Часть 11
20 мая 2025 г., 00:00
— Аделаида Юрьевна, не надо, пожалуйста. — Плачу, чувствуя, как по губе начинает течь струйка крови. Это она мне губы разбила пощечиной что ли? — За что? — Решаюсь спросить и тут же меня бьют по голове, а потом по лицу, одновременно с этим подставляя подножку. Падаю на пол и плачу, не понимая что происходит и когда я успела что-либо сделать. Я принесла ей полную вазу воды для роз, я молчала пока они разговаривали с Эрнстом, я буквально была ниже травы и тише воды, так в чем моя вина? Перевожу дыхание и только хочу встать, как меня пинают по ребрам, от чего я только лишаюсь последних сил, чтобы подняться. — За что…? — Тихо стону, чувствуя, как ноют ребра от ее удара. Меня буквально пнули, как футбольный мяч.
— За что? — Она повторяет мой вопрос и я поднимаю на директрису глаза, не понимая что она хочет услышать в ответ. Я правда не знаю за что меня избивают. Знала — молчала бы. — Нина, скажи честно, ты просто тупая или все это время притворяешься? — Сглатываю и меня тут же берут за волосы, наматывая их на кулак. — Ты же не думаешь, что мой родной человек будет утаивать от меня что-либо, а тем более то, что напрямую касается меня? — Женщина притягивает меня к себе ближе и я взвизгиваю от боли в голове. Это она о чем? Ее брат не утаивает от нее ничего? Я без понятия о чем они говорили на своем языке, но… неужели он рассказал ей о том, что я высказала ему о Шольц в порыве отчаяния? Если так, то все понятно. И почему меня бьют, и почему Шольц такая злая.
— Я не хотела. — Мотаю головой насколько это возможно и тут же получаю очередную пощечину. Она хочет мне все лицо разбить? Как мне потом на себе в зеркало вообще смотреть? — Я сказала это на эмоциях, я не говорила это с какой-то целью, просто хотела высказаться, правда, простите меня, пожалуйста. — Шольц поднимает бровь и я даже на секунду задумываюсь поняла ли она за что я извиняюсь или она имела виду другое, когда говорила о брате. — Простите…
— От тебя я часто слышу в последнее время только слова, но никаких действий. Ты ни разу не извинилась тем, что перестала бы нарываться на наказания от моих рук, ни разу не проявила инициативу в том, чтобы я простила тебя по-настоящему. — Она задумывается и тут же бросает меня на пол, кажется, вырвав клок волос. Больно было так, будто с меня живьем сняли скальп. — Может ты и в самом деле мазохистка? — Я уверена, что нет. Просто Шольц сама делает все, чтобы лишний раз наказать меня. Здесь она садистка, а я жертва. — Сколько у меня было девочек, но они не сравнятся с тобой по количеству наказаний заработанных за день, не сравнятся и по количеству нарушенных правил. — Продолжаю плакать на полу от боли и пытаюсь подняться, чтобы не валяться у нее под ногами. — Надо же было догадаться пожаловаться моему же брату, надеясь на помощь. — Не то, чтобы я надеялась на помощь, скорее просто на банальное сочувствие и поддержку. — Будто ему было интересно слушать твое нытье. — Женщина проходит по кабинету, стуча каблуками, как метрономом. Может это отсчет до моей смерти?
— Я правда не хотела жаловаться, честно. — Возможно, я только закапываю себя сейчас, но просто не могу молчать. Не знаю что наговорил про меня Эрнст, но точно не то, как было на самом деле. Я сказала много плохого о директрисе, но ничего не говорила про помощь или побег, я лишь сказала правду. — Я просто хотела кому-то выговориться, хотела, чтобы меня выслушали и ваш брат был единственный, кто в этот момент был рядом. — Глупое оправдание, но сказать мне больше нечего. — Пожалуйста… простите.
— Грудью на стол. — Слышу ее железный тон и тут же наблюдаю, как она подошла к шкафу. Нет, только не кнут, я же просто умру, я тогда с трудом пережила это наказание, хотя была не изувечена, а сейчас точно либо потеряю сознание, либо умру. — У тебя пять секунд, за каждую штрафную секунду буду начислять еще один удар. — Женщина достает из шкафа ремень и складывает его вдвое, причем оставляя свободно болтающуюся именно пряжку. — Раз. — Встаю на колени, а потом и на ноги, потихоньку двигаясь к столу. — Два. — Шатаясь, подхожу и опускаюсь грудью на столешницу. Она холодная, как могильная плита, но почему-то это даже немного успокаивает. Я знаю, что у меня на спине множество шрамов, как и на ягодицах, на лопатке клеймо, забинтована вся спина и если она будет бить, то точно все бинты пропитаются кровью, но я будто готова к этому. Страх есть, но он почему-то где-то глубоко, я просто молчу, чувствуя, как по щекам текут слезы.
— Я… — Хочу что-то сказать, но почему-то одергиваю себя, чувствуя, как Шольц подошла и тут же сдернула с меня пижамные штаны.
— Приготовься, будет больно. — Плачу, кусая себя за губы и морально пытаюсь подготовить себя к неизбежному. — И я надеюсь, что после этого наказания ты поймешь, что жаловаться здесь бесполезно. Тебе никто никогда не поможет, ты в моей власти, а значит ничтожна. Здесь все подчиняются мне, каждый ребенок, каждый сотрудник, каждый человек. Я хочу, чтобы ты запомнила это и больше никогда не совершала таких ошибок. — Слышу, как ремень рассек воздух и чувствую хлесткий удар по ягодицам. Кричу, тут же понимая, что страх вернулся, причем с новой силой, как будто вместе с новой болью.
— Больно! — Кричу, чувствуя новые удары и как кожа лопается, а кровь течет по ногам. — Больно, хватит, пожалуйста! — Слезы капают на стол, а я вцепляюсь в него руками, пытаясь хоть как-то уменьшить жгучую боль. — Я больше никогда так не поступлю! — Кричу, кусая себя за костяшки и понимая, что готова начать грызть столешницу. Хотя вряд ли Шольц оценила бы мое перевоплощение в бобра и заставила бы еще отрабатывать починку или покупку нового стола. — Больно! — Взвизгиваю от очередного удара и чуть не падаю со стола на пол, бросая короткий взгляд на него. Красные, почти бурые пятна крови, видимо, стекающие с меня, а может и с ремня.
— Еще три удара и наказание будет окончено. — Оповещает меня женщина, как будто это может меня успокоить и я снова кричу, чуть не срывая голос, заходясь в кашле. Шольц наносит удар пряжкой, наверное, уже по поврежденному месту и в глазах темнеет от боли. Почему это происходит со мной? Почему я вынуждена терпеть к себе такое отношение? Разве я заслуживаю этого? Разве я что-то сделала в свой жизни такое, чтобы меня так прокляли и послали этого демона истязать меня? — Последний удар. — Слышу ее голос как-то отдаленно и тут же меня снова пронзает боль.
В эту же секунду падаю на пол, не в силах подняться или повернуться, да хотя бы дышать, и так и лежу в собственной крови, смотря на то, как Шольц убирает окровавленный ремень в шкаф. Она их моет вообще? Или это тоже своеобразная коллекция следов наказания от ее рук на разных предметах для этого?
