедшим в аудиторию учителем. Не медля, Итера подхватывают под руки, уводя в медпункт. Он старается идти самостоятельно, что практически получается, но я вижу, как каждый шаг отдаётся для него болью во всём теле. Я собираюсь последовать за ними, но оказываюсь осаждена:       — Не надо. Приходи чуть позже, хорошо? — Голос Итера кажется уж слишком измученным, но сопротивляться его уговорам у меня не получается. В этом есть смысл, я не смогу помочь сейчас. Киваю головой, получая слабую улыбку в ответ.       — Я присмотрю за ним, — Дилюк старается устроить его руку удобнее на своём плече. Я ценю попытки меня успокоить и на душе становится легче от того, что вверять брата приходится в вызывающие доверие руки.       Следить за тем, как вся эта процессия скрывается в дверях, не очень приятно. В сердце всё равно щемит от того, что Итэр пострадал, пытаясь защитить меня. И всё же было что-то в этот момент в нём совсем незнакомое и вселяющее ужас. В голове настойчиво крутится мысль, что брату не стоило так поступать.       — Какой же он глупый.       Мой голос, должно быть, слишком внезапно нарушает тишину, потому что Сахароза практически подскакивает на месте.       — Он хотел тебя защитить, хоть и повёл себя неправильно. Не злись, тебе сейчас только этого не хватало.       Я окидываю взглядом свою соседку, мысленно с ней соглашаясь. Последнее, что сейчас нам всем нужно, так это наседать на Итэра, который, пусть и повёл себя необдуманно, но всё же смело. В отличии от меня.       — Пойдём в комнату, — Сахароза берёт ситуацию в свои руки, замечая моё растерянное состояние, — ляжешь спать. Я разбужу, когда будут какие-то новости.       Я соглашаюсь, невидящим взглядом прожигая сдвинутые со своих мест парты и позволяю ей вести себя. Думать становится непосильный действием, бьющим по вискам. Мысль об отдыхе моментально даёт почувствовать всю накопившуюся в теле к концу дня усталость, и я решаю, что мне не повредит немного сна, после которого можно будет спокойно всё обдумать.