Остерегайся искусства

      Медпункт пропитан запахом хлорки. Он давно въелся в белую плитку на стенах и кафельный пол, а кушетка будто вовсе покрыта слоем талька и если провести рукой, то на ладони обязательно останется противная белая пыль.       Сейчас это отходит на второй план, потому что я сосредоточенно прижимаю свой окровавленный платок к носу Итера, пока тот старается безболезненно всхлипнуть. Ресницы слипаются от скопившейся на них влаги, слёзы размазаны по покрасневшим щекам.       Итер судорожно втягивает воздух через рот, давясь скопившимся в горле невесть чем. Как только мы отошли на достаточно большое расстояние от кабинета, его начало пробивать на рыдания. Я видел, как плотно смыкались зубы и хмурились брови в попытке справиться с болью.       Он не хотел быть слабым рядом с сестрой, геройствовал, делая вид, что не боится. Я бы, наверное, поступил также на его месте.       Медбрат, оторванный внезапным визитом от папок с документами на столе, сейчас мерно роется в полках с лекарствами. Он не суетится, отставляет в сторону одну склянку за другой, наконец добираясь до пластинок с таблетками. На пару секунд название попадает под пристальный взгляд из-под приспущенной оправы очков, после чего с громким хрустом пластика капсула падает на ладонь.       — Это немного уймёт боль и не даст разрастись отёку ещё сильнее, — медбрат поворачивается к нам лицом и лишь сейчас я различаю на бейджике очертания букв. Копна длинных зелёных волос прикрывает имя, но «Бай Чжу» всплывает в памяти с первых ознакомительных экскурсий по пансионату.       В медпункте тишина стелется подобно плотному туману, в ушах отражаясь немым звоном. Всхлипы Итера становятся реже, но даже так звук слишком резко бьёт по вискам. К этому добавляется шум воды, льющейся из открытого крана в стеклянный стакан.       Я вижу усердные попытки задавить рыдания, чтобы проглотить лекарство, и краем платка вытираю капающую с подбородка воду. Нос прилично отёк, представляя собой не самое приятное зрелище.       — У нас здесь нет рентгена, поэтому тебя нужно доставить в больницу и проверить, насколько сильные повреждения, — голос Бай Чжу ровный и спокойный, пока он выуживает из кармана фонарик, заставляя меня посторониться. — Что-то ещё беспокоит?       Медбрат склоняется над кушеткой, свободной рукой забирая у меня платок и отнимая его от носа. Кровь больше не идёт, образовывая коричневую корку на раздражённой коже. Итер еле заметно шипит от боли. Дышать приходится через рот, поэтому на всхлипы сил уже не хватает.       — У глаза болит, — взгляд падает на посиневшую гематому. — И вот здесь.       Он задирает майку, показывая на разодранный бок. Должно быть, проелозил вдоль стены, зарабатывая россыпь мелких царапин.       — Угораздило же тебя полезть в драку, — еле слышно говорю я, ещё больше отступая в сторону и открывая Бай Чжу доступ к пациенту.       Тот, с полным равнодушием смотря в сторону крови на Итере, придерживает его голову рукой в безопасном положении и начинает мерно водить перед глазами фонариком. Я гляжу на сужающиеся зрачки. Медбрат кивает сам себе, выходя в соседнюю комнату и вновь роясь в шкафах с бесчисленными лекарствами.       — Мне нужно вызвать скорую, которая тебя заберёт, — Бай Чжу возвращается, протягивая пострадавшему пакет со льдом, чтобы тот мог приложить его к гематоме. Поворачивается ко мне, выуживая из кармана медицинского халата телефон. — Следи, чтобы он не запрокидывал голову слишком сильно.       Я послушно киваю вслед закрывающейся двери. Одежда неприятно трётся о плитку, когда я запрыгиваю на кушетку рядом с Итером и облокачиваюсь на стену. У него на щеках высохшие дорожки слёз и размазанная кровь.       — Я не мог всё так оставить, — раздаётся болезненный вздох, как только комнату пронизывает тишина. Я веду плечом, откидывая голову и прикрывая глаза. Белизна кабинета давно режет сетчатку. — У тебя есть братья или сёстры?       — Нет.       Отвечаю не задумываясь. Моей семье принадлежит крупный бизнес, передающийся от отца к сыну из поколения в поколение. Мне повезло родиться первенцем, стать прямым наследником, а больше отцу дети и не нужны были.       