— Надеюсь, ты поняла меня. — Женщина обращается ко мне, сверля своими черными глазами и ухмыляется, будто мой вид доставил ей удовольствие. Хотя, наверное, это так и есть. Она садистка и именно вид истерзанного человека приносит ей радость. Нравится видеть, как я страдаю, как плачу, как молю ее о прощении. Чертова сука. — Но если нет, то только намекни. Мне не составит труда повторить его еще раз. — Она выдерживает паузу и пристально смотрит на меня. — Только уже используя кнут. — Вздрагиваю и чувствую, что мне сложно оторвать свое тело, так как я просто прилипла к полу из-за ран и крови. — Вставай и убирай за собой, салфетки в первом ящике. — Проговаривает женщина и я тут же пытаюсь встать, глухо постанывая от ужасной боли в области задницы. Мало того, что у меня итак все болело из-за недавнего секса с этим дьяволом, так еще и от ремня. Но не встану — будет хуже.
Конечно, она не даст мне ничего заклеить или обработать, в конце концов, просто обезболить. Она не даст притронуться к моим ранам Анне Николаевне. Шольц позволяет оказать мне помощь только когда я на грани жизни и смерти, видимо, пока она со мной не наигралась, ну или время умирать мне еще не пришло, как она сама сказала когда чуть не убила меня, вскрыв вену.
Тут же вспоминая, смотрю на бинт на руке, видя, как он тоже окрасился кровавым цветом. Видимо, рана открылась или я его испачкала в крови лежа на полу. Тяжело вздыхаю, наконец-то поднимаясь с пола и цепляясь при этом руками, чтобы не упасть. Нахожу салфетки, параллельно пачкая в крови ручку ящика и приступаю к уборке, пытаясь вымыть пол и стол. В носу и во рту остался металлический, такой противный запах и вкус крови, как будто я ее выпила, причем несколько литров и только потом осознала, что что-то не так.
— Завтра утром я уеду. — Слышу от женщины, которая садится на диван, и достав пачку сигарет, тут же закуривает, выпуская дым. Надеюсь, что она когда-нибудь умрет от количества табака, который употребляет. — Достаточно рано и, как ты знаешь, меня не будет все выходные, а точнее два дня. — Она как будто говорит и строит планы одновременно. Продолжаю тереть пол, переведя уже три салфетки и всхлипываю от боли. — В твои задачи на время моего отсутствия входит сделать все уроки за пропущенные тобой дни, а в правила: не бродить без толку по территории, исправно ходить на все приемы пищи в течении дня и не нарушать ни одно правило детского дома. — Шольц делает паузу, снова затягиваясь сигаретой и как будто бы задумывается. — Спать будешь у меня в спальне.
С трудом сдерживаю слезы, и отчаянно втирая салфетку в пол, пытаюсь вывести кровавые разводы. Голова раскалывается, тело горит, но я продолжаю оттирать эту кровь, словно запрограммированная кукла. Закончив с полом, мне еще предстоит убрать следы на ручке ящика, а так же на самом столе. Там наверняка остались следы от моих слез и соплей, а, возможно, и крови, так как я опиралась на столешницу, когда пыталась встать.
— И еще одно, — Шольц затягивается сигаретой и выпускает в потолок кольцо дыма, — никакого общения с другими девочками. Запомни, душа моя, на время моего отсутствия, ты — тень. Тебя не должно быть видно и слышно. Будешь привлекать внимание — накажу. И накажу так, что эти царапины тебе покажутся поощрением за слабый проступок.— Она замолчала, наблюдая за мной, словно хищник за добычей. Почему ее взгляд такой острый, словно она не смотрит, а мысленно режет на куски? — Будь тихой, покорной и не испорти мне настроение после проведенных выходных. — Легко говорить. Знала бы я что вообще портит ей настроение. В последнее время у меня ощущение, что только одно мое присутствие ее уже злит.
Почему Шольц запрещает мне общаться с другими девочками я не знаю, но это кажется мне даже странным запретом. Она никогда не ограничивала меня в социуме, никогда не изолировала от класса, только если не давала пересекаться со Стасей, но там были причины, а здесь? Спорить с ней точно нельзя, сейчас мне в целом хотелось только молчать и зарывшись в подушку, плакать, поэтому только киваю, продолжаю тереть пол. Осталось вроде немного, хотя и салфеток в пачке так же осталось не сильно большое количество. Надеюсь, за это женщина не решит наказать меня.
— Завтра же, как только я уеду, — продолжает Шольц и я заминаюсь, пытаясь понять все помыла или нет — ты займешься уроками. Я выпишу все на отдельный лист, все предметы и они все должны будут сделаны и сделаны идеально. — Она точно хочет меня повесить по приезде. Мало того, что я могу не успеть все сделать, так еще я не уверена в том, что могу сделать все правильно. Скорее даже уверена в том, что сделаю миллион ошибок за которые меня потом расстреляют. — И учти, душа моя, проверю лично по возвращении. За каждую ошибку я буду наказывать тебя. — Сглатываю, тут же громко всхлипывая и понимая, что роняю слезы на пол, от чего женщина хмурится и презрительно на меня смотрит. — Если я сейчас услышу еще один всхлип, то мы продолжим с тобой наказание на столе, только теперь сексуального характера. — Закрываю себе рот руками и борюсь с желанием затолкать себе в рот салфетки, чтобы точно не всхлипнуть. Если она решит сейчас заняться со мной сексом, то я от него же и умру.
— И последнее, — Шольц встает с дивана и подходит к столу, туша сигарету в пепельнице. Спасибо, что не об меня, так как два ожога все еще прекрасно помнят, как она сделала это пока я сидела у нее на коленях. Вздрагиваю от того, как она нависает надо мной и не перестаю мять в руках окровавленные салфетки. — Во время моего отсутствия за главную по части твоего поведения остается Анна Николаевна. Любое твое непослушание, отклонение от указанных мною правил она доложит мне и я накажу тебя за каждую провинность, за каждый лишний вздох. — Киваю, чувствуя, как меня почему-то трясет. Я уже не знаю что хуже: ее отсутствие или ее присутствие. — Ты поняла меня?
— Да. — Киваю, смотря в ее глубокие черные глаза и снова тихо всхлипываю, тут же получая по губам. — Я все поняла. — Решаю повторить, а Шольц в это время осматривает столешницу и пол, будто оценивает мою работу. Губы ужасно саднит, я чувствую запекшиеся ранки и новые, которые все еще кровят, чувствую как отекло лицо от пощечин, как продолжает кровить задница из-за новых ран и, походу, спина, хотя вроде бы Шольц по ней не била.
— В мой кабинет ни ногой, он будет заперт, здесь тебе понадобиться ничего не должно. — Киваю, а женщина вдруг берет откуда-то из-под стола мой рюкзак и открывает его, проверяя что там внутри. — Учебники и тетради все здесь, если чего-то не хватит, то можешь сходить в свою бывшую комнату и забрать остальное оттуда. — Как же больно было на слове «бывшая». Это моя комната, и она не бывшая, а самая настоящая. Там я жила со своими самыми лучшими подругами, которых теперь, к сожалению, больше никогда не увижу.
— Хватит лить слезы, душа моя, мне кажется, что это уже стало твоим хобби. — А мне кажется, что ее хобби стало бить меня и насиловать и я даже не знаю чье хобби хуже. Шольц закрывает рюкзак, от чего я почему-то вздрагиваю и чуть ли не прикрываюсь руками, будто боюсь нового удара. — Мне нужно собрать некоторые вещи, а так же разобраться с документами, так что ты пока будешь свободна на это время. — С этими словами она собирает со стола две бумажки, забирает из стола папку с файлами и просмотрев ее, довольно кивает, будто сама себе. Опять кого-то продала? — Скорее всего, это займет часа два или два с половиной. — Женщина ухмыляется и кивает в сторону двери. — Но я займу тебя на это время. Сходишь в ванну, смоешь с себя всю кровь, так как ты прекрасно знаешь, что я не потерплю грязь на кровати. — Грязь — это в смысле я вся или на мне?
Выйдя из кабинета, я даже почувствовала какое-то облегчение, будто внутри на меня ужасно давили стены. Всучив мне рюкзак, женщина только зачем-то осмотрела меня с ног до головы, а потом закрыла кабинет, убрав ключ в карман. Что она так заботится о том, чтобы за время ее отсутствия я туда не попала? Я туда добровольно вообще не пойду, а она думает буду гореть желанием взломать?
До ее комнаты мы дошли быстро, по пути встретив пару сотрудников и нескольких девочек моего возраста. Все стандартно затихали при виде директрисы и поздоровавшись, старались слиться со стеной, эти же не стали исключением. Мне даже как-то завидно им, они могут спокойно обойти Шольц стороной, обойтись приветствием, киванием головы и не будут видеть ее еще неделю или больше, а я вынуждена буквально жить с ней, быть рядом, под ней, постоянно терпеть издевательства. Я уже начинаю задумываться о том самом «списке отказников» и не постараться ли мне попасть туда? По крайней мере, так от меня Шольц отстанет и я буду жить спокойно, не отсвечивая. И тем более, Анна Николаевна говорила, что у меня есть все шансы попасть туда. От Шольц я все равно не получаю никакой ласки, так зачем мне вообще эта женщина? Пусть теряет интерес и отказывается.
— Иди в ванну. — Кивает женщина, как только мы заходим в комнату и кладет свои бумаги и папку на стол. — У тебя пятнадцать минут. — Она где-то таймер поставила? И почему ей всегда надо все делать четко по времени? Без опозданий, без осечек, задержек. Она буквально ходячее расписание. Интересно, если она сама выбивается из своего же графика, она себя наказывает или это будет исключением? — Можешь воспользоваться мылом, гелем для душа и в виде исключения моим шампунем, так как смотреть на твои волосы уже просто невыносимо. — Критикует Шольц и тут же проводит по моей голове рукой, впуская свои пальцы в мои волосы и тут же застревая в них, так как натыкается на клок. Дергаюсь от боли, а женщина только хмурится, все равно проведя пальцами до конца, как расческой и буквально разорвав мне пару прядей. — Расческа осталась в твоей комнате? — Киваю и женщина закатывает глаза, как будто бы я виновата в том, что не позаботилась об этом раньше. — Ясно, иди в ванну, а после займемся твоими волосами. — Откуда вдруг такая забота? Неужели на нее все-таки подействовали слова ее брата о нежности? — Нина, время пошло, чем дольше ты тут стоишь, тем меньше у тебя времени остается.
— Хорошо. — Киваю, направляясь в ванную комнату и вижу, как женщина провожает меня взглядом, будто ждет когда я сделаю что-то не так.
И на самом деле, я действительно могу накосячить. Во-первых, она не сказала можно ли мне пользоваться полотенцем или халатом, а обратно надевать свою грязную окровавленную одежду глупо, во-вторых, не сказала можно ли закрываться, можно ли мочить бинты в конце концов. Она явно хочет и дальше поиздеваться надо мной и ждет за что это еще можно сделать.
Задумчиво захожу в ванну и прикрыв дверь, смотрю на себя в зеркало. Волосы и правда выглядели очень плохо, как и я сама. Растрепана, избита, синяки под глазами от бесконечных слез и истерик, разбитые и искусанные губы, причем нижняя все еще кровила, в правом глазу лопнул сосуд из-за чего он был с красным пятном на белке. Морщусь от боли в заднице, причем даже не знаю от какой больше: внутренней от секса или внешней от ремня.
Аккуратно скидываю с себя пижаму, понимая, что она буквально пропитана кровью и оставляю ее на полу, чтобы ничего не запачкать вокруг. Залезаю в ванну и включаю душ, чувствуя, как на меня накатывает нереальная усталость. За последние несколько дней в моей жизни произошло столько событий, что хватило бы на написание целого романа или постановки драмы. Если бы я знала того, кто пишет сценарий для моей жизни, то точно убила бы не раздумывая, потому что моя жизнь не сравниться даже с адом и я такое точно не заслужила.
Смываю кровь с бедер, ягодиц, так же разводы на животе, ногах и руках. Было достаточно сложно не мочить забинтованную руку, тем более чувствуя, как она болит и почему-то пульсирует, но я старалась, понимая, что вряд ли мне ее перебинтуют в ближайшее время, как и спину. Рассматриваю разные флаконы и бутылочки, пытаясь понять что из этого шампунь, а что гели для душа и вздыхаю, читая названия, причем почти все не на русском.
В итоге обыска двух полок я нашла: две маски для волос, гель для душа с кокосом, два шампуня для окрашенных волос, один флакон кондиционера, соль для ванны с ароматом лаванды и соль с ароматом цитрусов, но уже для тела, простое розовое мыло, причем почти не использованное и скраб для тела манго и малина. Смотрю на все это и пытаюсь понять за использование чего меня убьют, а за что просто накажут. Если Шольц разрешила пользоваться гелем для душа, то логично взять тот, что с кокосом, а вот с шампунями было намного сложнее, ведь он был не один.
Взяв гель для душа, намыливаю им свои ноги, понимая, что они, походу, остались единственным не искалеченным участком моего тела, а так же одну руку. Чувствую приятный запах кокоса и пытаюсь понять почему я не чувствовала такого запаха от самой Шольц, если она должна этим пользоваться. Возможно, что он не такой сильный или она слишком много курит, что перебивает все запахом табака, а может пользуется слишком резкими духами. Взяв шампунь, где, на мой взгляд, содержимого осталось меньше, переворачиваю голову и волосы вперед, намыливая их и тщательно промывая, стараясь разорвать клоки, которые остались, чтобы не рвать их расческой.
Не знаю сколько я мылась, но по ощущениям, я провозилась дольше чем пятнадцать минут, хотя вроде Шольц не кричала на меня и не заходила с желанием поторопить, поэтому быстро выключаю воду и выхожу, чувствуя какие ноги ватные после теплого душа. Мне сейчас больше всего хочется просто лечь спать, хотя еще даже ужин не наступил и получить обезболивающее, чтобы всю ночь не плакать от жуткой боли, но похоже, об этом я могу только мечтать.