Мне никогда не приходилось приглядывать за кем-то, кто младше меня. Кто и правда мог бы в этом нуждаться. Я воспитывался без жестокости, но и без сюсюканий, поэтому всё происходящее казалось до невозможного сюрреалистичным.       — Ты хочешь сказать, что тогда мне не понять тебя? — со стороны Итера раздаётся рваный выдох, а невысказанные слова виснут надо мной грузом, от которого хочется поскорее избавиться. — Это правда. Но не будь предвзятым. Если у меня не было возможности испытать подобное на себе, это не значит, что я не постараюсь понять.       — Она очень сильная и может за себя постоять, когда это нужно.       Итер выпаливает резко, перебирая пальцами свободной руки край выглаженной рубашки. Он машинально старается отвести взгляд, но быстро одёргивает себя, чтобы ненароком не повернуть голову.       — Можно попросить тебя кое о чём?       — Можно.       Коса Итера спадает с плеча за спину от его резкой попытки повернуться. Он, кажется, не ожидает такого простого ответа, но после заминки продолжает.       — Не нужно её защищать или присматривать, Люмин такого не оценит. Если ей нужна будет помощь, то она попросит, — в коридоре раздаются приближающиеся шаги. — А ты ей не откажи.       Я киваю, хоть моё согласие и не остаётся увиденным. Дверь отворяется, руша образовавшееся напряжение. Мой взгляд снова скользит по медицинскому халату и строгой оправе очков.       — Через час уже точно будешь там, — Бай Чжу не теряет времени, выуживая с полки вату и бутылёк с йодом. — Как ты себя чувствуешь? Через нос дышать не получается?       — Нет, но и хуже не становится.       Медбрат склоняется перед Итером, жестом прося задрать измазанную в крови рубашку. Мне кажется, что в зрачках можно различить отражение его аккуратно обрабатывающих рану пальцев.       — Это из-за отёка, скоро он начнёт спадать, — заворожённый уверенными движениями доктора, я бесстрастно смотрю в одну точку, практически не моргая. Все произошедшие за сегодня события откатываются назад, подобно волнам в тихом море, а после снова приливают, просачиваясь сквозь слои песка. В ушах, будто наяву, стоит шум воды.       — Я пойду. Скажу Люмин.       Бай Чжу не бросает на меня даже мимолётного взгляда, пока я нехотя отклеиваюсь от стены. Эмоции забрали так много сил, что теперь конечности кажутся ватными, а изображения перед глазами то и дело расфокусируются.       — Хорошо, об остальном не беспокойся.       Голос медбрата приглушён расстоянием от кушетки до двери и я последний раз смотрю на Итера. Перед глазами снова рябят слипшиеся ресницы, запёкшаяся кровь и посиневшая кожа под глазом. Я шагаю через порог, а по телу проходится волна крупной дрожи.       Хочется отряхнуться от неё. Выкинуть из головы вид Чайльда, со звериным остервенением замахивающегося для очередного удара. Итера, одновременно отчаянно и злобно сжимающего зубы. Люмин и Сахарозы, испуганных, вынужденных смотреть на это и ждать, пока кто-то вмешается.       Ноги безвольно шаркают по полу, сами несут в нужном направлении. Я вспоминаю, как ещё несколько дней назад шёл с Итером к комнате его сестры — она оказалась совсем рядом с моей, поэтому мне было только в радость скоротать время разговором. Перед нами в толпе мелькала макушка с копной ярко-рыжих волос. Тогда я и подумать не мог, что монстры не всегда прячутся в шкафах.       Отец всегда говорил, что в бизнесе самое страшное это не потерять контроль над акциями или допустить ошибку. Куда хуже — прогадать с партнёром. Человеческий фактор является как основополагающей всего, что было когда-либо создано в этом мире, так и несёт с собой эмоции, злые умыслы и поиск собственной выгоды.       Меня учили держаться подальше от людей, которые считаются неблагонадежными. Анализировать окружающих и их намерения. Иронично, что никто из моих наставников так по-настоящему и не учёл человеческий фактор, рассчитывая предугадать поведение неподдающегося логике существа.       Теперь каждый ученик пансионата кажется исключением из правил, которые так долго вкладывали мне в голову. Я с детства рисовал, и занятия в просторной гостиной были одной из немногих вещей, которые помогали мне расслабиться и отвлечься. Даже если они сопровождались монотонным бубнёжом моего частного преподавателя и постоянным исправлениям ошибок на холстах.       