— Ты уложилась в последнюю минуту. — Слышу от Шольц, как только выхожу из ванны, причем сразу обращаю внимание на открытое окно, от чего в комнате стало ужасно прохладно, я бы даже сказала, что холодно. — Новый комплект одежды на кровати. — Проговаривает женщина, не отрываясь от заполнения чего-то у себя на столе и я киваю, вся дрожа от холода и боли. Она же специально открыла окно, чтобы мне было хуже, но зачем? Неужели ей так нравится надо мной издеваться даже пассивно, не прикладывая силу? Подхожу к кровати и взяв новую пижаму, натягиваю ее на себя, тут же чувствуя, как она прилипла к телу из-за того, что я нормально не вытерлась, ведь не знала можно ли мне это делать и каким полотенцем. — Сиди на кровати тихо, я занята. — Слышу от женщины и она тут же открывает папку, доставая оттуда какой-то файлик. — Возьми из рюкзака учебник по истории, географии, биологии или любой другой предмет, где нужно учить теорию и приступай. Будет меньше дел на выходные. — Шольц поворачивается на кресле ко мне лицом и осматривает с ног до головы. — Распределяй время грамотно. — Она ухмыляется и тут же протягивает мне расческу. — Вместе с учебой расчесывай свои волосы, когда они чуть подсохнут. — Подхожу к женщине и беру у нее из рук расческу, не понимая когда она успела сходить и за новым комплектом одежды, и за расческой. Видимо, пятнадцать минут для нее это достаточно много.
— Аделаида Юрьевна, а во сколько вы завтра уедете? — Подхожу к рюкзаку и достаю оттуда наугад учебник по истории, недовольно на него смотря.
— Рано, ты еще будешь спать. — Отрезает женщина и бросает взгляд на то, что я достала из рюкзака. — Параграфы семнадцать и восемнадцать. Приступай. — Она помнит наизусть мое домашнее задание? Я часто не помню даже что я делала пять минут назад, но допустим я всегда подозревала, что она не человек. Аккуратно заглядываю в ее документы и вижу какие-то бланки к заполнению, кроме того замечаю, что у нее на столе откуда-то образовался ее ноутбук на котором было тоже открыто что-то нужное в виде таблицы и какого-то документа. Наверное, она решила сделать что-то наперед, чтобы освободить себе выходные, но мне же это на руку, так как меня хотя бы не будут трогать некоторое время.
Иду обратно к кровати и залезаю на нее, сначала открывая учебник, а потом пытаясь аккуратно утроиться, пытаясь не задеть больную руку, спину и задницу. Мне кажется, что у меня уже не осталось неизувеченных мест, кроме ног и, возможно, следующее наказание, которое я за что-нибудь получу, это изменит.
Параграфы были скучные и нудные, читались сложно, а тем более в моем состоянии. Понимая, что мне нужно будет за два дня выучить таких несколько и по множеству предметов, я готова была уже разрыдаться и сразу сказать Шольц, чтобы она наказывала меня заранее, так как я просто не смогу это сделать и лишь опозорюсь.
Не знаю сколько прошло времени с момента моего выхода из ванны, но я успела прочесать волосы, сорок раз перечитать два параграфа и вынести из них ровно ничего и наконец взглянув на часы, поняла, что уже наступил ужин. Интересоваться у Шольц могу ли я на него пойти, мне было дико страшно, так что я просто продолжила читать расплывающиеся буквы, стараясь не шуметь даже перелистывая страницы. Она причем тоже заметила, что наступило время ужина и взглянув на меня только усмехнулась, снова вернувшись к работе. Как будто издевается, причем над собой тоже, ведь вряд ли она не проголодалась за полдня.
Я знала, что она тоже ест в столовой, но отдельно ото всех, причем и от детей, и от сотрудников, будто ей было неприятно, если кто-то видел, как она это делает или просто нравилось есть в одиночестве. Иногда она просила упаковать еду и оставить, чтобы потом забрать и съесть тогда, когда появлялось время, причем у себя в кабинете. Это я впервые увидела когда задержалась в столовой, так как разбила чашку и вытирала за собой после ухода всех девочек. Я не знаю с чем связана ее такая отрешенность от общества, но факт оставался фактом — она точно не любила людные места и предпочитала все делать одна: есть, спать, работать, существовать. Наверное, таких людей называют одиночками, но мне все равно не понятно как можно настолько сторониться общества, ведь человек социален и без людей ему сложно, но либо она не человек, либо исключение. К первому я почему-то склоняюсь с каждым днем все больше.
Не знаю в какой момент моего нахождения на кровати мне пришла такая странная идея, но в очередной раз перелистывая все те же страницы параграфа я остановилась и просто стала наблюдать за Шольц, слыша, как она быстро печатает что-то на ноутбуке и будто полностью погружена в это дело так, что не слышит и не видит то, что происходит рядом с ней или, по крайней мере, за ее спиной. Я чувствовала, как у меня все болит, причем, как снаружи, так и внутри, и вместе с этим приходило понимание, что если ночью меня захотят поиметь, то кроме боли я ничего не получу, а значит нужно было действовать на опережение, тем более мне ужасно хотелось есть, а если Шольц хочет, чтобы я заслужила еду, то нужно что-то предпринять, иначе я так и останусь голодная до самого утра.
Встаю с кровати и аккуратно подхожу к женщине сзади, пытаясь сделать это как можно более бесшумно, но почему-то Шольц сразу перестает печатать, боковым зрением, видимо, заметив меня. Подхожу совсем близко и наклоняюсь к ней, заглядывая в лицо и ее черные глаза, так пристально смотрящие на меня и видимо не совсем понимающие что я задумала и что делаю.
— Уже выучила? — Спрашивает женщина вместо вопроса о том что я творю, а я облизываю губы, чувствуя, как их саднит. — Нина, если ты готова, то берешь следующий учебник и обратно на кровать. И учти, я спрошу все дословно и если хоть что-то окажется невыученным, то пеняй на себя. — В душу закрадывается ужасный страх и я сглатываю, боясь, что сейчас она ударит меня за то, что я сделаю, но выдохнув, я целую ее в щеку, пытаясь сделать это как можно нежнее.
— Аделаида Юрьевна, вы же устали. — Снова целую ее и вижу, как она задумчиво смотрит на меня, будто пытаясь понять что я задумала, хотя кажется мне, что уже давно поняла и прочитала. — Я хочу помочь вам расслабиться. — Сглатываю от своей же фразы почему-то посчитав ее очень пошлой и обхожу ее кресло, видя, как она отъезжает от стола, закидывая ногу на ногу и смотря на меня как-то очень хитро. — Можно? — Показываю пальцем ей на брюки и надеюсь, что она поймет мой намек без прямых просьб, потому что это будет выше моих сил. Я хочу отлизать ей, чтобы она не трогала меня ночью и чтобы не засовывала в меня ничего лишнее, так как я этого просто не выдержу. Возможно, если у меня получится доставить ей удовольствие, она и на ужин меня отпустит, и ночью трогать не будет. Одним выстрелом двух зайцев убью, так сказать. Главное, чтобы после куни ей не пришло в голову продолжить и вот тогда я точно пропаду.
— Что ты хочешь? — Она спрашивает это своим привычным ледяным и строгим голосом, что я даже замираю, боясь, что меня сейчас вышвырнут, как котенка за шкирку, но снова показываю на ее брюки и немного помявшись встаю на колени, стараясь не шипеть от боли, пока делаю это. — Душа моя, неужели так сложно произнести это вслух? — Киваю, а она тут же смеется, от чего по коже пробегают мурашки и я сжимаюсь, слыша, как она расстёгивает ремень на своих брюках. — Начали за здравие, а закончили, как всегда, за упокой. — Протягивает женщина и тут же мне на шею набрасывают этот ремень, придвигая меня ближе к креслу и ногам женщины. — Неужели так боишься того, что я могу сделать с тобой этой ночью? — Шепчет Шольц, сверкая глазами и пристально смотря на меня. Знала, она все знала и прочитала, как я и думала. Я уже даже не удивляюсь, что меня читают, как открытую книгу для малышей, и только киваю на ее слова, кладя руку ей на бедро. — Посмотрим, как ты проявишь себя. — Тут же чувствую удар по руке и одергиваю ее, наблюдая за тем, как женщина стягивает с себя брюки. — Не трогай меня своими руками, сколько раз тебе об этом говорить? — Быстро киваю, боясь, что меня сейчас ударят и поджимаю губы, смотря на нижнее белье Шольц. Оно было правда красивым, в отличие от моего: черное и с кружевом, причем не могу быть уверена, что в этом удобно ходить, но смотрелось на ней оно точно эффектно, подчеркивая округлые бедра и упругую задницу. Наверное, Шольц точно занималась в детстве каким-то спортом или делает это до сих пор, так как для того, чтобы в сорок лет так выглядеть нужно приложить не мало сил. Женщина встает со стула и я оказываюсь почти четко на уровне ее промежности, только чуть ниже, так, что мне приходится выпрямиться, как струна, чтобы достать ее.
— Можно я сама? — Чувствую, как на моей шее туже утягивается ремень и женщина кивает, а я аккуратно запускаю пальцы под резинку ее нижнего белья, стягивая его до бедер. Ремень в этот момент почему-то натянулся еще сильнее, от чего я буквально начинаю задыхаться и тут же аккуратно провожу языком по ее промежности, надеясь, что она ослабит хватку. Чувствую, что она тут же дернулась, будто не ожидала этого и я снова провожу языком внутри, пытаясь достать до клитора.
— Будь медленней. — Слышу ее голос и киваю, продолжая работать языком.
Чувствую ее вкус, она как будто бы немного солоноватая, хотя это и не вызывает тошнотворный эффект. Проникаю в Шольц глубже, чувствуя, как ремень снова натягивается и обхватываю губами ее клитор. Надеюсь, ей приятно, по крайней мере, я сейчас готова на все, лишь бы ночью меня не трогали и сейчас отпустили поесть. Провожу языком вдоль всей промежности и снова проникаю глубже, стараясь двигаться медленно, но в определенном темпе.
Я даже стала входить во вкус, пока отлизывала ей. Это оказалось чем-то вроде игры, где ты должен повторять одни и те же действия, надеясь на конечный результат. Я двигалась влево, право, вверх и вниз, обхватывала ее клитор губами и посасывала его, создавая что-то наподобие вакуума. Я чувствовала когда ей было приятно и когда я находила нужную точку, я чувствовала как она натягивала ремень, будто управляя мной таким образом. Мне не было приятно, но почему-то я расслабилась, даже боль от недавней порки отошла на второй план и я просто погрузилась в процесс.
Чувствую, как снова натянулся ремень на моей шее и проникнув в Шольц, аккуратно ввожу язык внутрь и вытаскиваю его, как будто бы язык — это пальцы и мы на некоторое время поменялись ролями. Было сложно не брать ее за бедра и вовсе не трогать, я все время хотела прижаться сильнее или прижать ее, сжать ее ягодицы или провести руками по гладкой коже, но понимала, что делать это нельзя и я могу все испортить одними движением, поэтому просто продолжала работать языком. Я не знаю кончила она или нет, но в какой-то момент меня оторвали за ремень, как за поводок от нее и Шольц села обратно на кресло, тут же натянув на себя обратно нижнее белье. Вытираю рот от ее смазки и хлопаю глазами.
Сижу перед ней на коленях, пытаясь отдышаться и вижу, что она ухмыляется, смотря на меня сверху, будто я перед ней раб, а она госпожа. Если она не злится, то может быть она все же кончила?
— Иди поешь. — Кивает женщина и тут же притягивает меня к себе за ремень, впиваясь в губы. Шольц углубляет поцелуй, исследуя мой рот своим языком, а потом кусает меня за нижнюю губу, от чего я взвизгиваю и даже пытаюсь отдалиться, но она не позволяет, снова кусая меня и только тогда разъединяя поцелуй. — Жду тебя здесь через двадцать минут. — Киваю, а женщина снимает с моей шеи ремень, кладя его себе на колени.
— Спасибо. — Поднимаюсь с пола и иду к двери, попутно наблюдая за тем, как Шольц надевает на себя брюки, а потом вставляет в них ремень. Наверное, у меня на шее после него останется красная полоса, но я не жалею о том, что сделала. — Аделаида Юрьевна, — женщина отвлекается, поднимая на меня глаза и я сглатываю, боясь сказать то, что хотела. — вам понравилось? — Женщина смотрит на меня несколько секунд и только усмехается, показывая жестом идти и закрыть дверь.
На ужин я сходила достаточно быстро, ни с кем не переговариваясь по дороге и не останавливаясь. Я видела своих знакомых и даже одноклассников, которые все еще были в столовой, но села специально на отдаленный от всех столик, чтобы ни с кем не пересекаться и не добавить себе проблем. На ужин была гречка с мясом, салат из капусты, нарезанные помидоры и чай с лимоном. Я съела все, так как была ужасно голодная, кроме капусты, так как просто ненавижу ее в любом виде, будь она вареная, квашенная или тушеная. Не знаю сколько времени прошло, пока я ела, но Шольц мне ничего не сказала когда я пришла, а значит, я не опоздала. Сегодня вечером мне действительно несказанно везет, наверное, это судьба смиловалась за мои прошлые страдания.
Сев на кровать, я снова принялась читать параграфы учебника по истории, с трудом складывая предложения в единый текст. После всех тех событий, которые произошли со мной в течение дня, после куни и плотного ужина мне хотелось лечь и уснуть, а не учить какую-то историю. Наверное, знать ее действительно нужно и важно, но заниматься этим сейчас точно не хотелось.
Аккуратно ложусь на подушку, все еще держа перед собой учебник открытым и прикрываю глаза, чувствуя, что сейчас провалюсь в сон. Откладываю историю в сторону и делая вид, что заучиваю, чуть-чуть шевелю губами, как будто проговариваю текст с закрытыми глазами. Примерно через минут пять такого «заучивания» чувствую, как меня кто-то касается и тут же распахиваю глаза, понимая, что свет выключен.
— Я не сплю, я учу! — Кричу, подрываясь на кровати и тут же морщась от боли в спине и заднице. — Я правда учила, я помню. — Вижу, как на меня смотрит Шольц в пижаме и закатывает глаза, кивая на окно.
— Ты заснула три часа назад. — Оповещает меня женщина и тут же ложится рядом, укрываясь одеялом. Я опять пропустила когда она переодевалась, будто она специально переодевается всегда тогда, когда я не вижу. — Спи, завтра будешь учить, будем считать, что ты заслужила спокойную ночь сегодня своим проявлением инициативы. — Женщина тут же кладет руку мне на грудь и укладывает назад на кровать, а потом зачем-то наваливается сверху, впиваясь мне в губы. Пытаюсь ответить на этот поцелуй, но это больно и достаточно сложно, так как губы искусаны в кровь, а сама Шольц полностью доминирует. — Спокойной ночи, душа моя. — Шепчет она, тут же отворачиваясь от меня на бок и снова укрываясь одеялом.