Возможность покинуть отчий дом на время обучения казалась заманчивой изначально, хоть Крепус и цеплялся за меня всеми способами, стараясь не дать этому случиться. Он всегда был человеком, далёким от искусства, и я смог вырваться из лап его контроля только благодаря матери, ставшей на мою сторону. Разведённая с ним практически с самого моего рождения, она не многое решала, но здесь её голос слишком удачно подкрепил моё упорство.       Я чувствую себя лишним среди учеников, хоть у меня и есть несколько неплохих приятелей, которым я доверяю. Но всегда ли я знаю, что они выкинут? Итер разбил все мои ожидания в щепки. Я не разочаровался, просто осознал, что люди чаще всего не думают, что делают, в тот момент, когда бросился разнимать однокурсников.       И всё равно здесь я ощущаю больше свободы, чем за все семнадцать лет жизни до этого. Вдали от отца и его сухой, неработающей логики.       Погружённый в свои мысли, я совсем не замечаю, как оказываюсь перед нужной мне дверью. На пошарпанном лакированном дереве виднеются остатки от ободранных наклеек и плакатов. Я стучусь несмело, не успеваю занеси руку во второй раз, когда замок щёлкает.       Сахароза пересекает порог, практически полностью закрывая за собой дверь и опуская голову. Разница в росте от этого кажется ещё более значительной.       — Люмин спит, — начинает она тихим голосом. Я едва могу разобрать слова. — Я ей всё передам.       Вижу, как девушка передо мной взглядом мечется из угла в угол и понимаю, насколько та переживает. Теперь драка, кровь, Чайльд и даже Итер пугают сильнее. Замечая последствия, мысли возвращаются к их причине и я гляжу на картинки в собственных воспоминаниях по-новому. Всё кажется куда более жутким.       — Кто-то пришёл? — Выдёргивает из нарастающей тревоги мягкий голос и уже через пару секунд в дверном проёме появляется Люмин. Под глазами виднеются глубоко засевшие тени, но она быстро смахивает с лица сонливость, завидев меня. — Скорее заходи и всё рассказывай.       Я переступаю порог чужой комнаты, и меня, подобно плотному одеялу, окутывает уже забытое чувство уюта. Пока Люмин спешно занимает место на кровати, я рассматриваю стены с многочисленными плакатами и рисунками.       То, что эта комната не одного человека, на первый взгляд выдают лишь два спальных места. В остальном же интерьер и вещи кажутся настолько хорошо сочетающимися, что мне тяжело понять, что из этого кому принадлежит.       Несмотря на робость, с которой я шагаю внутрь, мне хочется оставаться здесь как можно дольше. В воздухе витает едва различимый аромат сладких духов, а плотные шторы не дают свету проникнуть через окно.       Вспоминается моя собственная комната с голым матрасом на противоположной стороне. До этого момента я был равнодушен к тому, что ни с кем не делю жильё, но глядя на идиллию, царившую здесь, начинаю невольно жалеть.       Я борюсь с желанием осмотреться, но изводить Люмин ожиданием кажется верхом наглости. Стул приглушённо скребёт по полу ножками, когда я его отодвигаю от письменного стола и разворачиваю к девушкам.       — Извини, что разбудил, — Люмин мотает головой, отодвигая скомканное одеяло в сторону и облокачиваясь спиной о стену. Сахароза в это время тихо занимает край противоположной кровати, крепко сцепив руки в замок перед собой и неловко вычерчивая на полу узоры носком тапочка.       — Не извиняйся, я всё равно взяла с Сахарозы слово, что она меня поднимет, как только появятся новости, — она беспокойно перебирает между пальцев свою светлую прядь и пытается пригладить растрёпанные волосы. — Как там Итер?       — Его уже везут в больницу. Бай Чжу много не рассказывал, только то, что это скорее всего перелом, — я увидел на чужом лице страдальческую гримасу и сразу же постарался смягчиться. — А ещё, что он легко отделался и всё будет хорошо. Он под присмотром, так что переживать не о чем.       Несмотря на мою додумку, на лице Люмин так и рисуется отчаяние, когда после этой фразы воцаряется молчание. Она вдыхает полной грудью и откидывает голову назад, жмурясь. Я надеюсь, что по бледным щекам сейчас не потекут слёзы также, как ещё недавно текли у Итера. Вряд ли мне удастся успокоить её.       — А что с Чайльдом? — внезапно выдаёт Сахароза, приковывая всеобщее внимание и быстро опуская голову обратно. Я понимаю, насколько меня выбило из колеи всё происходящее, пока молчу, не зная, что ответить.       