— Спокойной ночи, Аделаида Юрьевна.
***
Проснулась я достаточно поздно, а точнее сначала часов в пять утра из-за того, что услышала какой-то шум. Но меня хватило только на то, чтобы открыть глаза, посмотреть на часы и заметить как Шольц что-то делает перед зеркалом. А потом в одиннадцать, когда уже никого в комнате не было, за окном было пасмурно, даже шел небольшой дождик, из-за чего в самом детском доме было так же мрачно и достаточно тихо. Вздыхаю и верчусь на кровати, чувствуя, как тело болит, но не так сильно как вчера и боль во влагалище и заднице вроде как тоже уменьшилась, но совсем не ушла. Рука по прежнему болела, но я заметила, что на ней были новые бинты, как и на моей спине. Непонимающе осматриваю себя и пытаюсь понять когда можно было это провернуть и во сколько разбудили бедную Анну Николаевну, чтобы она встала и перебинтовала меня пока я спала. Шольц все-таки совсем не жаль людей, их сон и отдых даже во время выходных. На месте врача я бы уезжала на выходные в город, чтобы меня никто не беспокоил, но женщина практически всегда оставалась здесь. У Анны Николаевны не было мужа или детей, не было домашних животных, поэтому ей некуда и не к кому было ехать, как и, как думала раньше, и Шольц. Вот только у директрисы оказалось, что есть брат, к тому же близнец, с которым она явно в близких отношениях, а у врача точно никого не было. Это я все знала от Стаси, пока мы еще нормально общались. Она всегда, пытаясь подружиться, рассказывала многое. И нужное, и ненужное, и то, что следовало бы хранить в секрете, но я почти все пропускала мимо ушей, а сейчас жалею, так как Стася на самом деле хранитель большой и часто очень важной информации, а так же знаний. С ней было действительно выгодно и нужно общаться, но сейчас мне это недоступно. Врач точно нажалуется Шольц на то, что я общаюсь с ее девочкой, вместо того, чтобы уроки делать, в этом я даже не сомневаюсь. Я даже почти уверена, что она все еще зла на меня за то, что я виновата в падении Стаси на пол в туалете и за то, что Стася дала мне обезболивающее. Не знаю, узнала ли об этом врач, но если да, то сказав Шольц, она подпишет мне смертный приговор. Поэтому все, что мне остается делать — это верить и надеяться, что Анна Николаевна не окажется полноценной стервой, сделав все, чтобы мне было плохо. Вздохнув, поднимаюсь с кровати и впервые за долгое время чувствую себя более-менее свободно. Прохожусь по комнате и улыбаюсь, понимая, что никто меня сегодня не будет насиловать, никто не будет бить, ругать, ставить условия и лимиты на походы в душ, я предоставлена сама себе на целых два дня. Спокойные ночи, дни без слез, без появления новых шрамов — в последнее время это все звучит, как мечта, а сегодня стало реальностью. На столе обнаруживаю бумажку с расписанными уроками и нарисованными пустыми квадратиками напротив них. Видимо, чтобы я помечала для себя то, что я выполнила галочками. Пробегаюсь глазами и понимаю, что успеть сделать это за выходные практически нереально. По крайней мере, если бы от меня требовались только письменные уроки, то все было бы возможно, но вместе с устными, я скорее в русалку превращусь, чем выучу все это. Смотрю на часы и понимая, что завтрак я проспала, откладываю бумажку в сторону и выхожу в коридор, озираясь по сторонам. За уроки можно сесть и после обеда, сейчас я просто хочу насладиться свободой и наконец-то погулять по корпусам без страха быть пойманной за шкирку и отправленной в кабинет на наказание. Не знаю что я буду делать, но пока мне для получения удовольствия достаточно просто побродить по коридорам без опаски. Спускаюсь вниз и выхожу на улицу, поежившись от холода. Все уже давно надели куртки или даже пальто, а я, как бедный родственник, иду в пижаме, но зато счастливая. Вижу трех девочек примерно двенадцатилетнего возраста, которые во что-то играют во дворе, прыгая в кучи листьев. Видимо, не одна я решила воспользоваться отсутствием директрисы и ничего не делать, отдыхая и просто наслаждаясь свободой. Захожу в учебный корпус, пока окончательно не замерзла и дохожу до доски новостей. Пробегаюсь глазами по расписанию, плакатам о выступлении в актовом зале нашего танцевального кружка с «танцем снежинок» к началу зимы, программе на декабрь и подготовке к Новому году. Как я и думала, с началом праздников у нас наступала традиционная приятная атмосфера с постоянными мероприятиями, мастер-классами и даже раздачей подарков. Взгляд невольно падает на выделенный красный лист и я снова вынужденно обращаю на него свое внимание: «Отказ». Просматриваю фамилии и имена девочек, а так же фотографии рядом с ними и замечаю знакомое лицо. Это была одна из моих одноклассниц и хоть я с ней и не была в хороших или дружеских отношениях, но знала ее. Я точно помню, что в прошлый раз ее здесь не было, значит она попала в него совсем недавно, возможно, даже вчера. На фотографии она улыбалась, но почему-то смотря на нее в этом списке сердце сжималось, будто что-то было не так, будто я знаю обо всем этом не до конца, упуская что-то очень важное. Пытаюсь отвлечься, отходя от стенда с объявлениями, но этот список не выходит из головы. Анна Николаевна сказала, что те, кто попали туда, просто лишаются возможности оказаться у кого-то девочкой, лишаются заботы и внимания, защиты, но у меня этого итак нет. Меня нужно защищать от моей же женщины, а не ей меня от кого-либо, так значит попади я в этот список и настанет свобода? Возвращаюсь к стенду и просматриваю девочек. Всего их было двенадцать. Я бы не сказала, что это много, но почему-то само существование этого списка и наличие в нем хотя бы одной девочки уже нагнетало атмосферу и говорило о том, что здесь что-то не так. Может сходить к врачу и узнать обо всем подробнее? Или спросить у Стаси? Она должна знать что это за список и как он работает на самом деле. — Новенькая? — Слышу голос сзади и пугаюсь, оглядываясь и замечая перед собой девочку, которая на вид была моя ровесница или даже старше. Откуда она тут появилась? — Что? — Непонимающе смотрю на нее и отхожу в сторону, когда она встает рядом со стендом, просматривая список в который я пялилась уже на протяжении получаса. — Только отказались от тебя, говорю? — Она облокачивается о стенд и он чуть пошатывается, а я мотаю головой. — Нет, я просто смотрела. — Пожимаю плечами и сглатываю. Я вроде бы видела эту девочку раньше в столовой, в коридорах, но никогда не общалась, да и сейчас не горю желанием, слишком она какая-то странная и резкая. — От меня не отказывались… — Протягиваю, видя, как она заметно помрачнела. — То есть ты чья-то или так, пока невинна? — Киваю на ее вопрос и надеюсь, что она не захочет узнать чья я, так как я не горю желанием рассказывать об этом первой встречной. Хотя, наверное, все итак скоро узнают чья я, так как Шольц не особо безызвестная личность. — А не ты ли та девчонка, которую директор избила на заднем дворе, когда другая из окна сиганула? — Сжимаю руки в кулаки, когда она напоминает мне про Катю и киваю, подтверждая ее догадки. — Ого, ну я тебя уважаю, пойти против директора не каждый может. Пусть это успехом и не увенчалось, — она надувает щеку и щелкает себя по ней пальцами, так, что получается достаточно смешной звук лопающегося пузыря — но зато ты показала, что не слабачка. — Спасибо. — Не знаю как на это реагировать и присаживаюсь на подоконник, чувствуя, что уже очень устала стоять. Я все еще ужасно слаба после всех избиений Шольц, поэтому долго стоять у меня не получается. — Саша. — Она протягивает мне руку и я пожимаю ее в ответ, не понимая как меня вообще занесло сюда, чтобы общаться с такой девочкой. Не то, чтобы я была против, просто по ощущениям, она была совсем не моим человеком и продолжать это мне не хотелось. — Нина. — Она одобрительно кивает и тут же тыкает пальцем на какую-то фотографию в списке отказников. — Это я. — Меня как будто током ударяет и я подрываюсь с места, смотря туда, куда она показывает: «Михайлова Александра, 17 лет». Пробегаюсь глазами по тексту и фотографии, а потом по ее лицу и так несколько раз, пока точно не удостоверяюсь, что она меня не обманывает. — Почему ты так пристально рассматривала этот список? — Она прищуривает глаза и склоняет голову на бок, будто начинает допрашивать меня и я пожимаю плечами. — Если не отказница. — Просто… так. — Сглатываю, а Саша снова щурит глаза, будто ей их слепит солнце или свет. — Просто я не знаю что это за список и мне было интересно кто сюда попадает и за что. — Поджимаю губы, а Саша недоверчиво смотрит на меня, а потом на свою фотку. — Ты не расскажешь? — Интересуюсь, понимая, что это мой шанс узнать все от первого лица. — Саш? — А сама как думаешь? — Она снова наезжает на меня, подходя ближе и я понимаю, что она выше меня на полголовы. — Неужели сложно сделать вывод из слова «отказники»? — Мотаю головой, а она ухмыляется, снова напирая. — Отказ, Нина, отказ это означает. Значит, что от девочки, которая занесена в этот список отказались те, кто лишил ее невинности и присвоил себе. — Это я знала, меня гораздо больше интересовало что теперь с ними. Они просто предоставлены сами себе? — И теперь мы ничейные, но при этом уже не целки. — Она разводит руками и смеется, причем так мерзко и гадко, что мне даже смех Шольц нравится больше, чем ее. — Сечешь? — Мотаю головой и снова сажусь на подоконник, понимая, что дальше отходить мне просто некуда, я упираюсь в окно. — Вы свободны? — Решаюсь уточнить и она тут же смеется снова мне в лицо, а мимо нас проходит какая-то девочка, тут же скрываясь в библиотеке. — Мы шлюхи, Нина. — Она складывает руку и костяшками пальцев стучит по моей голове. — Не дошло до сих пор? — Сглатываю и кажется начинаю что-то понимать. — Мы ничейные, а значит за нас некому нести ответственность и защищать от других, нас не присвоить себе, так как мы уже давно не целки и трахать нас может любой! — Она кричит это и тут же ударяет кулаком по стенду так, что он начинает шататься из стороны в сторону. — Любой, Нина. И мужик, и женщина, и охрана, и учителя, и директор, и врач. Все! Когда угодно, сколько угодно и как угодно. — Она вдруг начинает хрипеть и закашливается, отходя от меня в сторону. — И… — И, да, Нина, и это неизменно. — Она пожимает плечами и упирается в соседнюю от меня стену, смотря на меня как-то свысока. — Единственное спасение для нас — это если кто-то решит за свой счет восстановить нам целку, получит согласование с директрисой и присвоит себе, но зачем это делать, если можно взять когда захочется и делать все, что угодно?! — Она снова вскрикивает последнюю фразу и смеется. — Незачем, Нина. Я в этом списке уже год и за это время никто не захотел меня взять и никогда не захочет. — Постой, Саша, а почему от тебя отказались и кто? — Спрашиваю, видя, как та сразу нахмурилась и вдруг села на пол, облокотившись о стену. — Один мудак. — Процедила Саша, и в ее голосе послышалась горечь и какая-то ужасная неприязнь, но продолжать говорить она почему-то не спешила. — Понятней не стало, — Отвечаю ей, пытаясь проанализировать что только что узнала. — В моем понимании тут такие все. — Наш бывший учитель по физике. Вряд ли ты его знаешь, но все возможно. — Вздохнула Саша и как же тяжело она это сделала, будто выдохнув с этим весь свой запас кислорода. — Он совратил меня, влюбил меня в себя, говорил, что мир откроет, а я доверилась. — Она машет рукой и вдруг снова улыбается. — Забей, Нина, мне осталось три месяца до совершеннолетия и я уйду отсюда. — Она вдруг встает и снова подходя ко мне, наклоняясь и смотря как-то сочувствующе. — Я ведь… — Она обрывается, поворачивая голову и кого-то завидев, содрогается всем телом, будто по ней прошелся разряд тока. — Мне надо идти. — Смотрю туда, куда смотрит она и вижу, что в корпус входит какая-то женщина. — Потом поболтаем, если что моя комната двадцать вторая в корпусе «Б». — Вижу, как Саша срывается с места и буквально за секунду оказывается у другого конца здания, сворачивая направо. — Пытаюсь понять кто вошел и тут же признаю в этой женщине Анну Николаевну. Почему Саша ее так испугалась? Может у них какой-то конфликт? Пытаюсь слиться с подоконником и начинаю жалеть, что не умею так же быстро и ловко скрываться, как сделала это сейчас Саша, оставив меня одну буквально за несколько секунд. Вижу, как врач обратила на меня внимание, будто почувствовала мое присутствие или мой взгляд на себе и помахала мне рукой, быстро приближаясь. — Ну, приехали. — Проговариваю себе под нос и вспоминаю то, что Шольц оставила ее за себя, по крайней мере в том, чтобы она за мной присматривала. Вижу, как женщина подходит ко мне и поравнявшись, тут же начинает допрос. — Нина, ты что здесь делаешь? — Ее голос был ровный и спокойный, я бы даже сказала мелодичный, но я все равно чувствовала, что она мне не рада. Видимо, все еще злиться из-за ситуации со Стасей. — Разве ты не должна быть в комнате директора и делать уроки, которые она тебе написала? — А Шольц прямо все ей передала. И о бумажке, и о уроках, и о запретах моих тоже, скорее всего. Пожимаю плечами и быстро думаю что бы такое придумать, чтобы она не пожаловалась Шольц и что ей ответить. — Я вышла погулять и подышать свежим воздухом. — Ну, не придумала я ничего. Иногда лучше правда, чем ложь. Не знаю правда какой сейчас случай, но раз я ничего не придумала, может это знак? — Погулять? — Врач задумчиво осматривает меня и улыбается, будто поверила и осталась довольна таким ответом. — Вижу, ты уже пользуешься своей