Разумеется, не мне решать, как поступать с провинившимся, но теперь мысль о том, что же будет с таким неуравновешенным учеником, крутится в голове наравне со всем накопившимся беспокойством. Его не могут оставить безнаказанным или пустить к остальным на следующий же день.       — Я думаю, что его родителей вызовут к директору. И ваших с Итером, вероятно, тоже, — я зеркалю движения Сахарозы, скользя взглядом по полосам кафельного пола. — Может быть, Чайльда даже исключат.       От моих слов Люмин лишь сильнее мрачнеет. Я не надеялся на противоположную реакцию, но и изменениям её настроения в худшую сторону далеко не рад.       — Послушай, — пытаюсь сделать голос как можно более успокаивающим и тихим, — я уверен, что с Итером всё будет хорошо, а Чайльд получит по заслугам.       — Я не поэтому переживаю, — Люмин подрывается с места, двигается к краю кровати и, свешивая с неё ноги, смотрит перед собой. По комнате разносится тяжёлый вздох, а голос едва заметно дрожит. — Просто я… Не вмешалась. Я не хотела вмешиваться. Я смотрела, как моего брата избивают и…       Только сейчас я замечаю её искусанные губы и крепко впивающиеся в ладони ногти.       — Итер пытался защитить тебя, но сделал это неправильно! — Оживляется Сахароза и я впервые вижу её настолько бойкой. — Не стоит себя винить. Знаешь, хоть знакомы мы и не так давно, а от тебя я кое-чему научилась.       Она в несколько прытких шагов оказывается рядом с Люмин, приобнимая её за плечи. На чужом лице грусть сменяется удивлением.       — Не стоит тратить так много сил на переживания.       Мои губы трогает улыбка от того, что я стал свидетелем этого небольшого утешения, и я замечаю на себе взгляд уже более радостной Люмин.       Если до этого моё общение с другими учениками ограничивалось обсуждением предметов и предстоящих зачётов, сейчас я оказался втянут в нечто иное. Хоть и был лишь наблюдателем со стороны, в груди всё равно растекалось приятное тепло.       — Мы и правда слишком увлеклись, — поворачивается она к Сахарозе. — Мне повезло, что у меня есть соседка, не позволяющая впасть в уныние.       Должно быть, Люмин просто не хочет поднимать сейчас эту тему. В любом случае, теперь в её глазах появляется живой блеск и синяки под ними становятся чуть светлее.       — Дилюк, а как тебе здесь? Ужился с соседом?       На меня уставились два заинтересованных взгляда.       — Ну, вообще-то, я живу один, — после этих слов в разговоре образовывается пауза длинной в несколько секунд, пока девушки, практически в один голос, не переспрашивают меня. — Во время заселения мне сказали, что мой сосед подал документы позже положенного срока, поэтому и учиться начнёт не с начала учебного года.       — Как странно, не думала, что пансионат настолько сильно страдает от нехватки учеников, что принимает заявки после закрытия срока подачи, — Сахароза говорит без тени усмешки, задумчиво поправляя очки.       — Нехватки учеников? — Опережает мой вопрос Люмин.       — А вы не знаете? — Её голос становится походящим на тот, каким в фильмах рассказывают страшилки у костра. Вместо пляшущего пламени комната освещена неестественной желтизной, льющейся откуда-то из-за моей спины. — Говорят, что раньше это место пользовалось куда большей популярностью. Выпускники отправляли сюда своих детей, даже если те не занимались рисованием и вообще были далеки от творчества.       В воспоминаниях мелькают бесчисленные статьи на экране монитора и я выуживаю из этих обрывков нужную мне информацию.       — Точно. Я искал людей, которые не так давно выпустились отсюда. Они рассказывали, что здесь текучесть учеников огромная из-за хороших преподавателей, — я окидываю взглядом снова отодвинувшуюся к стенке Люмин и заинтересованную Сахарозу, поясняя. — Первые два года обучения у нас есть и обычные предметы, не связанные с профилем пансионата, ведь так? Многие богатые родители отдавали своих детей сюда на несколько лет, чтобы подтянуть их знания перед основным поступлением, а после те отчислялись. Поэтому здесь раньше была огромная текучка и не было ничего удивительного, что кто-то приходил или уходил даже в середине учебного года.       — Учитывая, что так делали поколениями, а с тех пор открылось много других хороших учебных заведений, это и правда логично. Всё меньше тех, кто ещё готов тратить время на изучение академического рисунка, например.       Я киваю на слова Сахарозы, гордый тем, что смог открыть ей глаза на эту загадку. В момент становится так легко разговаривать, будто я болтаю со старыми друзьями.       — У меня тема для обсуждения поважнее, — подаёт голос молчавшая до этого Люмин, наигранно по-деловому склоняя голову на бок. — Откуда ты так много знаешь?       — Я рассматривал много вариантов для поступления и мне нужно было доказать отцу, что это заведение лучшее для меня.       Девушка хмыкает, снова откидываясь обратно и теперь буравя взглядом холст, стоящий у противоположной стены. Только сейчас я его замечаю. Ткань наполовину съехала, открывая край картины, и я не успеваю задать вопрос, когда мне поясняют:       — Это для конкурса. Помнишь, в самом начале года говорили?       — Обещали прибавку к стипендии, да.       — Я не из-за этого, — Люмин резко встаёт, отчего волосы Сахарозы колышутся, стягивает белую ткань и бросает на пол. — Мне нравится рисовать природу и стараться передать своё настроение через неё. Я надеюсь, что если моя работа поучаствует в конкурсе, то куда больше людей задумаются о том, как разными красками можно добиться одного и того же результата.       — Интересный подход, — замечаю я.       Мне не сразу удаётся различить, что изображено на рисунке, потому что картина очень тёмная. Чем дольше я всматриваюсь, тем сильнее передо мной вырисовывается густой тёмный лес и раскинувшаяся посреди него поляна. Ближе к правому углу красуется размытое облаками подобие луны, сияя самым светлым участком на полотне. Даже так это зрелище внушает странное умиротворение.       — Удивительно… — Дыхание перехватывает на пару секунд. — Ты так хорошо работаешь с оттенками.       — Спасибо, но я думаю, что здесь чего-то не хватает, поэтому не могу её закончить, — на губах Люмин и правда проглядывается слабая улыбка и я рад, что смог отвлечь ее от всего произошедшего за день хотя бы на несколько мгновений.       — У тебя ещё есть время подумать. Сроки истекают через несколько недель, — я смотрю на Сахарозу. Она сидит на кровати со скрещенными ногами, внимательно изучая картину. Заметно, насколько более расслаблено она начала выглядеть с момента, как я вошёл в комнату.       Размышления о том, что впервые за долгое время мне удалось с кем-то так легко заобщаться, занимают всю голову, и я невольно перестаю слушать разговор, рассматривая интерьер. Только сейчас я могу себе это позволить без зазрения совести, не думая о том, как бы не испортить новое знакомство своей невнимательностью.       Шторы небрежно задёрнуты. Наверное, потому что Люмин спала, а соседка не хотела мешать ей непрошенными солнечными лучами. Тусклое освещение оказывается исходящим от чего-то вроде ночника, стоящего на одном из двух столов. Стены, как я и заметил в самом начале, увешаны рисунками и, в меньшей степени, плакатами. Теперь, присмотревшись, я легко могу различить какие картины нарисованы одной девушкой, а какие другой — стили хозяек комнаты слишком разные. Но где чьи пока что остаётся для меня загадкой.       На некоторых плотной сеткой из мелких деталей расписано почти всё свободное пространство, а цвета, хоть и очень разнообразны, редко выходят за грань пастельных. Лишь приглядевшись, практически на каждой можно заметить множество людей. Они все кажутся живыми, увлечёнными своими делами, движущимися, и я ощущаю себя наблюдателем, запечатлевшим этот момент в своей памяти. Далёким от суеты и полным спокойствия.       На других наоборот, если и есть много деталей, то те выполнены в одних оттенках, не бросаясь в глаза и фокусируя внимание на более крупных объектах. Но я нигде так и не могу выделить единого образа, главенствующего над остальными. Обычно всё всегда находится во взаимодействии друг с другом. Глядя на едва меняющиеся оттенки, я вновь испытываю странное умиротворение. И всё равно в душе остаётся скребущее чувство пустоты, исходящее от картины.       Я ещё раз окидываю взглядом девушек, занятых разговором, холст, уже накрытый тканью, и понимаю, кому какие рисунки принадлежат.       Ведь та яркая луна посреди тёмного леса кажется поглощающе мрачной и спокойной, прямо как объятия пустоты.