свободой, — усмехается женщина и я даже как-то смущаюсь от ее слов. Конечно, это было правдой, я действительно пользовалась свободой, но говорить это так прямо, да еще и с таким одобрительным тоном было странно в ее положении. Где нотации? Загон меня в спальню Шольц? Пристальное слежение за тем, как я выполняю строгий наказ директрисы о том, чтобы сделать все уроки до ее приезда? — Жаль только, что пользуешься, но не на максимум, Нина. — Женщина снова улыбается, а я непонимающе смотрю на нее, полностью сбитая с толку. Почему она ведет себя так странно? Будто под чем-то, честное слово. — Что вы имеете ввиду? — Хмурюсь и встаю с подоконника, чтобы она не возвышалась надо мной так сильно, иначе я чувствую себя совсем гномом. — Свобода — это не только прогуляться по коридору. Это выбор. Это возможность изменить свою жизнь. — Женщина кладет мне руку на плечо и начинает поглаживать. Она намекает на секс с ней что ли? Чтобы во время отсутствия директрисы я с ней переспала? Нет уж, даже не подумаю. Да даже если она за это мне обезболивающее пообещает, я все равно не пойду на это, зная, что Шольц как-нибудь, да узнает об измене и просто шкуру с меня спустит, а еще страшнее… откажется. — Я не понимаю ваших намеков, Анна Николаевна. — Пытаюсь говорить четко, но слышу, что голос предательски дрожит. — Уберите руку. — Второе слово получается с надрывом и женщина снова улыбается, стараясь это сделать по-доброму, но я вижу наигранность. Она точно меня соблазняет, но зачем ей это? Хочет отомстить Шольц? — Беги, Нина. — Неожиданно шепчет женщина и по моей коже тут же начинают бежать мурашки, как будто бы они услышали приказ врача и тут же начали выполнять его. — Беги отсюда. Используй свою свободу по-настоящему. — Может она заболела? У нее жар и она несет какаую-то дичь. — Я помогу тебе. — Она кивает и тут же осматривается по сторонам, спокойно переводя взгляд на меня и как бы показывая, что все в порядке, мы одни, нас никто не подслушивает и она говорит все на полном серьёзе. — Я прикрою тебя, дам деньги на первое время, подскажу дорогу. Ты должна выбраться отсюда, использовать тот шанс, который выпал сейчас. — Непонимающе смотрю на эту женщину и пытаюсь понять она шутит или говорит все искренне. — Я всего лишь желаю тебе спастись, как желала это тогда, когда хотела тебя сделать своей девочкой. Ты тогда противилась, не согласилась и во что это сейчас вылилось? — Она смотрит на меня своим обычным взглядом, а мне почему-то ужасно некомфортно, будто она давит на меня. — Если мы помедлим, то ты умрешь, такими темпами тебе осталось совсем немного, я это вижу и я не желаю тебе смерти. Ты хорошая девочка, Нина, и ты заслуживаешь жить. — Шоль… — Заминаюсь и смотрю на врача. — Аделаида Юрьевна поймает меня, пошлет за мной охрану, меня опять подстрелят какой-то отравой, а потом накажут. Я не хочу этого. — Мотаю головой, а на глазах почему-то появляются слезы. — Я не хочу снова избиение кнутом или, чтобы мне вырвали ногти, зубы… не хочу. — Ничего этого не случится в ее отсутствие, так как за тобой присматриваю я и пока я не подниму панику, никто не заметит твоей пропажи. У тебя будет ни час, ни два, а два полных дня на то, чтобы выбраться, дойти до полицейского участка и добиться перевода в другой детский дом. — Говорит женщина, а я всхлипываю, чувствуя, что абсолютно потеряна. Я не понимаю почему вдруг врач решила помочь мне, почему вдруг стала склонять к побегу. Может она правда хочет за что-то отомстить Шольц и лишить ее девочки? А даже если так, то почему я не могу этим воспользоваться и действительно лишить ее себя и спастись? — В чем вам выгода? — В ее словах действительно есть доля правды, но разве она не переживает за свое место? Ведь поставив Шольц, она подставит и себя. — Вы тоже пойдете, как соучастница, вас будут судить и посадят, если я расскажу всю правду. — Женщина тут же прислоняет мне палец к губам и улыбается. — Но ты не расскажешь всю правду, да? — Сглатываю, а женщина строго на меня смотрит. — Этот детский дом под руководством Аделаиды Юрьевны приобрел идеальную репутацию и стал одним из самых дисциплинированных, и с этим сложно поспорить. — Возможно, но дисциплина тут идеальная не из-за уважения руководства, а из-за страха перед ним. Шольц боятся, ее шугаются, перед ней преклоняются и все из-за дикого ужаса. — Почти каждый знает, что здесь применяются физические наказания, вот только никто не знает, кроме работников, что именно такие и такой силы. — И они должны об этом узнать, чтобы этот ад закрыли и тогда все спасутся. — Тебе лишь нужно будет сказать о том, что тебе не подходит эта система и тебе помогут перевестись. Полиция не любит возиться с сиротами, а особенно с беглянками. Им легче скинуть это на детские дома и, чтобы они разбирались, а значит перевода ты добьешься, при этом не пострадает никто другой. — Она ухмыляется, а я задумываюсь. — Но я хочу, чтобы директор понесла наказание, она этого заслуживает. — Анна Николаевна мотает головой, а я непонимающе смотрю на нее. — Ты же не глупая девочка, Нина, и должна понимать, что рассказав об Аделаиде Юрьевне, ты подставишь не только ее, но и меня. — Я это прекрасно понимаю и хочу это сделать. — Я помогу тебе только в том случае, если ты согласишься на мои условия, а нарушив их, я подставлю тебя, попросив своего знакомого психиатра оформить на тебя справку о невменяемости. Твои слова не станут слушать, а саму тебя с обострением положат в психиатрическую больницу. Этого хочешь, детка? — Мотаю головой, видя, как она серьезна и тут же врач снова улыбается. — Соглашайся и я помогу тебе. — Поможете? — Вскрикиваю, больше от шока и страха и тут же жалею об этом. — Вы наврали мне про список отказников. Там все совсем не так, как вы сказали. Вы соврали, а теперь говорите, что поможете. — Недоговорила. — Как будто поправляет меня женщина и кивает. — Да, ведь я не хотела тебя пугать раньше времени, чтобы ты не сбежала тогда, когда бы тебя поймали. — Я не хочу это признавать, но она права. Если бы она тогда сказала мне правду, я бы точно задумалась о побеге или о самоубийстве. Быть шлюхой по принуждению совсем не хочется. — Я ждала момент и он наступил, и вот теперь я могу помочь тебе, Нина. — Я… — Беги, Нина, тебе нужно отсюда бежать. — Она выжидающе смотрит на меня и я киваю на выдохе, стараясь не паниковать. — Я выведу тебя через забор по своему пропуску, провезу через лес и высажу, а дальше тебе придется бежать самой. — Киваю, и внимательно слушаю ее, впитывая каждое слово. — Если мы выедем через час, то ты успеешь добраться до темноты. Я дам тебе деньги на автобус или другой общественный транспорт. Твоя задача — перевод, ты поняла меня? — Да, я поняла. — Сглатываю ком в горле и сжимаю кулаки. — Я согласна.
